Чем глубже зима, тем острее ощущается нехватка продовольствия. Доставляемое через Казах, оно едва удовлетворяет армию, обозный путь долог, да еще в такую снежную зиму...
Пока не начнет действовать железная дорога, будет трудно, очень трудно. Но еще труднее вынести другое, от чего щемит сердце и против чего нет на свете никакого лекарства.
Со стороны Ширака и Вананда идут ужасные вести. Связи нет, но рассказы беженцев раскрывают страшную картину, которая никак не лучше массовой резни 1915 года и зверского уничтожения бакинских армян в 1918 году. В первые же дни, когда турецкие войска вошли в Александрополь, были убиты и бесследно пропали пять тысяч человек. В январе пятнадцать тысяч были отправлены в глубь Турции. Какой-то каменщик, чудом сбежавший из этой колонны, рассказывал: гнали пешком, кто отставал, расстреливали тут же, на месте. В окрестностях Эрзерума многие, не выдержав тяжелых работ, погибли от голода и болезней...
Колодцы Александрополя полны трупов с отрезанными головами. Из тридцати четырех сел уезда тридцать сожжены, население угнано. В четырех селах остались лишь голодающие женщины с голыми ребятишками, которые предпочли бы умереть, нежели подвергаться истязаниям, — аскеры врываются среди бела дня, насилуют, убивают...
В Александрополе исчез один аскер. Тут же арестовали десять юношей и потребовали пять тысяч золотых лир выкупа. Но где взять эти деньги. Из деревень угнали последнюю скотину, увезли даже семенное зерно...
Недавно ревком Армении вторично заявил турецкому главнокомандованию, что не признает договора, подписанного Александром Хатисовым 2 декабря, согласно которому самые плодородные земли Восточной Армении, до воины входившие в территорию России, переходили во владение Турции. Договор был подписан в момент, когда делегация Хатисова была лишена каких бы то ни было полномочий, и подписанные ею документы не могли иметь никакой правовой основы.
Но турецкое главнокомандование имеет свои расчеты, и любая попытка сопротивления жестоко подавляется.
Коммунисты Александрополя, освобожденные в ноябре из тюрем, пытались защитить народ от чужеземных захватчиков, но первыми стали жертвами насильников. В конце января, распустив созданный ими ревком, они направили письмо в правительство Советской Армении, полное отчаяния, отправив копию в Совет Народных Комиссаров России и в Коммунистический Интернационал. В этом письме описывались неслыханные зверства.
Переговоры не дали никаких результатов. Турецкие чинуши с льстивой улыбкой обещали «расследовать» и «наказать преступающих законы», а массовые истязания продолжаются. После бесплодных переговоров член ревкома Асканаз Мравян от имени наркомата иностранных дел Армении послал ноту протеста командующему Восточным фронтом Кязиму Карабекир-паше, копию в Баку — Орджоникидзе и в Москву — правительству Советской России. Этот протест, полный горького сарказма, обнажал подлое фарисейство палачей.
«В ваших нотах мы прочли красивые слова, свидетельствующие о дружественных чувствах командования Восточного фронта к армянскому народу, — писал Мравян. — Людей, и особенно победителей, судят не по словам, а по поступкам. Если бы рабоче-крестьянская Армения каждый день, каждый час не слышала стоны умирающих армян в армянских районах, насильственно захваченных вашими войсками, если бы дым и пепел десятков разоренных сел не доходил бы до нас, если бы не было всех этих зверств, рабоче-крестьянская Армения имела бы больше оснований искрение радоваться столь красиво звучащим словам...»
Чичерин поспешно запросил Орджоникидзе — предъявлено ли туркам вторичное требование о немедленном уходе из Александрополя. «Мы придаем этому очень большое значение», — сообщил он.
Только что получен из Анкары ответ министра иностранных дел Бекир Самибея на протест Александра Бекзадяна, наркома иностранных дел Армении, против бесчинств, совершенных в Александрополе.
Самибей превзошел даже Кязима Карабекира. Александропольский договор несет не насилие, а справедливость, настаивает он, его претворение необходимо, чтобы «утвердить на Кавказе мир». Это своего рода новая угроза, вероломный намек на то, что война Турции против Советской Армении еще не кончена... Константинопольские газеты пишут, что и новое турецкое правительство продолжает по отношению к Закавказью политику Энвера...
Лютый февраль в этом году в Армении. Тяжелое ожидание и маленькая надежда — что скоро наступит весна, сломается лед...
И неожиданно солнце прорезает черные тучи, нависшие над вершиной Арагаца. Из Лори приходят радостные вести: армянские крестьяне подняли знамя восстания против меньшевистской Грузии, а грузинские большевики, в свою очередь, наступают с юга, вместе с частями Красной Армии.
Железная дорога откроется, турки отступят под натиском Красной Армии — думает теперь каждый армянин.
Так оно и происходит на самом деле. На станции Садахлы три тысячи грузинских солдат присоединились к армянским крестьянам и водрузили там красное знамя Третьего Интернационала. Из Санаина пришла телеграмма: восставшие в честь победы приготовили подарок трудящимся Армении — два захваченных паровоза, цистерну нефти, семь мешков чая, теплое белье и сельскохозяйственные орудия...
Все это, ликуя, сообщил Агаси Арменаку и Ахавни, явившимся к нему в Центральный Комитет.
После этого они втроем направляются к дому в Третьем Безымянном переулке.
Мастер Ованес разжигал печку. Приход товарищей Гукаса и их слова согрели комнату куда больше, нежели дровишки, которые он только что подложил в печку.
— Берите все, что вам нужно, — говорит мастер Ованес немного погодя, узнав, зачем они пришли.
— Отец, коли останусь жив, своими руками открою памятник Гукасу, — говорит Агаси на прощание.
Дом Африкова никогда не видел такого скопления молодежи. Старенькие брюки, выцветшие, неказистые платья, помятые кепки и разбитая обувь совершенно не вязались с богатым убранством комнаты, с нарисованными маслом пейзажами на потолке, с камином, выложенным из изразцов кровавого цвета, с бархатными пурпурными гардинами на окнах, с полированными, красного дерева столом и креслами... К песне присоединяются мощные аккорды фортепиано. Играет Забел — она когда-то брала уроки музыки у мадам Бланш Байрамян. И хотя ее не приняли в комсомол, она приходит в клуб как сочувствующая.
Гремит особняк Африкова, с опаской смотрят с фасада каменного дома закованные в цепи быки.
Явился наборщик Вазген вместе со своим учеником. Он сейчас «руководящий товарищ» в районе, на родине Аршавира, и у него нет свободной минуты, так же как и у его ученика: Аршавир разъезжает по селам и организует повсюду ячейки.
На возвышении, служащем сценой, показалась Ахавни.
— Товарищи! — раздается ее слабый голос. — Мы решили собрать в клубе все, что осталось от Гукаса...
Ахавни сошла со сцены, остановилась возле увеличенного портрета, висевшего на стене:
— Тут ему шесть лет, другого мы не нашли.
Агаси рассказывает, как они, по совету товарища Мартика, разорвали все свои фотографии.
— В восемнадцатом году в Агулисе, когда проводилась перепись населения, мы сфотографировались, — говорит Вазген, — я знаю одного человека, у которого есть этот снимок, он обещал найти его.
— Вот книги Гукаса, — открывая большой шкаф, показывает Ахавни. — Эти он привез из Баку, он тогда только оправился от тифа, — в руках у нее тяжелые тома Брэма.
Товарищи перелистывают «Жизнь животных», внимательно перечитывают строчки, возле которых Гукас делал пометки карандашом.
— Это тоже из Баку, — тяжелые книги в переплете под общим названием «Промышленность и техника».
Нуник, в черной кожаной куртке, с коротко остриженными волосами, смотрит на «новеньких». Как святыню берут они в руки книги Гукаса — «Манифест» на немецком, подаренный ему Срапионом Патрикяном, брошюру Ленина в голубой обложке «Государство и революция», полученную из Москвы товарищем Степой, книги, которые Гукас приобрел сам. Много их: Гаакэ, «Зарождение животного мира», толстый том «Мироздание», который когда-то фигурировал на уроке господина Саркиса, наконец, Абовян, «Раны Армении», Налбандян, «Земледелие», потрепанный роман Мурацана «Геворк Марзпетуни»...
Ахавни вынимает еще книги. Каждая из них знакома Нуник. «Жизнь и смерть, сочинение Сабатье», Сокольский «Антропология», «Химия повседневной жизни» доктора Феликса Аренса в переводе на русский язык, «История Земного Шара» Неймайера, Рубакин, «В мире тайн и чудес» — брошюра, напечатанная в Москве в 1919 году на простой бумаге. Гукас очень любил ее...
Из рук в руки переходят книги. На многих страницах остались следы беспокойной руки владельца — красным, синим, зеленым, фиолетовым карандашами, тонкие и толстые линии, замечания на полях и сколько вопросов и восклицательных знаков!..
Есть тут также Фламмарион, Менделеев, «Волны в бесконечном океане эфира», Отто Вайнигер, «Половая жизнь»... Эту книгу Гукас не показывал ей, задумывается Нуник. А вот и Уэллс, «Машина времени», они читали ее вместе.
Нуник отвернула лицо, отошла в уголок, встала перед окном. Постояла немного, вернулась.
— Это тоже от Гукаса, — говорит Ахавни. Она держит книгу в белой обложке с тиснеными золотыми буквами, написанную Луначарским по просьбе поэта Акопа Акопяна.
— Эта книжка сначала вышла на армянском языке, а потом уже на русском, — с гордостью сообщила Ахавни, — Гукас подарил ее мне.
«А мою не просили, «Двенадцать» Блока, — думает Нуник. — Почему?.. Пожалели? Зря!..»
Она заметила лежащие на столе карманные часы, которые были у Гукаса до последней минуты его жизни, и почувствовала прилив мужества и гордости за своего друга.
— Этот раненый бинокль, — Ахавни откинула красное полотно, на бархатной подушке посередине стола лежал бинокль без футляра, с оторванным боком, — имеет свою историю. В тысяча девятьсот четырнадцатом году, когда Арменак выезжал из Каира, один французский моряк подарил его ему на память. Не так ли?..
— Да, звали его Гастон, был машинистом на корабле, — говорит Арменак. Стоя у стола, он молча разглядывает потускневший бинокль.
— В восемнадцатом году Арменак подарил его Гукасу, когда он ушел в горы... И в мае прошлого года он был в руках Гукаса... Потом...
Голос Ахавни дрогнул, Аршавир, припав к Арменаку, плачет навзрыд, как ребенок; Вазген обнял его за плечи...
Нуник облокотилась о шкаф. Она слушает, видит все это, но не плачет — и сама удивляется себе: окаменело ее сердце, высохли все слезы...
Вошел товарищ Мушег. После освобождения из Ереванской тюрьмы он не поехал в Дилижан, остался работать здесь, в отделе народного образования, вместе с Сергеем Аркадьевичем Варданяном. Наконец осуществилась его мечта: он может открыто обучать пению... Второй раз заходит он в комсомольский клуб, сегодня он принес в подарок комсомольцам новые песни.
Хор поспешно собирается на сцене. Для руководителя хора не осталось места, он садится за пианино, играет, напевая, подымается на стул и раскидывает руки:
— Поем!
Эту песню никто из них еще не слышал. Она прибыла из красной России, и в ней говорилось об их жизни...
Не прошло и десяти минут — и снова грохочет особняк Африкова...
Со страхом взирают с потолка летящие амуры с ангельскими крылышками...
А с улицы доносится:
— Агаси, Арменак, Вазген, скорее в Центральный Комитет... Пусть никто не уходит, мобилизация!..
— Аршавир, пошли со мной, — говорит Агаси.
На углу Докторской улицы повстречали Гаюш. Она только что вернулась из деревни.
— Я протестую, — обратилась она к Агаси, — кто выпустил господина Хикара?
— Ревком, — ответил Агаси, — распоряжение товарища Касьяна. Против него нет прямых улик...
— Улик?! Какие там еще улики? Разве он не сам сдал золото?
— И в учителях нехватка, — проговорил Агаси как-то неуверенно и печально, и Гаюш догадалась: освобождение господина Хикара и ему не по душе.
— И ты не протестовал? — разочарованно спросила Гаюш.
— Протестовал, — не скрыл Агаси. — Но большинством голосов...
— Ладно, увидите, что я еще сделаю, — погрозила Гаюш и побежала к Каравансарайской улице.
— Гаюш! Гаюш! — крикнул ей вслед Агаси, но она даже не обернулась.
Зашагали по Астафяну.
— Вчера я обратился к наркому, — сказал Арменак, читая мысли Агаси, — молодежь не может примириться с инспекторами-дашнаками... За что же мы тогда боролись?..
— Старых педагогов нельзя сменить одним только декретом, — повторила Ахавни слова наркома. — В таком случае нам придется закрыть и действующие школы, а мы собираемся открывать новые...
Агаси же согласен с Гаюш. Он не сказал ей, что говорил про нее Касьян: «Верно, благородная девушка... и тем не менее нужно предать ее суду за самоуправство...»
Председатель ревкома в последнее время часто повторяет эти слова. В сегодняшней газете еще раз написал: «Партийный билет накладывает на нас тысячи обязательств и не дает нам особых прав, никаких привилегий...» Это верно, конечно...
Вошли в здание Центрального Комитета. Агаси решил — надо сегодня же разыскать Гаюш, серьезно поговорить с ней, серьезно и... по-дружески, да...
Агаси, взяв с собой Аршавира, пустился в путь верхом. В жизни ему только раз пришлось сесть на лошадь, еще когда он вместе с дядей отправился в паломничество в храм Святого Карапета. А сейчас надо преодолеть большое расстояние. В качестве уполномоченного Центрального Комитета он едет к берегам Севана. Возможно, надо будет свернуть с шоссе, ехать по проселочным дорогам, и тут нет ничего лучше, чем конь...
В Канакере задержались лишь на минутку. Дурные вести пришли с гор — там показались вооруженные отряды, у них пулеметы, даже пушка... А вчера к вечеру здесь объявилась Гаюш, работник реквизкома. В амбаре одного богача она обнаружила триста пудов пшеницы, отправила их в город, а сама направилась в глухие села.
Крупные капли дождя ударили по лицу.
Они пришпорили коней.
— Не угодила бы она им в лапы, живьем съедят, — сказал Аршавир.
— Касьян требует предать ее суду, — отозвался Агаси с грустью.
— Кого?..
Агаси не назвал имени девушки. Молча ехали рядом, а в мыслях у обоих — она, эта девушка, «буйная голова», как прозвали ее в Канакере.
Агаси взглянул на Аршавира. Да, не так все просто, как им казалось до того, как они взяли власть.
Падают крупные дождевые капли на дорожную пыль. Поднялся сильный ветер, — может, рассеет тучи, очистит небо...
Этой ночью Арменак дежурит. Большая комната, выходящая на Астафян, стала складом оружия. На столе и на подоконниках лежат револьверы, груды патронов.
Арменак сидит за столом в пальто, застегнутом на все пуговицы, и в кепке, надвинутой на самые уши; холодно, старые газеты, которыми отапливали жестяную печурку, кончились.
Вошел его товарищ в черной епанче, заменявший Амаяка, который все еще находился в Баку, взял книгу на русском языке, лежавшую перед Арменаком, и прочел громко:
— Георг Вильгельм Фридрих Гегель, «Энциклопедии философских наук, часть первая. Логика, 1861 г.»... Подходящее время для этого, ничего не скажешь...
Арменак взглянул на него со сдержанным укором.
— Ленин в сибирской ссылке изучал диалектику, Карл Либкнехт написал в тюрьме свои спартаковские письма, — сказал он серьезно.
— Я направляюсь в Норк, буду чуть повыше церкви, — сказал юноша в епанче и стал накладывать в карман патроны.
Арменак, не отрываясь от книги, кивнул. «Противоречие — вот что движет миром, и смешно говорить, будто...»
Арменак мысленно переводит на французский русские слова. Этот философ сложнее и труднее Гераклита Темного, философия его беспредельна, как океан, и человек, не умеющий плавать, может утонуть, погибнуть в пучине.
В какую-то минуту его задумчивый взгляд упал на груду патронов, наваленных на столе... Противоречие — источник движения, его внутренний двигатель, первоначальный стимул...
Ночь. В скалах, над норкскими садами, засел отряд. Кроме Арменака, все вооружены. Арменак шагает взад-вперед, засунув руки в карманы пальто, в один из них он кое-как втиснул увесистый том Гегеля. В прошлый вечер не явились в университет Везирян — новый лектор по политэкономии, и лектор по исторической географии Лисициан. Лишь товарищ Гюли перед несколькими студентами-энтузиастами с пылом излагал закон единства противоречий. Арменак восстанавливает в памяти услышанное и шагает, шагает взад-вперед возле скалы. Пока не наступит утро, пока свет не рассеет тьму.
Сильные порывы ветра донесли издали:
— Абаран, Абаран[83]...
Арменак остановился возле товарища в епанче.
— Это их пароль?
— Они войдут в город.
— Не думаю, — возразил Арменак, — они хотят посеять панику, надо сохранять спокойствие.
Несколько парней, стоявших за скалой, взяли в руки ружья.
— Мне не верится, что они предпримут серьезные действия, — снова заговорил Арменак.
— Абаран, Абаран, — зловеще раздается с противоположной стороны.
Уже за полночь. Ветер продувает насквозь. Здесь, в горах, земля очень холодная, деревенеют ноги. Сумрак стелется над горной равниной, наползая в ущелье Норка. По правую и левую сторону от Йоркской возвышенности идет перестрелка. А тут спокойно. Что делать, куда идти, вправо, к Айгестану, или влево, к подножию Канакера?..
Дано распоряжение — без приказа не покидать позиций.
В Комиссариате просвещения всю ночь дежурят Ахавни и поэт Чаренц. Чаренца вызвали. Ахавни ходит из угла в угол, прислушиваясь к рассказу рассыльного Аветиса из Эрзерума, о том, как он спасся во время резни 1915 года.
Позвали и Ахавни.
Немного погодя она подымается вместе с энергичным молодым человеком в кожаной куртке на верхний этаж того самого дома на Астафяне, где недавно размещалась «миссия Леграна».
— Даже не заперта, — подосадовал молодой человек и стволом тяжелого парабеллума толкнул полуоткрытую дверь.
Председатель ревкома, видимо разбуженный уличным шумом, одевался. Он сильно замерз, и зубная боль не давала всю ночь покоя.
— Сергей Иванович, поторапливайтесь, уходим из города. — скорее приказывает, нежели сообщает смуглый молодой человек, пришедший с Ахавни.
Касьян растерянно смотрит на него.
— Это невозможно... — бормочет он, — соотношение социальных сил явно невыгодное для них, особенно после лорийского восстания, — говорит он, застегивая на ходу рубашку.
— Нам некогда рассуждать, Сергей Иванович, можем опоздать, — слышит Ахавни, стоя за дверью, и входит в комнату.
Надев пиджак, Касьян выходит на балкон.
— Идите в комнату, Сергей Иванович, шальная пуля может... — тянет его за руку Ахавни, повторяя то, что недавно слышала от других.
Спускаясь по ступенькам, он все не может успокоиться:
— Врацян дал слово чести, что никакого сопротивления не будет, а сейчас сбежал...
Накинув одеяло, Касьяна посадили в фаэтон. Проезжают мимо Английского сада. Совсем близко слышны выстрелы.
— Они уже здесь?
— В тюрьме, — пояснил молодой человек, — ночью военный трибунал вынес приговор — расстрелять Амзо-пашу.
— Расстрел?.. — Касьян вытащил руки из-под одеяла.
— Они подняли на нас оружие, Сергей Иванович, сейчас не до игры.
— Да, но... расстрел в этот час?!.
На железнодорожной станции — оживление, в товарные вагоны грузят какие-то ящики. Здесь распоряжается Серго Мартикян.
Неожиданный взрыв заглушает на минуту голоса, и по ту сторону рельсов, в пятнадцати шагах, взлетает к небу облако пыли и грязи.
— Обстреливают столицу!.. — в гневе восклицает Касьян.
Сбросив одеяло на ближайший ящик и позабыв о болезни, он зашагал по перрону.
В доме садовладельца Седрака всю ноль не сомкнули глаз. Свистят пули, проносятся над плоской кровлей, врезаются в стены.
Уже рассвело. Седа вышла во двор. С неба, подернутого туманом, падают, кружась, снежинки. Отсюда ясно видна толстая стена соседского сада, выходящего на Астафян. Огромного роста красноармеец поднимает на плече пулемет и устанавливает его на стене. Потом сам взбирается и начинает строчить из пулемета.
Седа с надеждой смотрит на бойца. Шум перестрелки, доносящийся с улицы, оглушителен. Девушка закрывает руками уши, потом разжимает. Большие черные глаза сейчас глядят бесстрашно на храброго пулеметчика. Установив пулемет на перекрестке улиц, он закрыл дорогу к центру города. А на Астафяне беспрестанная пальба...
— Да здравствует Советская власть!.. — громко кричит пулеметчик в наступившей тишине. И падает грудью на пулемет.
Лучи солнца скользят по стене, золотя бритую голову бойца.
Седа вбегает в комнату.
— Убили!
— Тише... Мама... — шепчет Марго. — Плохо с сердцем.
Стрельба постепенно удаляется в нижние кварталы.
Уже за полдень явился Седрак; он был у соседа, советовался.
— Вставайте, сию минуту...
Глухими улочками он провел дочерей до Зараби-хана и оставил у своей родственницы. В случае опасности они должны спрятаться в старинном тайнике.
Он уже выходил со двора, когда Марго догнала его:
— Я еду в Эчмиадзин, отец.
— Эчмиадзин? — Лицо Седрака потемнело. — Смута как раз там и началась...
— Сейчас! — заявила Марго. Она не смотрела на отца.
Седрак понял: возражать нет смысла. Марго не ребенок, учительница, и если в такой страшный день она решилась на это, стало быть... на то есть причины.
Марго и правда всю ночь провела в размышлениях. Третий день, как уехал ее друг, отец его просил послать весточку, а о нем ни слуху ни духу...
— Ведь опасно... — только произнес Седрак.
Марго поспешно направилась к бульвару, где находилась стоянка фаэтонов. Оставалось одно: поехать вместе с дочерью. Не отпускать же ее одну! Но уже на Зангинском мосту им приказали вернуться. Седрак запротестовал.
— Я к вашей войне непричастен, — рассердился он, — дом мой в Эчмиадзине без надзора.
Проехали кордон. Когда наконец добрались до Эчмиадзина, было уже темно. Поехали прямо к Матенадарану. Марго была уверена: в это тревожное время Левон ни на минуту не покидает его.
Они подъезжали к воротам, когда выстрелы, раздавшиеся рядом, вспугнули коней, они встали на дыбы и помчались. С трудом спрыгнув с фаэтона, Марго побежала к Матенадарану. Густой мрак, окутавший все вокруг, не мешает ей: здесь все ей так хорошо знакомо. Марго не слышит мольбу отца, который едва поспевает за ней.
Во дворе Матенадарана мужчины с черными лицами, опьяненные кровью, вставляют наганы в кобуру, бормочут ругательства. Под фонарями в остроконечных клобуках стоят монахи... Шатаясь, к Марго подходит пьяный хулиган. Но она не замечает его... Лихорадочно ищет глазами... И вдруг видит Левона, навзничь лежащего в луже крови.
— Что вы наделали!.. — раздирающе кричит Марго.
Монахи, один, второй, третий, точно черные призраки, удаляются во мгле. Подбегает отец, как лев, спасающий своего детеныша, хватает ее, уводит подальше от беды.
В полночь, будучи уже у себя в эчмиадзинском доме, Седрак от местного врача узнал, что произошло здесь. Ученый географ-арменовед вернулся из Еревана в Матенадаран. Когда ночью маузеристы, спустившиеся с Абарана, пытались ворваться в Матенадаран, он вместе со своими товарищами открыл огонь. Маузеристы схватили его и повели в тюрьму. Кто-то из монахов предал его: он, мол, безбожник, красный комиссар, захватил богатства храма. Вечером его вывели и расстреляли...
Через три дня садовладелец Седрак снова перевез дочь в Ереван. Там все еще продолжалась смута. Повсюду облавы, заходили и к ним, расспрашивали, чуть ли не довели до разрыва сердца его супругу.
Седрак счел благоразумным увезти Марго к младшим дочерям, там, ему казалось, более безопасно.
С поникшей головой, в полном отчаянии возвращался он домой из Зараби-хана. И вдруг остановился: посредине Астафяна четверо здоровенных мужчин, трое из них с маузерами в руках, вели девушку, худенькую, бледную. Садовладелец Седрак растерянно смотрел на них.
— Вах! — вырвался стон из его груди. Это ведь дочь попечителя Гарсевава, Нуник, подружка его средней дочери, много раз она была у них в доме.
Шествие остановилось непонятно почему, — может, для того, чтобы Седрак как следует разглядел девушку? Нет, тут что-то другое. Снизу подходит группа гимназистов. Они поют известную патриотическую песню, которую и сам Седрак пел в детстве, слова ее приписывают Микаэлу Налбандяну. На тротуаре гимназистов приветствует тучный преподаватель латинского языка, которого Седрак знал еще по Эчмиадзину. И Седрак вспоминает строфу песни, которую поют гимназисты:
Пусть погибнет Турция...
Но что это? Заменили слова? Вместо «Турция» говорят...
«Ой! — думает Седрак, — что они делают...»
Если и знал что-то твердо садовладелец Седрак, так это то, что в дни горестных испытаний, каждый раз, когда над головой армян повисал турецкий ятаган, дверь спасения открывалась со стороны России. Что же сейчас орут эти: «Пусть погибнет Россия»?..
«Ой! — повторяет мысленно Седрак. — Очуметь можно от всего этого!» — и со злостью смотрит на гимназистов. Впереди шагает парень, читавший как-то на утреннике в женской гимназии стихотворение Тютчева на русском языке...
— Сукины сыны! — обругал их Седрак и повернулся к девушке. Нуник тоже смотрит на гимназистов, на Керовбе Севачеряна. Севачерян и его товарищи замолкли.
Нуник повели дальше. Из соседней улицы вышла еще одна группа, двое вооруженных вели мужчину. Седрак, повидавший немало на своем веку, не смог сдержать удивления: опять вели знакомого, — он приходил к ним домой с Левоном Лисицианом, заместитель инспектора мужской гимназии, бывший в плену в Германии. Вспомнил, как его зовут: господин Карапет Мелик-Оганджанян, в последнее время он был редактором советской военной газеты.
— Молодцы, молодцы! — с насмешкой обратился заместитель инспектора к своим питомцам.
Севачерян опустил голову, остальные отвернулись.
— Иди, я твою... — смачно выругавшись, стражники повели учителя.
С тяжелым сердцем Седрак добрался до дому. Поговорил с женой, увидел, что она места себе не находит. Взял корзину и направился к Кантару, — может, чего раздобудет, девочки сидят голодные.
Спускаясь по Астафяну, он опять остановился: со стороны бульвара вели юношу, который ему очень нравился. Это из-за него его младшая, Седа, летом удрала в горы.
Седрак схватился за сердце. Что же происходит в этом городе?!.
Арменака повели к «Дому дашнакцутюн». Седрак так и замер, не отрывая взгляда от двери, которая шумно захлопнулась за юношей. Повели его, и ничего нельзя было сделать, повели, чтобы загубить... И Седрак, садовладелец Седрак, плакавший в своей жизни лишь раз, на могиле матери, сейчас стоял беспомощный, бессильный, и слезы текли по его лицу.
— Уводят... разумных, понятливых уводят, чтобы с толпою баранов бесчинствовать, — твердил он самому себе в какой-то исступленной ярости, так неожиданно нахлынувшей на него; теперь только он сообразил, что и сам он — частица этого народа, этого несчастного стада без пастыря.
Арменака ввели в комнату. Там было много народу — юноши из приютов, рабочие, солдаты, интеллигенты. Их всех привели сюда, или подозревая в причастности к коммунистам, или как «сочувствующих».
Через несколько минут открылась дверь и вошел отец Агаси. В выцветшем зеленоватом пальто, в узких брюках, он казался более высоким, чем был на самом деле. Поведя вокруг усталыми глазами, он едва слышно произнес:
— Ребятишек пособрали?.. — Арменак только сейчас догадался: среди сирот здесь были и те, кто учился у Гевонда-ага в школе, где он был инспектором.
К нему подошел паренек с ампутированной рукой, вступивший в комсомол недавно, в декабре, и поинтересовался:
— Где Агаси?
— Мне это известно не больше, чем тебе, — ответил учитель Гевонд и замолчал.
Арменак знал, где Агаси. Он был абсолютно уверен, что Агаси на свободе, и это было сейчас утешением для него, так нелепо угодившего в ловушку.