1

После месячного отсутствия из Москвы возвратился в Баку Амаяк Варданян. Уже на вокзале он узнал — все коммунисты, высланные из Армении, вызваны на Кавказское бюро. И хотя был поздний вечер, он поспешил туда.

Серго Орджоникидзе в кабинете не оказалось. Амаяк пошел на ближайший телеграф. В коридоре его задержал бакинский товарищ, стал расспрашивать о Москве, о Ленине. Амаяк торопливо отвечал на вопросы. Но вот в дверях раздался громовой голос Серго, его искренний, от души, смех.

Амаяк вошел. Серго разговаривал по прямому проводу. Говорил стоя, не снимая шинели.

— С зурной? Слышал, крестьяне... — ответил он на какое-то сообщение, переданное по азбуке Морзе. Амаяк с нетерпением ловил каждое слово телеграфистки, расшифровывающей голубые черточки на узкой и длинной ленте.

Серго напряженно слушал. Затем, сев на табурет, начал диктовать ответ.

— Знаю, — сказал он, задумавшись. — Все сделаем, сейчас телеграфирую Кирову. Вы получили мою записку? Еще раз предупреждаю. корректно с населением, вы поехали в эту страну освобождать рабочих и крестьян...

Амаяк с симпатией смотрел на Серго. Этот сильный человек, умеющий приказывать, человек с горячим темпераментом, сейчас говорит тихо, даже голос смягчился.

— Очень корректно, прошу вас, — повторяет он, и в глазах его печаль...

Амаяк с душевной теплотой разглядывает Серго. Ему вспоминается отец. Однажды в Каракилисе он укорял своего помощника-фельдшера, отказавшегося в позднюю пору принять больную женщину.

— К людям надо относиться с заботой, прошу, — говорил он так же, как говорит сейчас Серго.

А лицо Серго уже помрачнело.

— Осторожно, чтобы спецчасть не попортила дело. Они люди новые, плохо знают обстановку. Не позволяйте самовольничать. Повторяю...

Связь прервалась.

— Не успел сказать самое главное, — рассердился Серго и, опершись рукой о край стола, стал ждать. Молоточек стучит под быстрыми пальцами телеграфистки, Орджоникидзе снова диктует...

— Мне думается, вы медлите... Как можно раньше надо добраться до Еревана и официально лишить полномочии делегацию в Александрополе. По имеющимся данным, там плетут козни против Армении... Вехиб-паша и эта проститутка Хатисов. Нельзя терять ни минуты. Позовите Великанова, прошу...

Связь снова прервалась. Серго обернулся и, словно только сейчас заметил Амаяка, крепко обнял его.

Напряжение, с которым Амаяк слушал разговор, исчезло.

— Вовремя ты успел, — сказал Серго, глядя в его блестящие глаза. — Видишь, чем встретили тебя. Советская республика твой Айастан... — выговорил он так четко, словно хорошо знал армянский язык.

Амаяк, хотя и был не из робкого десятка, от волнения не мог произнести ни слова.

— Там море работы, — продолжал Сорго, выпустив Амаяка из объятий. — Положение тяжелое. Армения — это республика беженцев, растерзанная, как и в тысяча девятьсот восемнадцатом году, вновь на краю гибели... Надо спасти народ... Наши дипломаты вмешались, но...

Амаяк слушал, нахмурившись. Серго оставил его, сел за стол, толстым красным карандашом быстро написал на большом листе бумаги:

«Тифлис, миссия Советской России, Кирову. Необходимо срочно восстановить железнодорожную связь с Арменией перебросить зерно. Орджоникидзе».

Передав телеграмму, распорядился отправить ее немедленно.

— С внутренними территориальными спорами на Кавказе, доведшими народ до резни, навсегда будет покончено, — сказал он Амаяку, — но Вехиб-паша сидит в Александрополе.

— Великанов на линии, — доложила телеграфистка.

— Привет, Великанов, сообщи обстановку, — приказал Серго. — Вы медлите, — сказал он, выслушав донесение. — Первое — крайне необходимо, запомните... Согласуйте с ревкомом... Каково отношение населения? Хорошо. А в Дилижане?.. Частный случай? Стыд, позор! — с гневом воскликнул Серго. — Категорически приказываю: тех, кто позволяет подобное, расстреливать на месте, на месте, слышите?..

Серго провел рукою по столу, пододвинул Амаяку телеграмму из Дилижана: солдаты самовольно ворвались в склад Матинянов, напились, стали дебоширить, соседи подали жалобу.

— За бесчинства отвечать будете вы лично, только вы, запомните это хорошенько...

Орджоникидзе наклонился над телеграфным аппаратом. Лицо раскрасневшееся, глаза затуманены. Разговор окончен.

— И вам пусть будет уроком, — сказал он, повернувшись к Амаяку. — Не смотрите сверху вниз на темных и неграмотных, не бегите очертя голову вперед: мол, только мы сознательные и умные... Необразованность — не преступление, а несчастье, да еще искусственно подстрекаемая вражда. Люди потеряли веру друг в друга... С яркими факелами надо войти в темные лачуги, с верой и терпением подходить к оскорбленным и униженным — протянуть руку помощи, призвать к жизни, вывести из дикости и поднять самосознание, чтобы потом, со временем, они смогли бы приобщиться к учебе, к культуре... — Амаяк, облокотившись руками о стол, слушал в волнении. — Надо забраться в глухие, отдаленные уголки, в узенькие кривые улочки, где в спертом воздухе живут люди, — говорил Серго, неожиданно предавшись печали, — пробраться на лесные тропы, в пещеры, где они, одичавшие, лишенные добра... Для них самое ценное — внимание, простое сочувствие для них — манна небесная... И может, нет большего счастья для человека, нежели возродить к жизни бездомных, вытащенных из пропасти и вселить в них надежду...

У меня было такое чувство... В Сибири, когда я был фельдшером, идешь в далекую, оторванную от мира деревушку, входишь в курную избу, видишь жалких, неприкаянных людей, детишек, измученных трахомой. Купаешь их, лечишь, одеваешь в сухое — и словно свет проникает в дом, люди начинают дышать, у них вырастают крылья. У меня были сани, лошади с колокольчиками... Когда я посещал места, где уже бывал, люди выходили меня встречать. «Колокольчики пришли, колокольчики!» — кричали ребятишки, обступая меня.

Серго замолчал. Счастливая улыбка играет теперь на его лице, грубоватые черты смягчились, ничего не осталось от резкости военного командира.

— Сейчас, — сказал он, прерывая свои воспоминания, — сейчас вы тоже должны быть для людей такими колокольчиками, пробуждающими к жизни народ, дошедший до ворот смерти. Особенно молодежь. И она поймет, послушает вас, включится в работу вместе с вами...

2

Ужасна, гнетуща неопределенность...

В этой лачужке на околице села многие годы никто не жил. Вокруг снег, холодный белый снег и затуманенное небо — и больше ничего.

Часовые и сами ругают военного министра — благодаря его высокому покровительству они попали в эту дыру.

— Пустим в расход и избавимся от них, — слышат ссыльные каждую ночь из соседней комнаты, где часовые согреваются водкой. Однако не трогают: обуреваемые садизмом, они решили как можно дольше продлить их мучения и только потом пустить в расход, как они сами говорят.

Кажется, ко всему могли бы привыкнуть ссыльные — даже к толстому безобразному мужчине, находящемуся среди них, даже к его умопомрачительной лени, когда он не умывается по целым дням, ссылаясь на отсутствие воды. Смотрят на него как на неизлечимого больного. Но с одним не могут примириться, и это переворачивает всем душу.

Три раза он вскакивал с места: мол, нас ведут на расстрел. Объятый ужасом, дрожит всем телом, открывает дверь и умоляет:

— Не убивайте, дайте мне пожить! Кому я плохо сделал?..

— Как стемнеет, пустим в расход, приказ Дро, — ржут часовые.

И огромный мужчина, съежившись в углу, плачет.

— Возьмите его, уведите куда-нибудь, — не выдерживают товарищи.

Ругательство сорвалось с языка Сержа. Он сидит и с ненавистью смотрит на эту груду мяса, потом протягивает руку к печке, швыряет эмалированную кружку. Мужчина вздрогнул и замолчал.

Уже неделя, как они вздохнули легче. Сестра того телеграфиста приехала из Еревана, разыскала их и, уезжая в город, получила право доставлять им еду от имени Красного Креста. Пока была здесь, в деревне, она готовила им каждый день обед, и хотя это был все тот же вареный картофель, но уже очищенный и заправленный томатом, — прямо королевская еда по сравнению с той, которая была раньше. Но Арменака и его товарищей больше обрадовала духовная пища. Они узнали, что приехал советский посланник и интересовался их судьбой, и правительство, даже сам военный министр, под чьим ведением непонятно почему они находятся, гарантировало их безопасность, но...

Вечер. Открылась дверь. На пороге — грубые сапоги, шинель, залепленная грязью, больше ничего не видно. Кто это? Вошедший разглядывает ссыльных, стоящих у стены, и тишина становится еще более зловещей.

Серж приподнялся, с помощью Арменака сел. В глазах его ненависть и презрение.

Стражник не выдержал:

— Этого вы еще не похоронили?

— Разбойник! Негодяй! — послышалось со всех сторон.

— Собственноручно прибью, — костлявая рука Сержа повисла в воздухе. Он — словно призрак, словно ангел мести.

Стемнело. Печка погасла. Сегодня не принесли кизяка. Ледяной холод проникает через дощатые стены. Агаси и Арменак прижимаются к Сержу, обнимают его под шинелью.

Арменак думает. Он пытается убедить себя, что предположения его товарищей вызваны излишней подозрительностью.

«Хотят убить нас, — холодно взвесив все, заключает Арменак и сам удивляется своему спокойствию. — Потому что боятся нас, — разъясняет он самому себе. — А... почему сейчас?»

Арменак сжимает под шинелью руку Агаси и чувствует ответное пожатие.

— Наши побеждают, там переворот, — говорят Арменак так твердо, словно только что получил сообщение.

— Верно, я тоже так думаю, — шепотом отвечает Агаси.

Телеграфист поднялся, вслед за ним наборщик Вазген, они тоже не спят. Телефонист гаража встал на колени. Никто здесь не спит.

— Да, на воле переворот, — не прошло и пяти минут, как все повторяют эти слова.

Серж молчит, он совсем ослаб.

Арменак встал, потянулся к двери. Заперта. Вазген сильно забарабанил в дверь.

— Откройте!

Подошли остальные. Стучат вместе. Из-за двери слышна только ругань.

— Лежите тихо, пока вас не взяли...

— Откройте!

Дверь отворяется. Дула маузеров зловеще сверкают в тусклом свете конопляного светильника.

— Сатана, что ли, вселился к ним в пузо?

— Да, никак, спятили...

И опять гнусненькие смешки...

— Если не отпустите, вам будет хуже, — говорит Арменак.

— Наступит рассвет, посмотрим, что к чему. Не то полетят в вас пули, а вина падет на нас, — это говорит тот, что не ругается и не притесняет. Серьезно говорит или издевается?..

Арменак отступил. Остальные тоже. Дверь закрывается. Никто не произносит ни звука. В темноте расселись у стен.

— Они боятся нас, — непривычно резко звучит голос Арменака.

Никто не отвечает. Луч света пробивается сквозь окно, выходящее на восток. В комнате часовых шум, возня. Кто-то бормочет под нос ругательства вместо «доброго утра»...

Что же случилось? Что нарушило их сон?

Снова открывается дверь.

— Ну, теперь выходите, быстрее!

Все молчат.

Никто не удивляется. Холодный воздух врывается с улицы, отрезвляет.

— Будь что будет!.. — кричит телефонист гаража и первый выходит за порог.

Вазген и Арменак ведут под руку Сержа. Они под открытым небом, на снегу. Только толстый мужчина плачет, не хочет трогаться с места.

— Здесь убейте, здесь убейте, — умоляет он.

— Не место здесь, — серьезно отвечает начальник охраны; трое-четверо с трудом выволакивают его из домика.

Хорошо на свежем воздухе. Справа заалел горизонт, пылает снежная горная вершина.

— Скорее!..

Опять закрытый фургон? На сей раз постелена солома, позаботились... в последний раз?..

— Куда нас везут?..

Не запрещают выглядывать. Доехав до шоссе, поворачивают направо, к Еревану. В тюрьму? Подействовало вмешательство русского посланника?

Проезжают через какое-то село. Это здесь они останавливались летом, когда, выехав из Севана, пили воду. Арменак печально разглядывает замерзший ручей. Лед сковал землю...

Выехав из села, остановили лошадей. Погромыхивая, навстречу шла грузовая автомашина...

Начальник охраны спрыгнул. Автомашина разворачивается.

— Вылезайте!

«Что все это значит?» — хочет понять Арменак. Но рассуждать нет времени. Не успел ступить ногою на землю, сразу же сажают в кузов машины. Кто водитель? Встали у кабины, закрыли ему лицо, не дают взглянуть. Что все это значит?

Да, везут к Еревану. Остановились в Канакере. Руки и ноги одеревенели. Надо терпеть. Взаимные приветствия, ругань. Снова тронулись.

Больше выглядывать не разрешают.

Что же это такое? Неужели ничего не изменилось в стране?

Резкий поворот, и машина ускорила ход. Спускаются с подошвы Канакера. Да, никакого сомнения — колдобины Астафяна. Снова тюрьма?..

Машина остановилась. Спорят о чем-то...

— Карбюратор испортился, дальше не поеду! — говорит водитель громко.

— Довези до тюрьмы, это приказ Дро!

— Вези сам, если можешь.

Да, это шофер Нерсо.

Какие-то люди подходят к машине. Кто-то кричит: «Наши!» Кто-то из охранников спрыгнул. В кузове все поднялись как один.

— Сидите на месте! Нам приказано доставить вас в тюрьму! — опять кричит охранник, но его никто не слушает.

Вазген спускается на землю. Охранники тоже, но не прошло и пяти минут — след их простыл, словно провалились сквозь землю. Да, в столице нет хозяина. Дашнакское правительство, беспомощное, обанкротившееся, само сошло со сцены, сообщив об этом советскому представительству. Текущими делами временно занимается военный министр — пока не будет создана новая власть...

3

Ребята, обняв Сержа, усаживают его рядом с водителем. Карбюратор уже «в порядке». Арменак везет больного к себе домой. Аршавир крепко держит за руки Вазгена и Агаси. Тащит их по мраморным ступенькам пустого парламента.

— Видел твоего отца, — сообщил он Агаси. — Господин Хикар твердил: «Господь и на сей раз отвел от нас гибель...»

Агаси, хотя мысли его далеко, с улыбкой взглянул на товарища: хорошо копирует он господина Хикара, нет слов. Отодвинув тяжелое кресло, Аршавир взял стулья, разыскал бумагу и чернила. Пригласил:

— Ну, садитесь.

Агаси сел за стол и начал записывать товарищей, возвратившихся вместе с ним из ссылки. Аршавир раздвинул деревянные ставни на окнах, откинул темно-зеленые портьеры. Лучи солнца хлынули внутрь, осветили зал.

— Был парламент, да сплыл.

Печальная картина: под стульями окурки, обрывки бумаг, газеты.

— Холодно, но что поделаешь, придется потерпеть, — сказал Аршавир, словно хозяин дома, просящий снисхождения.

Арменак вернулся — больного товарища он оставил на попечение сестер, — сел возле Агаси. Работают вдвоем, словно не они стояли перед чрезвычайным судом, не они замерзали в ссылке.

За Аршавиром записали пятерых пришедших наборщиков и печатников. Это они в мае напечатали воззвания Арменкома. Явились и несколько приютских парней, которых давно уже тошнило от наставлений воспитателя и хлыста надзирателя и особенно от голода, который казался вечным.

Смело вошли две девушки, питомицы Арменака. Одна — черноволосая гимназистка, «сочувствующая». Другая — тщедушненькая, словно двенадцатилетняя девочка из школы Гаяне.

К столу подошли две дочери садовладельца Седрака.

— Мы записываемся в комсомол, и я, и Аршалуйс, скажите, что сейчас нам делать? — щебечет Седа.

Арменак с тихой улыбкой разглядывает девушку, склонившуюся к его плечу. Так близко Седа, что Арменак чувствует, как бьется ее сердечко, чувствует ее горячее дыхание и ничего не говорит.

— Отец твой не возражает? Как ты можешь ослушаться его? — съязвил Аршавир, обращаясь к другой сестре; ведь она отказалась поехать на Севан и оставила Седу одну.

— Аршик правда хочет, больше не боится, честное слово, — поклялась Седа.

— Записывай, Агаси, она ни разу не пропустила занятий в кружке Арменака, — вмешался Аршавир, жалея девушку, которая смутилась и как деревенская невеста молча стояла под насмешливыми взглядами ребят.

— Я рекомендую, — наконец промолвил Арменак и взял в свои ладони руку Седы. Девушка уселась возле него.

Вот и Забел, она в пальто, сшитом из дорогого материала, в странной торчащей на голове шляпе, в высоких ботинках.

— Ты что мне сказала летом, когда мы встретились в Конде, что ты сказала? — напустился на нее Аршавир.

— Я тебя испытывала, — спокойно ответила Забел. Зеленые ее глаза не мигая глядели в лицо юноши.

— Испытывала... меня?

Окружив их, парни и девушки молча, с неприязнью глядят на Забел, хотя никто и не знает, что она сказала летом, а некоторые даже незнакомы с ней.

— Я член «Спартака», Агаси, я хочу действовать, — настойчиво повторяет Забел. — Запишите, пожалуйста, а потом пусть комитет разберется, если поступила жалоба на меня.

— Мы не можем вас записать, — говорит Арменак, пытаясь сдержаться. — «Спартак» является «Спартаком» не только в хорошие дин. Были дни черные... Память о Гукасе не позволяет записывать таких, как вы! — дрожа от гнева, выкрикивает он и поднимается.

Все смотрят на Арменака, никто не видел его таким возмущенным.

— Как знаете, — сдавленным голосом произносит Забел. — Я по доброй воле явилась... Девчонок-то записали! — Она повернулась и вышла.

Арменак сел на место, взял руку Седы, крепко сжал ее.

Явился Тико из радиодивизиона, громко приветствовал всех. Ребята оживленно беседуют. Девушки слушают и удивляются: как они хорошо осведомлены, знают все, что происходит в стране.

Запыхавшись, вошла Гаюш.

— Едва успела, пешком шла из Аштарака, через горы! — воскликнула она, хотя никакой горы между Ереваном и Аштараком нет, ровное поле.

А она в самом деле с головы до ног в пыли, деревенские лапти и грубые шерстяные носки облеплены грязью, лицо загорело.

— Слепой Мукуч принес мне весть, сказал: «Товарищи Гукаса возвращаются, если можешь, догони их, пока с ними ничего не стряслось...» Вы все были в тюрьме? — спросила Гаюш и, встретив недоуменные взгляды, обратилась уже только к Арменаку: — Ты был в тюрьме?

— Вместе с Агаси, — с печальной улыбкой ответил Арменак.

— А мне и Нуник ты говорил: «Будьте осторожны, удалитесь на время», а сам что? Кинулся в их лапы, — сердито бросила она Агаси. — Это что, список? — наклонилась она над столом. — Аршав, ты первый, — поздравила парня и взяла ручку, чтобы записать свое имя.

— Погоди, — сказал Агаси.

— Почему? — Гаюш выпустила ручку.

— Запишите ее. Красавица девушка, — вмешался однорукий парень-сирота.

— Не нуждаюсь в посредниках, — Гаюш сжала кулак. — Ну, пиши сам! — потребовала она.

— Диктатор... — засмеялся Агаси.

— Агаси и Арменак... срочно в ревком, товарищ Касьян вас ищет... — влетев в зал, крикнул тоненький парень в рабочем одежде.

— Приехали, ревком приехал! — обрадовался Аршавир. — Ну как, оставил колесо? — дружески приветствовал он курьера, крутившего в типографии колесо печатной машины.

— Сегодня разносчик, завтра печатник! — воскликнул паренек, весь в саже, и добавил: — Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей, а приобретет он весь мир.

Ребята окружили вошедшую Ахавни; измученная, она еле передвигала ноги. Потом все вместе с Агаси и Арменаком пошли к ревкому.

...Был поздний вечер, когда Агаси вернулся домой. Едва перемолвившись с отцом и матерью несколькими словами, он сел за письменный столик и начал писать поспешно:

«В эти дни, когда низложено наконец ярмо самозванцев попечителей, рабочие и крестьяне Армении обнимаются с заключенными товарищами. Худы они и бледны, измучены и истерзаны...»

Рядом послышался тяжелый вздох. Агаси круто повернулся.

— Иди спать, мама...

Перо скользит по бумаге.

«Зима в горах Армении и долинах. Только горячий и несгибаемый энтузиазм коммунистов растопит лед...»

4

Прошли первые недели. Ревком Армении и его председатель Саркис Касьян уже в Ереване...

В прошлом году, когда Сергей Иванович приезжал сюда как обычный гражданин и смотрел на Армению глазами ученого-экономиста и народолюбца, страна представлялась ему в плачевном, гибельном положении. Члены последнего дашнакского правительства, убегая, увезли с собой валюту и драгоценности из государственной казны. Теперь был издан приказ — арестовать высокопоставленных грабителей. Эти же самые министры совершили еще более страшную подлость — разделили между своими родственниками весь запас пшеницы, привезенной осенью из Шарура, и сейчас государственные закрома служат лишь прибежищем для крыс.

Снежная зима в Армении, лютая зима. Создано новое, Советское правительство. А хлеба нет, дров нет, угля нет, керосина нет. Ереванская электростанция не действует. Водопровод, оставленный без присмотра, открыт, трубы лопнули, на улицах ледяные озерца. Ребятишки из приютов, оставшись без надзора, разбрелись по городу.

Второго декабря, когда правительство Врацяна уже три дня как сошло с арены, Александр Хатисов, будучи хорошо осведомлен об этом, подписал в Александрополе договор, согласно которому самые плодородные земли Восточно-Российской Армении, в частности Карсская губерния, отошли туркам. Правда, вступив в Ереван, ревком Армении немедленно сообщил турецкому командованию, что не признает этот договор и подписанные Хатисовым документы не имеют никакой юридическом силы.

Кязим Карабекир, однако, не желал вести никаких переговоров с армянскими коммунистами... Чичерин, в свою очередь, категорически потребовал у правительства Анкары, чтобы турецкая армия незамедлительно очистила все захваченные земли. Ответа пока не последовало.

Что делать, с чего начать? Это и только это занимает сейчас Арменака и только что прибывшего из Баку Амаяка Варданяна и его товарищей, которые вновь организовали в Ереване Союз коммунистической молодежи.

Неизвестно, по чьей инициативе, но тут же родилась спасительная идея. Парни и девушки, и прежде всего секретарь Ереванского городского комитета Коммунистической партии Агаси, носились с ней три дня. Кстати, свои короткие воззвания он так и подписывал: «Агаси», без фамилии, полагая, что и этого достаточно для девятнадцатилетнего парня...

Еще звонят колокола церкви Просветителя, сзывая на утреннюю молитву верующих. Агаси вышел из дому. Он не спеша шагал к Астафяну, когда ему преградил путь коренастый медлительный мужчина.

— Здравствуйте, господин Саркис, — приветствовал его Агаси и тут же понял свою ошибку: наступил наконец день, когда люди называют друг друга «товарищ». Обращение «господин» могло быть оскорбительным для бывшего учителя.

— Агаси, я собрался к тебе, жалоба у меня есть, — ответил тот, пожимая руку своего ученика.

— Какая жалоба, товарищ... — Агаси силился вспомнить фамилию учителя, но так и не вспомнил и вынужден был снова произнести: — Господин Саркис.

— Отобрали у меня уроки, — сообщил учитель.

— Какие уроки? Закон божий или историю армянской церкви?

— Нет! — воскликнул господин Саркис, в досаде махнув рукой. — От закона божьего и истории церкви я еще в восемнадцатом году отказался. А вот армянскую историю у меня отобрали, армянскую историю... — господин Саркис протянул руки ладонями вверх, словно эта «армянская история» была материальным, осязаемым предметом, который вырвали у него пацаны с торговых рядов Кантара.

Агаси не смог удержаться от смеха. Учитель нахмурился.

— Знаете что, господин Саркис, — сказал Агаси, понимая, что должен серьезно отнестись к этому вопросу. — Знаете? Может, вы займетесь преподаванием родного языка? А из школы вас не удалят, я попрошу товарища Тирацяна.

— Молодец, молодец, вот это справедливое слово, — обрадовался господин Саркис.

Агаси продолжал:

— А сейчас идемте с нами на субботник.

— Субботник? Что это такое — субботник, сегодня же воскресенье?

Агаси пояснил:

— Это всеобщая работа. Видите, тут и ваши ученики. Вместе с молодыми помолодеет и ваша душа.

— Я не против, — подавив сомнения, согласился господин Саркис.

Агаси, оставив его, смешался с толпой.

5

Ереванский вокзал и его окрестности в таком состоянии, словно через них прошли целые орды. Кирками долбят мерзлую грязь, смешанную с дегтем и застрявшую между рельсами, перекатывают ржавые железные бочки, словно надо как можно раньше приготовить и принять десятки составов, ждущих своей очереди у семафора.

А поездов нет и нет. По ту сторону от Сардарабада, где полтора года назад народное ополчение разбило врага и отдалило угрозу уничтожения, теперь снова окопались захватчики, и важнейшие области Восточной Армении — Александрополь и Карс — в руках турок. А дальше эта железная дорога проходит по грузинской земле. Эшелоны зерна, присланные из России, нефть из Баку стоят на границе Азербайджана и Грузии. Грузинское правительство не разрешает провозить по своей земле хлеб и нефть. Ни увещания не помогают, ни ультиматумы Кирова, советского представителя в Тифлисе. Железная дорога, кровеносная жила страны, сейчас мертва.

Все это хорошо знают люди, собравшиеся на Ереванском вокзале, и, несмотря ни на что, с исступлением орудуют лопатами и заступами.

Вот барышня в синем пальто. Она бросает яд от мышей, подаренный фармакологом Шахназарянцем, в открытые ямы по углам пустого склада. Парни идут за ней следом, кидают туда же битое стекло и гравий, закрывая крысиные норы.

Здесь и сам председатель ревкома. Он приносит откуда-то пустые ящики и складывает их один на другой.

С ужасным грохотом вкатывается в склад покривившаяся железная бочка. Ее катит перед собой Амаяк Варданян. Бросив беглый взгляд на ящики, он снова бежит на улицу.

Девушки лопатами накладывают на носилки глыбы перемешанной с дегтем земли, вырытой ребятами, и парни, вместе с русскими красноармейцами, перетаскивают их.

Немного поодаль работают кирками руководитель «бюро субботников» товарищ Мартик — Серго Мартикян — и секретарь Ереванского комитета Агаси.

Эта огромная толпа собралась, откликнувшись на их призыв.

Раздался крик девушек. Агаси побежал к ним.

— Ничего, ничего, — говорит Ахавни, пряча руку. Она такая худенькая и бледная и, как ни силится, не может сдержать нервную дрожь.

— Дай посмотрю, — сказал Агаси.

Девушка показала руку. Средний палец прищемило камнем. Агаси положил руку на плечо девушки, и неожиданное воспоминание перевернуло ему душу. Однажды осенним днем 1917 года они были вместе, и в руку Ахавни попали осколки разбитой выстрелом полковника Платонова люстры в клубе, и ее тогда тоже перевязали. И Гукас так же, как он сейчас, положив руку ей на плечо, говорил с нежностью...

«Ты первая из нас отдала свою кровь за революцию...» — повторил про себя эти слова Агаси. Странно, неестественно, невероятно, что нет здесь Гукаса, что он не видит сейчас этот первый субботник.

Агаси, печальный, отошел, взял в руки кирку. Ничего нельзя сделать против этой несправедливости.

Подавив волнение, Агаси оглянулся вокруг и застыл в удивлении: господин Саркис наклонился над бревном, вытащенным из земли, хотел взять его, поднять вместе с четырьмя девушками. Агаси, бросив кирку, побежал к ним на подмогу.

Освободившись от груза, Агаси минуту с удовольствием разглядывал учителя и даже почувствовал угрызение совести: думал, что тот едва дойдет до бульвара — сбежит. А он пришел и не желает отставать. Девушки из Гаяне, они уже комсомолки, торжествующе смотрят на Агаси, словно и они причастны к преображению господина Саркиса.

А вот Сергей Аркадьевич Варданян нагнулся над рельсами. Из-под старенького жилета проглядывает грязная сорочка.

— Взяли! Еще взяли! — кричит он, орудуя ломом, и вместе с девушками раскачивает тяжелый рельс, с трудом отдирая его от промерзлых шпал.

А в самом дальнем углу работают русские солдаты. Они выкапывают прогнившие шпалы и складывают их. Огромный мужчина ритмично выкрикивает какие-то слова, словно поет песню. Агаси взглянул на него внимательнее, позвал тихо:

— Китаев, Иван Китаев?

Да, это он. Явился снова. Он, видимо, в дивизии Великанова. Солдат был поглощен работой и пел про себя:

Русские парни, бойцы Одиннадцатой армии, улыбаясь, нагибаются, поднимают бревна. Агаси, тоже улыбаясь, постоял около них минуту и ушел, не сказав ни слова.

Было уже за полдень, когда единственный на станции паровоз резко просвистел, и все, оставив работу, собрались на перроне. Машинист притащил два ведра горячей воды, девушки вымыли руки, а потом стали раздавать — то ли завтрак, то ли обед.

Каждому выдали по ломтю ячменного хлеба и по полселедки — бойцы угадали правильно. Все это было делом руки товарища Мартика — он не только руководитель «бюро субботников», но и уполномоченный по снабжению Еревана.

— Вашему ванскому тареху далеко до этой селедки, — обратился Аршавир к Агаси и Арменаку, стоявшим возле него.

Обед занял не больше десяти минут. Затем все начали внимательно оглядываться вокруг, словно для того, чтобы убедиться: труд их не пропал даром. Вокзал изменился. Правда, один только ветхий паровозишко и два десятка осиротевших вагонов стоят на рельсах, но ямы заполнены, холмы земли, перемешанной с дегтем, сровнены, рельсы очищены от грязи, весь мусор собран. Это больше не свалка, а железнодорожный вокзал.

Все же здесь есть и зал ожидания, какая-то ремонтная мастерская, склад. Какой он ни плохонький, этот вокзал, все же он может принимать поезда, поддерживать сообщение с внешним миром. А что это является вратами спасения, ибо Армения, отрезанная и одинокая, будет раздавлена ненасытными захватчиками, знает каждый...

— Молодцы, молодцы, замечательно поработали, — поощряет молодежь председатель ревкома. — Ну, собирайтесь, пойдем колонной... С песнями, с нашими песнями.

...С вокзальной площади шествие потянулось к городу. Проходят мимо карбидной печи, одиноко стоявшей в поле, как погасшее капище огнепоклонников.

Грянул духовой оркестр русских бойцов. Стали подпевать и молодые, и те, что постарше.

От солнца, опускающегося на покой, зарумянились лица. Шагают в ногу, плечом к плечу, пылающими глазами смотрят вперед, на дорогу, полную рытвин. И звучит песня.