Понедельник. Утро. В просторной комнате за большим столом собралась молодежь. Человек десять, даже больше. Есть два стула, но «законные владельцы» тоже на ногах, оба пишут что-то карандашом.
Хотя Арменак и пишет стоя, почерк у него такой же четкий, как тогда, пять лет назад, когда, по заданию Ваана Терьяна, он писал в епархиальной школе сочинение «С места рождения на родину».
Арменак уже не ученик, и другое пишет он сейчас.
«Баку, Совету молодежи Востока», — пишет, думает, снова пишет.
Рядом с Арменаком стоят радист Тико и громко читает каждое слово. А Амаяк Варданян тут же переводит текст на русский.
Седа тоже здесь; прерывая радиста, она выкрикивает своим звонким голоском:
— «Красные стяги Коммунистической революции реют со всех сторон нашего прекрасного Закавказья». Хорошо!
— Не хорошо... — возразил Арменак и, стерев последние слова, написал: «повсюду над Закавказьем».
Приветственное письмо готово.
Подписываются вдвоем: «Председатель оргбюро комсомола Армении Арменак Будагян, секретарь Амаяк Варданян».
Опустив письмо в «почтовый ящик», Тико вбегает в комнату и кричит с порога:
— Что сейчас делаем, европеец?
Никого больше не удивляет эта кличка, которой в последнее время наградили Арменака. Среди товарищей он выделяется не только интеллектуальным развитием, но и благовоспитанными манерами и европейской одеждой. И сейчас, когда все парни одеты в помятые брюки и блузы, на нем отутюженный, ладно сшитый костюм, из нагрудного кармана выглядывает костяная расческа. Аккуратно повязанный галстук, гладко причесанные волосы. И ботинки начищены до блеска, хотя калош у него нет, а на ереванских улицах чего-чего, а грязи предостаточно.
Громко шаркая ногами, входит юноша крепкого сложения и, бросив черную епанчу на окно, подходит к товарищам.
— Что нового, Гугуш? — спросил Арменак.
Гугуш с грохотом пододвинул к себе стул и, усевшись, кинул на стол брошюру на русском языке: «Комсомол в борьбе с разрухой».
— Принес? — обрадовался Амаяк Варданян. И, раскрыв брошюру, воскликнул: — Вот: «На смену старшим, в борьбе уставшим!»
— Я иду из нашего села, организовал там ячейку! — прервал чтение появившийся на пороге Аршавир и торжественно положил на стол список.
Вошел и Гюли — это он перевел на армянский язык призыв «На смену старшим, в борьбе уставшим!».
— Ну что, приняли? Прошло через ваш суд? — Громкий его смех заполнил комнату.
Молодежь с удивлением и симпатией глядела на этого человека, который радовался как ребенок, хотя особого повода и не было.
— Ну, что вы делаете? — спросил он, насмеявшись вдоволь.
Арменак стал рассказывать, Амаяк и Гугуш дополняли.
— Сегодня написали уездным комитетам, — не торопясь рассказывал Арменак, — пусть представят смету на расходы по политпросвещению в отделы образования уездных ревкомов...
— А клуб у вас есть, хотя бы в Ереване? — спросил Гюли. И пообещал помочь, чтобы занятия в еще не существующем клубе проходили интересно.
Едва он попрощался, как все вышли на улицу. Да, пока нет клуба, политпросвещение — мертвое слово...
В Городской думе, где разместился уездный ревком Еревана, Сергея Аркадьевича Варданяна, на которого было возложено дело просвещения, не было.
Всей группой направились в школу. Она находилась рядом, на углу Назаровской и Каравансарайской.
Сергей Аркадьевич был в Александровской гимназии. В учительскую вошли как к себе домой, хотя только Седа и ее сестра учились в этой школе...
За столом сидели несколько человек.
Арменак попросил извинения, что помешал им, и сообщил цель прихода.
— Знаю, зачем вы пришли, — с теплой улыбкой сказал Сергей Аркадьевич. — Сделаем что-нибудь. Если бы даже город весь был перевернут вверх дном, и тогда отыскали бы какое-нибудь помещение для комсомольского клуба. Подождите немного, скоро пойдем. Мы тут беседуем о школе, — сказал он торжественно. — Мы должны возродить ее. Сначала школу, а потом клуб... Садитесь, подумаем вместе, одна голова хорошо, две лучше, — пригласил он молодежь, не замечая недовольного взгляда инспектрисы.
— Иди сюда, — учительница русского языка барышня Марго посадила Ахавни рядом с собой.
Арменаку тоже предложили стул. Остальным пришлось стоять под окнами.
В школе дела плохи: дров нет, тетрадей нет, учебников мало, да и те изрядно уже обтрепались.
По мнению инспектрисы, говорить о занятиях преждевременно. Пусть ревком сначала «придумает что-нибудь».
Сергей Аркадьевич слушает понурив голову, глубокие морщины избороздили лоб.
— Господин Сократ Тюросян служит у вас, я встретил его имя в списках учителей. Какой он ведет предмет? — вдруг поинтересовался он.
— Армянский язык, — сообщила Евгения Минаевна.
— Так записано, — заметил Хаммалбашян, бросив украдкой взгляд в сторону инспектрисы.
— Что и говорить, почетный педагог, — вставила Марго.
— Гм... — процедил сквозь зубы Сергей Аркадьевич. — Ладно, вернемся, как говорят, к нашим баранам. Хотите знать, что думает ревком? — обратился он к инспектрисе. — Пожалуйста. Каждая школа должна стать очагом просвещения со своими нравственными устоями... Вы скажете, что ничего из этого не выйдет, пока еще много невежд...
— Под сенью моего учебного заведения подобных личностей никогда не было, господин представитель уездного ревкома, извините, не знаю, каков ваш титул, — сказала Евгения Минаевна, и злорадная улыбка сверкнула в ее темных глазах.
Сердце Арменака сжалось. Вновь он почувствовал ненависть к этой самодовольной женщине — как и полтора года назад, в тот летний день, когда она запретила девочкам ходить в кружок по философии и искусству. Взгляд Сергея Аркадьевича, полный сдержанной насмешки, остановился на лице инспектрисы. Он заговорил спокойно, с достоинством:
— Вполне возможно. Я говорил не о вашем заведении... — Подумав, добавил: — Ну, я не поклонник ораторствования и не для того явился к вам, чтобы выдавать соблазнительные обещания. Да, время трудное, ребятишки так долго были лишены радостей жизни, что сердца их огрубели. Первейший долг педагога — смягчить эти сердца, изгнать из них уродующее влияние окружения. Речь идет, скажу просто, о маузеризме... Вы не находите?
— Конечно, конечно! — поспешил воскликнуть Хикар Хаммалбашян.
Черные глаза инспектрисы тут же пронзили его молнией.
— Да, именно поэтому я и затеял разговор об учителях, — продолжал Сергей Аркадьевич. — Нужны искренние люди, честные в своих помыслах, воспитатели с богатым интеллектом. Вы спросите, откуда взять таких... Несомненно, откроем и учительскую школу, но первоочередная задача — ликвидировать неграмотность масс...
— Справедливо! Армянские учителя всегда шли навстречу жаждущим света крестьянам и рабочим и делились с ними по мере возможности своими знаниями, — торжественно заявил учитель армянского языка, черноусый молодой человек, окончивший Эчмиадзинскую семинарию.
Сергей Аркадьевич, кивнув, принялся читать лежащее перед ним на столе расписание уроков.
— Ну, религии, понятно, здесь не место... — пробормотал он. — Еще французская революция отделила школу от церкви...
Арменак, Аршавир, девушки почувствовали гордость: в их забастовке в 1917 году это было одним из главных требований. А теперь Сергей Аркадьевич от имени только что созданной Советской власти объявляет этот вопрос решенным.
Евгения Минаевна на сей раз не возражает.
— В эти часы вместо закона божия пусть в школе раздаются звуки песен...
— У нас нет учителя музыки, товарищ Варданян, — вмешалась барышня Марго.
— Мой помощник, Мушег, — показал на окно Сергей Аркадьевич, — кажется, он ждет во дворе, — согласен бесплатно вести занятия. У него высшее музыкальное образование, может, вы слышали... Эти юнцы тоже вам помогут, верно?..
— Эта наша школа, товарищ Варданян, мы здесь учимся! — крикнула Седа из угла.
— Ах ты озорница! — погрозила пальцем инспектриса Седе. — Умная девочка, Сергей Аркадьевич, но, когда распускается сирень, частенько не ходит на уроки. — Седа выбежала из комнаты. — А сестра у нас учительница.
Строгое выражение исчезло с лица инспектрисы. Она бросила взгляд, полный самодовольства, на барышню Марго, покрасневшую за сестру, на Сергея Аркадьевича, который, откинувшись на спинку стула, положил руки на стол, словно хотел обнять каждого, как любящий попечитель.
— Ну, коли вы так преданы своей школе и ничего не жалеете для нее, пойдемте подумаем о вашем клубе, — сказал Варданян и, поклонившись учителям, взял свою палку.
Они выходили со двора, когда их нагнал Хикар Хаммалбашян.
— Господин Варданян, — остановил он уездного комиссара по образованию, — на пару слов, лично. — Сергей Аркадьевич, не выпуская руки Арменака, замедлил шаги. — Я бы хотел, чтобы вы правильно поняли... Моя служба этому злосчастному режиму может быть рассмотрена как плод случайных ошибок... При всех обстоятельствах у меня не было эгоистических мотивов, я руководствовался лишь моральными критериями. Наконец, человеческое существо — грешное дитя. Верной службой я должен искупить...
Сергей Аркадьевич, опираясь на палку, наклонив вперед тяжелую голову, молча слушал.
Подобострастная улыбка заиграла в желтоватых глазах Хаммалбашяна.
— Вас обижают? — с трудом проговорил Сергей Аркадьевич.
— Нет, нет, совсем не обижают, — поспешно возразил Хаммалбашян.
Арменак почему-то разозлился:
— Это недостойно человека... уподобляться пресмыкающемуся... недостойно!
— Пошли, — сказал Варданян, отвернувшись от господина Хикара.
Арменак высвободил руку, прошел вперед и тут же почувствовал: глаза Седы, полные преданности, ищут его взгляда.
Седа взяла Арменака под руку и прильнула к нему, даже не стесняясь Сергея Аркадьевича, прошептала с волнением:
— Хорошо ты сделал, он лицемерный Яго. Марго так говорит...
Сергей Аркадьевич посмотрел налево, потом направо и, подумав немного, зашагал вверх. На углу Тархановской улицы он перебросился несколькими словами со стоявшим у дверей младшим Африковым и, проведя спутников к соседней Малярской улице, остановился у двухэтажного дома из черного туфа.
Они вошли внутрь. Второй этаж здания был свободен.
— Подойдет вам под клуб? — спросил Сергей Аркадьевич, и его густой голос отдался эхом, как в глубокой пещере.
— Подойдет, да еще как! — воскликнул Аршавир.
Сергей Аркадьевич направился в Центральный Комитет, захватив с собой Арменака. Остальные тут же приступили к делу.
Весть моментально распространилась, стали собираться ребята. Несколько парней, взяв топоры и заступы, под руководством радиста Тико принялись ломать стену между двумя комнатами. Другие выносили ведрами известку и штукатурку.
Тем временем Ахавни, Нуник и Седа отправились в дом известного в городе психиатра.
— Вы человек одинокий, на что вам все это добро? А мы организуем клуб, молодежь будет собираться, чтоб культурно проводить время, но у нас совершенно нет мебели, — спокойно объясняет Ахавни.
Психиатр — образованный и уравновешенный человек, кстати, в парламенте был в оппозиции к правительству.
Он окидывает прощальным взглядом столы и шкафы, изготовленные из отменного красного дерева, потом мягкие, покрытые чехлами кресла, на которых сидят барышни. Девушки произвели на него благоприятное впечатление. Хозяин дома знаком с семьей одной из них, в свое время знал также отца Нуник. Он догадался: именно Нуник привела их сюда.
— Пусть будет так, как пожелают ваши сердца, — сказал он наконец, — я с радостью пойду навстречу вашему прекрасному начинанию, человек я одинокий, обойдусь малым...
Теперь Нуник и Седа, взяв веники, ведра и тряпки, подметают и моют клуб, а ребята с величайшей осторожностью тащат на своих плечах мебель психиатра, которая с сегодняшнего дня стала общественным достоянием.
Девушки подметали землю у ворот, когда пришел Арменак. Он остановился и принялся глядеть вверх, словно не замечая их.
Нуник и Седа тоже взглянули туда: оказывается, на консолях фасада здания — закованные в цепи бычьи головы...
— Для чего они? — спросила Седа.
— Аляповатая декорация, — сказал Арменак, и девушка, довольная, улыбнулась: только Арменак может объяснить любое загадочное явление.
Поднялись на верхний этаж.
— Нравится? — спросила Седа, проведя товарища по комнатам, словно она сама выстроила это здание и обставила богатой мебелью.
Арменак молчит, лишь нежно сжимает руку девушки, и Седа чувствует, что он доволен, очень доволен ею в эту минуту. И ей больше ничего не нужно.
— А музыкальные инструменты есть у нас? — спрашивает наконец Арменак, скорее себя, нежели девушек.
— Ребята собирают, принесут у кого что есть.
А Седа, прибежав домой, впервые потребовала, как взрослая:
— Отец, нам нужен граммофон, мы открываем клуб комсомола, и ты приходи...
Последние слова несколько смягчают насупившего было брови садовладельца Седрака. Его толстые пальцы спокойно поглаживают густые усы; что ж, хорошо, что молодежь от него не открещивается...
— Послушай, доченька, какой же я комсомол? — шутит он.
Поздний вечер. После тяжелого трудового дня товарищи собрались за большим столом у Нуник. Тихо поет самовар, много лет назад привезенный из Варшавы. Хотя Арменака нет, пришли две дочери садовладельца Седрака. Они предупредили мать, что этот вечер проведут у Нуник.
Здесь Аршавир и Тико. Здесь Амаяк Варданян. На ногах у него солдатские обмотки. Он совсем не похож на прошлогоднего гимназиста.
Наборщик Вазген сидит во главе стола, положив свою тяжелую руку на слабые плечи товарища Мартика. Этот немолодой уже человек, обремененный столькими заботами в наркомате снабжения, в государственной казне, в «бюро субботников», проводит здесь вечерние часы вместе с молодежью. Он сидит на тахте возле матери Нуник, накинувшей на плечи шерстяную шаль. В руках у нее эмалированный чайник, что теперь единственный источник тепла, — зима, снег, а топлива в доме нет. Нуник поставила на стол большую тарелку с грецкими орехами, которые Аршавир привез из деревни, и сейчас разливает чай. Пьют чай с сахарином, одну чашку, вторую, третью. Орехи разбивают маленьким молоточком — и течет беседа.
В прошлый раз товарищ Мартик рассказал о Степане Шаумяне, Амаяк — о том, что видел и слышал в Баку и в Москве, какой простодушный, прямой человек Серго Орджоникидзе, о съезде народов Востока, где собравшиеся со всех концов земли люди проявили горячую заинтересованность в том, чтобы армяне жили независимо на своей древней родине. Позже, в Москве, пришел к ним на съезд сам Ленин. Простой, скромный, мудрый, он начал весело смеяться, когда услышал их спор: как им называться — «Коммунистический союз молодежи» или «Союз коммунистической молодежи»?
Потом Нуник читала книгу на английском языке, принесенную Амаяком, и тут же переводила ее. Автор книги находился в Петрограде в 1917 году и очень интересно описывал, как случилось «все это».
Затаив дыхание слушают девушки Амаяка, а вместе с ними и мать Нуник, о том, как по дороге из Баку в Москву их поезд подвергся нападению, и Джон Рид под градом пуль пошел драться с бандитами и невредимым вернулся назад. А через две недели после этого заболел в Москве тифом...
— Жена его, Луиза, приехала из Нью-Йорка, он совершенно не ожидал и так был рад ей. «В каком ты виде», — говорила Луиза: одежда его совсем пообносилась, а новую он не брал, ничего он не хотел для себя, говорил, рабочие тоже не имеют... Я обойдусь, говорил, я видел кое-что похуже... В самом деле, чего только он не перенес в афинской тюрьме...
— За день до болезни мы пошли в Большой театр на оперу «Князь Игорь»... Замечательный театр. Он мне сказал: «Болит голова, не знаю отчего». Утром не встал. Таял у нас на глазах, лекарства не могли достать... Не верил он, совершенно не верил, что может умереть, до последней минуты... Мы тоже...
Очень печален сейчас Амаяк, глаза потускнели. Никто не видел его таким. Вероятно, очень был привязан к этому благородному американцу.
— Гроб его стоял в зале Дома Союзов, — продолжал он. — Шел снег, когда мы двинулись на Красную площадь... много товарищей выступало... Там мы и похоронили его...
Только рассвело, Аршавир будит Седу, которая, обнявшись с сестрой, спит на тахте Нуник.
— Вставайте быстрее — и в дорогу.
В корыте вода замерзла, хорошо, что осталось немного в самоваре.
— Умылись, как кошки, — говорит Седа, вытирая лицо. — А это тебе, — передает она Манушак кружку воды.
Пока девушки одевались, Аршавир разобрал граммофон. Отделил от деревянного ящика трубу и спрятал ее в полотняный мешок, затем аккуратно положил в зеленую металлическую коробку и, не найдя более удобного места, взял под мышку. Поручив девушкам коробку с пластинками, взял граммофон, и они пустились в дорогу.
Сойдя с поезда, Аршавир еще верст семь-восемь вез своих друзей на арбе, пока они не остановились перед воротами его дома. Занеся в дом граммофон, он возвратился вместе с матерью.
— А это наши девушки...
— Заходите, родные, — со слезами радости на глазах приглашает гостей маленькая слабенькая женщина.
— Целый рой муравьев, — кивает Аршавир в сторону сестричек и брата, которые возились по углам комнаты, цепляясь за материнский подол.
Седа и Манушак вместе с «роем муравьев» с удовольствием поели пшеничной каши, которую принесла мать.
Спустя некоторое время Аршавир вытащил сиреневую трубу и передал Седе, а сам взял граммофон.
Медленно проходят они по селу, и, хотя зверский холод, как говорят местные жители, Аршавир то и дело отстает от друзей и вступает в беседу со всеми, кто встречается на пути, будь то молодой или старый.
Из открытых дверей комнаты выливается бас великого русского певца, а во всех лачугах говорят о сыне учителя, который даже был «подполь» и перед новой властью в почете, а сейчас из города с ним девушки приехали, «образованные, красивые».
Граммофон уже замолк, а мужчины идут и идут с детьми, заполняют комнату, где расположился Аршавир со своими подругами. Приходят в меховых папахах, в глазах любопытство, нетерпение.
— Ну, поставь эту музыку, послушаем, — говорит какой-то солдат, вернувшийся с германской войны.
Аршавир снова ставит пластинку, и снова село заполняет бас Шаляпина.
Дым самосада, загустев, выедает глаза. Аршавир крутит ручку. Девушки с почтением смотрят на своего товарища.
— Сейчас. — Черная пластинка крутится быстрее, в центре, в зеленом кружке, лицо певца теряет очертания, мембрана опускается, и вдруг...
Ужасный грохот! Голуби переполошились, теленок сорвался с привязи и, топча маленьких ребятишек, кинулся прочь; бурая корова мычит от страха не переставая. Какой-то парнишка заплакал.
— Эта штука называется граммофоном, — снова щеголяет познаниями солдат. И снова гремит мощный голос, пригибая людей к земле, — и каждый, если бы не боялся сойти за труса, тотчас оставил бы эту комнату и убежал от этого громового голоса, от этого безумного человека, который поет, невидимый...
Аршавир поднял мембрану. Все — и он, и девушки — облегченно вздохнули.
Отобрал другую пластинку, показал Седе.
— Сейчас из наших песен... Да, ни Бетховен, ни Мефистофель Шаляпина здесь не пройдут...
— «У студеного родника»...
Песня звучит мягко и тихо. Взгляды людей тоже смягчились.
Седа стала подпевать. У нее сильный голос, она поет громко, заглушая даже голос певицы.
Простые, ясные песни сменяют друг друга, родные, понятные.
Как сладко поет певец: «Всадник спускается с гор», и девушки ждут — вот придет, предстанет желанный всадник...
Аршавир с ликованием оглядывается вокруг: радостно сейчас в этой мрачной лачуге. Даже старик, сидящий на тахте, — говорят, ему сто лет, — опершись на свою палку, покачивается в такт песне: «Нежная, маленькая яр...»
Аршавир, как опытный психолог, управляет настроенном своих односельчан: то веселит их, то печалит.
По берегам Аракса
Блуждаю я, брожу...
На сей раз Манушак подпевает певице. Оживление исчезло. Поникли папахи. Один крестьянин с густой бородой то и дело поднимает голову, бросает на юную певицу взгляд, полный почтения, и снова опускает ее.
Аршавир смотрит на свою подругу, словно впервые видит ее...
Песня кончилась, Мануш отошла в сторону.
Мужчины закашлялись, но не от табачного дыма. Давно их горло привыкло к едкому самосаду и к грубой газетной бумаге. Эти незлобивые, тоскующие по песне люди хотели кашлем заглушить волнение, подступившее к сердцу. Кто знает, какие воспоминания и думы пробудила эта горестная песня! Опять растерзана родимая земля, унижен народ, враг вторгся в Карс, Александрополь...
Аршавир поднялся. Именно об этом говорит он: власть переменилась, верно, но хлеба нет, нефти нет, мануфактуры нет, пользоваться железной дорогой невозможно.
— Из Баку прислали полтора миллиона аршин мануфактуры...
Здесь хорошо знают, что такое мануфактура, и Аршавир подчеркивает это слово, добавляя: «и пятьсот гросс пряжи». Что такое «гросс», никто не знает, но догадываются: много, наверное.
— На шесть месяцев лекарств для полуторамиллионного населения, — продолжает сын учителя.
Лекарства, — папахи одобрительно поднимаются и опускаются, — болезни душат... Еще чего? «Семьсот пудов газетной бумаги». Хорошо, пусть и это будет, газеты весточку какую-нибудь принесут, к тому же нет бумаги, чтобы свернуть цигарку...
Затем Аршавир говорит самое главное — это он приберег на конец.
— С Северного Кавказа отправили двести пятьдесят тысяч пудов хлеба и будут присылать каждый месяц, но...
Но американцы посоветовали грузинам воздержаться, не разрешать транзит. Аршавир поясняет: не хотят, чтобы пшеница России пришла в Армению, боятся, что вместе с пшеницей на их землю ступит большевизм.
— И без этого пришел, — вставляет солдат, вернувшийся из Германии.
— Сейчас положение тяжелое, — признается юноша, правдивый, как его отец.
Наркомат снабжения отпустил служащим Еревана 42 пуда и 31 с половиной фунта хлеба — все, что имеется. Новое правительство, так же как этот парень, ничего не скрывает от народа. И каждый прикидывает в уме: сколько же приходится на человека и можно ли прожить на это...
— И у Красной Армии нет продуктов, — не скрывает Аршавир. Взяв заботы государства на свои плечи, он отчитывается перед односельчанами. — Красная Армия, остановившая вторжение османцев, спасшая народ, стоявший на краю гибели, сама без хлеба...
— Все, что можем, отдадим. Кто должен принимать? — спрашивает солдат.
Аршавир поясняет: уполномоченный по снабжению. Уполномоченный из бакинских рабочих, много лет был другом Степана Шаумяна.
— Поможем, — говорит старик, сидящий на тахте, — пока Ленин не поспеет нам на подмогу.
— Уполномоченный по снабжению находится сейчас в реквизкоме, — сообщили Аршавиру в здании Айкоопа.
Подводы покатились мимо бульвара, проехали телеграф, остановились на Губернской, перед длинным низеньким строением с десятью окнами, выходящими на улицу.
Это и есть реквизком.
Аршавир вошел внутрь. Чего только не было в узком и длинном зале: одежда, домашняя утварь, мешки с фасолью и зерном, драгоценности... Склад охраняли двое часовых — армянин и русский.
— Где товарищ Мартик? — спросил Аршавир.
Часовые не знали.
Он прошел вперед. В глубине зала, за столом, работали четыре человека. Аршавир подошел, повторил свой вопрос.
— Видимо, там, — ответил один, сидевший к нему спиной, и повернулся с бумагами в руке. — Аршавир! — воскликнул он радостно.
Аршавир застыл в растерянности. Это был Павлик — в коричневой кожаной куртке, в кожаной кепке.
— Что ты тут делаешь?
— Должностное лицо мы, реквизитор, — подмигнул Павлик весело, как всегда. — Реквизитор — инквизитор, инквизитор — реквизитор-джан! — и, отдав Аршавиру честь, направился к двери.
Все рассмеялись, только Аршавир оставался серьезным, чуть не спросил: с чего это он здесь, может ли быть чистым на руку сын торговца солью Маркоса, — но промолчал. Вспомнил он, как вел себя Павлик, когда записывались в добровольцы, не прошло и полутора месяцев с тех пор... Аршавир вошел в смежную комнату.
— Товарищ Мартик пошел к Касьяну, — сказали ему.
Аршавир поднялся по мраморным ступенькам и вошел в комнату председателя ревкома, находившуюся на втором этаже.
Человек семь-восемь, сидя за столом, о чем-то горячо спорили.
Аршавир подошел, встал рядом с товарищем Мартиком, тот не заметил его. Бойкий юрист говорил бегло, гладко, то и дело употребляя латинские термины. Он разъяснял, какая, с правовой точки зрения, разница между «реквизицией» и «конфискацией».
Аршавир наклонился, шепнул что-то на ухо товарищу Мартику.
— Молодцы, хорошо сделали. Подожди немного, — сказал он, прислушиваясь к разгорающемуся спору.
Сейчас говорил сам Саркис Касьян. Конечно, он понимает разницу между реквизицией и конфискацией, но ни одно из этих мероприятий не находит приемлемым. И без того армянского крестьянина уже тошнит от всяких насильнических поборов...
«Хороший человек председатель ревкома», — не раздумывая долго, определил Аршавир.
Что говорит товарищ Мартик? Он говорит: мы отвечаем за снабжение. Приводит цифры, те же, что и он, Аршавир, называл крестьянам: 42 пуда 3 ½ фунта... Сергей Иванович слушает, наморщив широкий лоб.
Снова выступает адвокат — реквизиция, другого пути нет.
Сергей Иванович сообщает: договорились с командованием, отряды Великанова идут через Абаран в Лори, это немного облегчит положение.
Адвокат рассказывает: из дома, находящегося по соседству с домом Сократа Тюросяна, вытащили тридцать мешков отличной пшеницы. Когда хозяина приперли к стенке, — а человек он бедный, жалкий, — откуда у тебя столько пшеницы, он признался: сосед спрятал у меня, а сам поехал в Тифлис. Вот так все они позапрятали. Обыск и реквизиция — настаивает адвокат.
Председатель ревкома тем не менее против применения «насилия как формы государственной политики при решения экономических вопросов», именно тут простой человек должен почувствовать отличие от старых порядков. Разве нельзя рассчитывать на добровольное пожертвование? Что думают по этому поводу товарищи? Не даст ли это положительных результатов?
Товарищ Мартик повернулся к Аршавиру:
— Вот молодежь попробовала. Говоришь, собрали?
Аршавир сообщил: пшеницы, правда, нет, но привезли орехи, кишмиш, горох, чечевицу, вино...
— Вино? — удивился председатель ревкома.
— Да, Сергей Иванович, вино, — сказал Аршавир, смутившись. — Одну бочку. Хороший человек принес, сказал: ничего другого у меня нет, берите. А что нам было делать, не могли же мы вернуть ему?
— Нет, нет, конечно, — согласился председатель ревкома. — А что еще?
— Сушеные абрикосы, рис...
— Даже рис... молодцы, молодцы! — похвалил он. — А кто вас отправил, Будагян?
— Нет, Сергей Иванович, Арменак не знает, мы пошли сами. Ночью я сказал Амаяку, а он мне: хорошо придумал... Пошли втроем. Я, Седа и Манушак. — Аршавир покраснел: как ему объяснить, кто такие Седа и Манушак? Сказал прямо: — Комсомолки, их только что приняли. — И добавил: — Они и пели, хорошие у них голоса...
— Как, как? — приставил ладонь к уху председатель ревкома, словно это была совершенно невозможная вещь — у девушек хорошие голоса!
— Сердца их смягчились, — продолжал, растрогавшись, Аршавир. — Я рассказал им, что у войск нет продуктов, служащим за неделю было роздано сорок два пуда тридцать один с половиной фунта. — Аршавир почувствовал на своем плече легкую худую руку товарища Мартика. — Сказали: поможем — и сами принесли, принесли по доброй воле...
— Молодцы, вот верный путь! — воодушевился Саркис Касьян. — Надо обратиться к сердцу народа, к его совести, к разуму... Реквизировать в исключительных случаях, когда дело имеете со злобными людьми, укрывателями, спекулянтами, а конфискацию — только в случаях украденного и ограбленного имущества, только так, — обратился к адвокату.
Адвокат строго, но с явной симпатией рассматривал Аршавира.
— Вот так, сынок, — снова повернулся к юноше Касьян, — человеческим языком разговаривать с крестьянином, как с равным, доверять его разуму, его гуманным чувствам. Только так мы сможем пригасить в нем собственнические инстинкты и просветить, цивилизовать его.
— Товарищ Касьян, — обратился к председателю ревкома Аршавир, — на улице ждут возницы, кому нам передать?
— Ждут... столько времени?
Мартикян поднялся:
— Заговорились...
Сергей Иванович вместе с ними вышел на улицу. Пожав руки крестьянам, извинился перед ними:
— Простите, что заставили ждать. Передайте в село всем товарищам, что это большая помощь в самую тяжелую пору. От имени ревкома передайте благодарность, от имени Красной Армии... сирот, детей, беженцев...
Крестьяне слушают, покряхтывают.
— Председатель ревкома, — поясняет Аршавир одному из них.
— Это наш долг, — кое-как выговаривает тот, что постарше.
Аршавир на седьмом небо. И хотя он две ночи почти не сомкнул глаз, прошел довольно долгий путь пешком, нагружал и сгружал подводы, сейчас он бодрый и свежий, как теленок, возвратившийся с пастбища. Проводив односельчан к складу комиссариата продовольствия, он побежал мимо Николаевского собора на узкую Новоцерковную улицу. Здесь жила Гаюш, и именно ее хотел видеть Аршавир в эту минуту. Гаюш была дома, она с распростертыми объятьями встретила своего юного товарища. А узнав, чем он занимался эти два дня и как им был доволен председатель ревкома, обрадовалась еще больше.
— Знаешь, кто был в реквизкоме? — вдруг спросил Аршавир. — Твой... Павлик... — Аршавир хотел сказать: «твой друг Павлик», но не смог.
— Павлик?.. У них что-нибудь взяли, что ли?
— Нет, — отвел ее предположение юноша, — он там в качестве «реквизитора»...
— «Реквизитора»?.. — переспросила Гаюш. Это странное слово она никогда не слышала.
— Так он сказал.
«Может ли Павлик быть честным?» — снова спросил Аршавир себя и отрицательно покачал головой.
— А ты что? — схватив Аршавира за руку, накинулась на него Гаюш.
— Он ушел, — ответил Аршавир рассеянно. — А в ноябре... он записывал в отряд добровольцев, под его ведомством был оружейный склад.
— Оружейный склад?.. — Гаюш напряженно размышляет.
Она помнила, как Павлик два года назад, во время Сардарабадской битвы, гарцевал, франтовато одетый. «Это пустобрех», — с горькой усмешкой говорил Гукас о его «воинской доблести», она сердилась... Гаюш прикусила палец.
— Пойдем, пойдем посмотрим, что он там делает...
Аршавир, однако, спешил в другое место — он хотел рассказать девушкам, как старшие товарищи хвалили их.
А Гаюш не нашла Павлика ни в реквизкоме, ни дома, он исчез. Вместо этого она нашла себе новое занятие, которое совершенно неожиданно пришлось ей очень по душе...
Поздний вечер. В кабинете председателя ревкома собралось несколько человек. Среди них Арменак и Агаси. Саркис Касьян пригласил сюда молодых людей, чтобы поделиться с ними своей радостью.
Принесли телеграмму. Касьян пробежал ее глазами. «В воскресенье открытие памятника Карлу Либкнехту, просим присутствовать».
— Памятник Карлу Либкнехту? — повторил Касьян. — Откуда?
Он позвонил по телефону.
— Гюли, это ты?.. Смотри, какая телеграмма пришла из Дилижана, — глаза его заблестели под пенсне. — Ты тоже получил? Поедешь? Ну, это хорошо, я не могу... А вы как? — обратился он к Агаси и Арменаку.
— Очень бы хотелось, но пусть поедет Арменак, — сказал Агаси.
— С удовольствием.
— Будагян поедет, — сообщил Сергей Иванович. — Утром в шесть, не очень холодно? Ладно, возьмите мою машину, сегодня раздобыли немного бензину... Счастливого пути... Ну, идите поспите, времени остается мало, — сказал Касьян, пододвинув к себе книгу на немецком языке.
...Арменак попрощался с Агаси у дверей их дома. Едва сделав сотню шагов, остановился: на углу, в пекарне, где выпекается лаваш, кто-то спорил, какая-то девушка нападала на мужчину.
«Это, видимо, Гаюш», — подумал Арменак и подошел к двери пекарни.
— Предупреждаю: если хоть один золотник из этой пшеницы попадет в руки спекулянтов, вы пропали.
Арменак посмотрел в щель. Возле тонира горела конопляная лампада. Гаюш говорила все так же горячо:
— Счет на вашу пшеницу у меня. И то, что принесли сегодня, мы взвесили. Сколько получится лаваша, если смешать с ячменной мукой, подсчитано. Сколько вы выпекаете в день, тоже знаем. По какой цене вы будете продавать — вам объявлено. Рабочий контроль будет приходить каждый день. А сейчас явится часовой...
Арменак вошел. Полумрак, густой запах сухого хлеба. Как приятен этот запах после тюремной голодовки! Он ни разу не ел досыта за эти полтора месяца.
Возле корыта с тестом стояли двое здоровых мужчин. Справа от них — Гаюш, в кожаной куртке, из-под которой виднеется браунинг. Гаюш непроизвольно кладет на него руку.
— Ты только посмотри, — заметив Арменака, крикнула Гаюш, — видишь ты этих спекулянтов? Сегодня выпекли хлеба меньше, чем надо, и продали дороже. А народу сказали: мука кончилась, больше не приходите. Обыскали мы их — около тысячи пудов пшеницы припрятали. Мы ее конфисковали. А сейчас посмотрю, что они будут делать.
Вошел красноармеец с винтовкой в руках.
— Пришел? — приветствовала его Гаюш и снова повернулась к краснощекому мужчине с крупными чертами лица, стоявшему возле корыта. — А это — председатель оргбюро, — призвала она в свидетели Арменака, хотя комсомольская организация не имела никакого отношения к пекарям. — В его присутствии говорю: если нарушите закон, полетят ваши головы. Не дадим вам сосать кровь народа, хватит!
Арменак молчал... Всей душой он ненавидит этих кровопийц, но и угрозы Гаюш причиняли ему какое-то беспокойство.
— Овас, ты знаешь свое дело... — предупредила Гаюш красноармейца.
— Знаю.
— Смотри в оба, не стащили бы чего...
— Не стащат.
Гаюш взяла Арменака под руку и вывела его на улицу.
— Хорошее занятие ты нашла себе, не знал, — дрожа от холода, сказал Арменак.
— Эта работа как раз по мне, — с удовольствием согласилась Гаюш и прижалась к руке Арменака. — Уже неделя, как я в реквизкоме, горят у меня эти кровопийцы! Хороший декрет издал товарищ Касьян против спекулянтов, читал?
— Знаком, — улыбнулся Арменак. Он не сказал, что Касьян находит этот декрет слишком резким и подписал его нехотя, под нажимом молодых.
— Но ты, — переменил Арменак разговор, — когда говорила, рука твоя все время тянулась к браунингу.
— А если у тебя в руках не будет браунинга, кто тебя будет слушать? — разгорячилась Гаюш. — Знаешь, кто они? Да?.. Как быстро дошли до вашего дома, — с болью проговорила она, — ну, ну...
— Пошли, я провожу тебя.
— Нет, — воспротивилась Гаюш. — Ты должен поспать. — И поспешно удалилась, скрылась в темноте.
Гаюш вернулась в пекарню. Там месили тесто. Из пекарни она направилась в Дашли-Куча, а оттуда — к Даваятагу. Чувствуя на боку успокоительную тяжесть браунинга, она безбоязненно шагала по ночному Еревану.
Наступил рассвет... Гаюш торопливо вошла в библиотеку «Свет свободы» на Назаровской улице. В неубранной пыльной комнате в больших и малых шкафах, расставленных у стен, в беспорядке нагромождены книги. На единственном столе также свалены в кучу книги — тонкие и толстые, в ярких и бледных обложках. В комнате холодно, как и повсюду в Ереване. Заведующий библиотекой сидит в кепке, хотя обычно он носит шляпу.
— Давайте собирайтесь, — обратилась Гаюш к нему.
— Что ты хочешь, барышня? — спросил Хикар Хаммалбашян, полагая, что это первый посетитель библиотеки.
— Я? — устало произнесла Гаюш. — Ничего. — Она окинула взглядом книги на столе. — Понятно... — И, с отвращением отвернувшись, произнесла: — Пошли.
— Куда?.. — с жестом, выражающим отчаяние, спросил Хаммалбашян. — Я нахожусь на службе, не могу оставить библиотеку, — чувствуя что-то недоброе, проговорил он.
Злые огоньки сверкнули в глазах Гаюш.
— За книги не беспокойтесь, Наркомпрос разберется.
Хаммалбашян поднялся.
— Золото возьмите с собою, золото! — потребовала Гаюш.
— Какое золото? — Лицо Хаммалбашяна стало желтее его кителя.
Гаюш молча показала на нижнюю часть шкафа. Хаммалбашян стоял, будто проглотил аршин.
Гаюш подошла к шкафу, сбросила книги с нижней полки и, вытащив из кобуры браунинг, зло процедила:
— Сами возьмите!
Хаммалбашян наклонился, взял серый мешочек, осторожно поднял его. Звякнули монеты.
— Не мои, — сказал он.
— Да? — спросила Гаюш. — Да, конечно, — и взяла со стола замок, чтобы запереть библиотеку.