1

Возле церквушки Погоса-Петроса по улице Астафян стояло длинное здание с балконом на солнечной стороне. Это была школа для девочек. Стараниями попечителей здание освободили от беженцев. Правда, здесь после девочек занимались ученики из епархиальной: их школа все еще была заселена беженцами.

— Милашечки, мы в гости к вам! — кричал Джанибек девушкам, спускающимся с балкона.

Они кокетливо улыбались в ответ и кидались врассыпную.

Через две недели подоспели школьные каникулы. Гукас обрадовался им. В лавке бакалейщика Сако ему попалась книжка французского астронома Фламмариона «Атмосфера». Он подолгу просиживал над ней вечерами, жадно листая потрепанные страницы.

Канун Нового года ознаменовался в женской школе торжествами. Когда Гукас пришел на вечер, оказалось, что в зал пробиться невозможно. Он решил было уйти — захотелось подняться к Канакерскому шоссе и там, в тишине прозрачного вечера, побыть одному, полюбоваться небом. Вдруг услышал знакомый голос — кто-то в притихшем зале декламировал:

Стихотворение для Гукаса было ново, а голос девушки очень знаком. «Наш суфлер, — вспомнил он. — Ахавни»... Теперь Гукас видел чтицу, не в силах был оторвать взгляда от ее черных как смоль глаз.

— Ну что глотку дерешь, кого пугаешь?!.

То был голос верзилы Картошки-Макича, одноклассника Гукаса, с одутловатым лицом и приплюснутым носом. «Такого хама, — подумал Гукас, — не сыскать во всей школе». Послышались возгласы возмущения. Преподаватели, сидевшие в первом ряду, оглянулись. Но Картошка-Макич уже успел пробраться к дверям.

Ахавни вздрогнула и словно окаменела. Потом поднесла к глазам платок и побежала со сцены. Зрители негодующе шумели:

— Нет, какова наглость!

С ненавистью смотрели на ребят девочки: вечер был явно испорчен. Инспектор школы Гаяне, добродушный старик с маленькой бородкой, поднявшись, сказал дрогнувшим голосом:

— Я глубоко сожалею! Наша школа с такой готовностью предоставила помещение мальчикам из епархиальной. И вот — находятся субъекты, срывающие своим предосудительным поведением вечер, который так любовно подготовили наши ученицы. — Он повернулся и вышел. Вслед за ним поднялись преподаватели.

Во дворе Гукаса поджидали друзья — Джанибек и Вано Енгоян.

— Надо ему всадить как следует! — предложил Джанибек.

Рядом с Картошкой-Макичем тщедушный Джанибек выглядел пигмеем. В другое время Гукас вдоволь посмеялся бы над этим. Однако сейчас ему было не до шуток. Увидев Ахавни, которая спускалась с подругами по лестнице, он поспешил ей навстречу. Девушки остановились, настороженно примолкли. Ахавни протянула руку.

— Вот погодите, мы еще с ним рассчитаемся! — распетушившись, погрозил кому-то Джанибек. — Ты не расстраивайся из-за этого осла, — утешил он Ахавни. Джанибек был зол на Картошку-Макича, тот всегда при встрече задевал его: «Опять показался тощий лис из сухого ущелья».

Ахавни шла молча. Она уже успокоилась, но лицо ее было по-прежнему задумчиво.

— А все же ты хорошо декламировала, — сказал Гукас, желая отвлечь ее от грустных мыслей, — мне очень понравилось, честное слово, очень!

Джанибек незаметно исчез. Гукас и Вано вместе с Ахавни поднимались вверх по Астафяну. Конка не работала, было больше десяти...

Уже лежа в постели, Гукас повторял взволновавшие его строки: «Погибли, не пропали» — и негодовал, вспоминая наглую выходку Картошки-Макича. Долго еще сквозь дремоту виделся ему образ девушки с пышной, падающей на грудь косой, с устремленными вдаль лучистыми черными глазами.

Близится рассвет. Пунцово-красный петух вот-вот запоет свою песню. Сладко спит Верго. В соседней комнате раздается сухой кашель мастера Ованеса. Сестрица Сирвард прикорнула в небольшой комнатке при кухне. А Гукасу все не спится. Он слышит свой голос: «Хорошие девушки» — и чувствует, как бьется сердце. «Ладно, не сходи с ума», — урезонивает себя Гукас и зарывается головой в подушки.

2

Каникулы кончились. Утром Гукас отправился в школу. Все были в сборе. Не явился лишь Вано Енгоян, уехавший на несколько дней в деревню за продуктами. В класс вошел Мнацакан Камалян — преподаватель армянского языка. Он был в пенсне. Стоя у доски, Камалян записывал предложение для разбора, когда дверь бесшумно распахнулась и на пороге показался Вано Енгоян. Джанибек махнул ему рукой: мол, скорее. Но тот продолжал растерянно торчать в дверях до тех пор, пока его не увидел учитель.

— Опять где-то прохлаждался? — Пенсне Камаляна сверкнуло холодно. — Может, ждешь особого приглашения? Тебе отменили плату за обучение, а ты...

Видимо, он намекал на случай, когда ребята собрали деньги и внесли за товарища. Гукас взглянул на своего друга, и у него защемило сердце: такой покорный и жалкий вид был у того.

— Господин Камалян, — поднялся Гукас. — Весной раз десять опаздывал на занятия Павлик и даже неделю разгуливал в Тифлисе, вы ему ни слова не сказали; это потому, что он сын торговца соли, а Вано из крестьян?..

— Замолчать! — вскипел преподаватель. — Как ты смеешь, негодник?!

— Это я негодник? — Гукас плотно сомкнул губы, кулаки его сжались, под ними скрипнула доска парты. И пока Камалян, сняв пенсне, смотрел на него ненавидящими глазами, продолжал торопливо: — Это я негодник? А может, тот, кто притесняет бедного?

— Уличный мальчишка! — Камалян вышел, хлопнув дверью.

— Слушай, какое твое дело, что я гулял в Тифлисе? — набросился на Гукаса Павлик. — Есть силенки, поезжай сам, а если у тебя в кармане — вошь на аркане, так заткни глотку.

Вазген — близкий друг Гукаса — вдруг вскочил с места и схватил Павлика за воротник. Тот резко вырвался и полез на Гукаса.

— Эй, вы! — крикнул Грант Сантурян. — Что вы тут расшумелись на всю школу? Несчастные лоботрясы...

— Помолчал бы, пустозвон, — отозвался Павлик.

Сантурян, встав наперерез, мешал ему подойти к Гукасу. Потом круто повернулся и оттолкнул Павлика к стене. Как медведь лез на Гукаса Картошка-Макич, ввязались в драку и парни-канакерцы.

— И правильно поступил, что не смолчал!.. Хватит! До каких пор Камалян будет помыкать нами? — горячился Вазген.

Вано — виновник переполоха — был забыт. Павлик же явно наслаждался: он был в своей стихии; втянув голову в воротник пальто, он гикал, топал, свистел, словно был не в школе, а в Зангинском ущелье.

В эту минуту железный кулак Картошки-Макича чуть было не раскроил череп Джанибеку, но тот с ловкостью рыси увернулся от удара, и кулак Картошки-Макича со всего размаху обрушился на парту. Макич скорчился и взвыл от боли.

Когда инспектор вошел в класс, там был настоящий содом. Ошеломленный, он крикнул с порога:

— Гукас Гукасян, покинуть школу!

— Пусть останется вам и ваша школа и господин Камалян, — ответил, сверкнув глазами, Гукас.

Дверь с шумом захлопнулась. В классе водворилась недобрая тишина.

Заседание педагогического совета протекало бурно.

Мнацакан Камалян с некоторым преувеличением описывал «наглую» выходку Гукаса Гукасяна. Он требовал немедленного исключения из школы неисправимого ученика и наказания его единомышленников.

— Иначе анархия, свившая себе гнездо в этом классе, заразит всю школу.

Преподаватель армянской истории Сократ Тюросян, бледнолицый мужчина среднего роста, всегда стремившийся придать своим словам особую значительность, первым попросил слова. Он выразил свое глубокое негодование тем, что какой-то неуравновешенный, лишенный чувства меры юноша, какой-то сумасброд, как он пренебрежительно окрестил провинившегося ученика, пытался попрать достоинство уважаемого коллеги. Остальные молчали. Инспектор просил высказаться о сем печальном событии, не имеющем прецедента за всю его долгую педагогическую деятельность. В это время дверь с шумом распахнулась и на пороге показался неуклюжий мужчина, господин Барсам — преподаватель арифметики в младших классах. Он пыхтя уселся, положив на колени шляпу.

Неловкое молчание нарушил преподаватель армянской литературы Армен Тирацян. Он счел благоразумным, чтоб в этой прискорбной истории были учтены «смягчающие вину обстоятельства». В самом деле, Гукасян ратовал не ради собственных интересов, а «преследовал цель более высокую, желая выгородить товарища».

— Разрешите напомнить вам спектакль «Высокочтимые попрошайки», поставленный прошлой весной в нашей школе, — заметил учитель литературы. — Как хорошо известно господину инспектору, спектакль увенчался успехом благодаря стараниям Гукаса.

Камалян едва сдерживался, слушая эти «беззубые рассуждения», и наконец бросил с места:

— Вы поощряете анархию и вырождение, высокоуважаемый господин Тирацян! — Тот сел, ничего не ответив на реплику. Камалян добавил: — Тем не менее я требую удовлетворения. Здесь затронута моя честь... это мое неоспоримое право.

— Несомненно! — воскликнул Тирацян, невольно создавая впечатление, что он ничего не имеет против наказания Гукаса, хотя в глубине души вовсе не желал того.

Александр Мсерян, преподаватель математики, неторопливо поднявшись с места, разгладил пальцами образовавшиеся на жилете складки, потрогал свой высокий лоб и укоризненно посмотрел на господина Барсама: тот беседовал с соседом. Уловив его взгляд, Барсам замолк.

— Я удручен, — заговорил наконец Мсерян по-русски. — Да, признаться, удручен... Как такой старательный ученик, как Гукасян, мог позволить себе подобную выходку? Мне кажется, здесь замешаны какие-то не совсем нормальные обстоятельства.

Мсеряна слушали внимательно, в кругу коллег он пользовался большим уважением не только как самоотверженный педагог, но и как инженер, оказавший в свое время городу неоценимую услугу. Кому не было известно, сколь щепетильным и даже педантичным оказался он в бытность свою служащим городской управы? Многие еще помнили Мсеряна, когда тот вместе с группой рабочих закладывал бетонный фундамент закрытого водоема в верхней части города. Это благодаря его напористости живительная вода Крхбулага дошла до ереванцев.

Лаконичное выступление этого всегда хмурого человека не пришлось по душе лишь Камаляну.

— Как говорят русские, начал за здравие, кончил за упокой! — выкрикнул он с места.

Но здесь поднялся господин Барсам.

— Уважаемые коллеги, — начал он высокопарно, протянув, как заправский оратор, руку вперед. — Господин Камалян требует весьма скромной сатисфакции — исключения; да разве это является достаточным наказанием? В наш век нет места подобным Гукасяну людям в таком просвещенном заведении, как Ереванская епархиальная духовная школа! — И, словно обессилев, Барсам тяжело опустился на стул.

— Тоже мне адвокат! — раздраженно посмотрел на него Камалян.

Инспектор с минуту подумал, потом предложил проголосовать: кто за исключение Гукасяна из школы? Он первым поднял руку. Решение было принято большинством. Камалян облегченно вздохнул. Мсерян и Тирацян помрачнели. Вдруг Сергей Аркадьевич Варданян, преподаватель русского языка, попросил разрешения сказать несколько слов. Опираясь на тяжелую трость с резным набалдашником, он взглянул из-под густых бровей на своих коллег:

— Хоть лично мне ученик Гукасян незнаком, я даже не имел чести видеть его, тем не менее я немного в курсе этого прискорбного события. Я считаю своим долгом сообщить: всем происшедшим удручены не только мы, преподаватели, но и ученики. И у них, мне думается, немало оснований... Когда мы требуем от наших подопечных покорности и уважения, мы несомненно правы. Долг ученика уважать воспитателя и подчиняться ему. Но есть и другая сторона вопроса. — Варданян на минуту замолк. — Мы сами обязаны обращаться с учениками так, чтобы они не только уважали и подчинялись нам, но и любили.

— Я не нуждаюсь в любви таких прохвостов! — Камалян гневно вскочил с места.

Инспектор повернулся к Сергею Аркадьевичу:

— Что же вас заставило, господин Варданян, говорить об этом после голосования?

— То, господин инспектор, что уважаемое собрание не ознакомлено подробно с истинным положением вещей. Не пожелает господин Камалян ответить хотя бы на один вопрос?

— Выходит, обвиняемый тут я, этого уж никак нельзя стерпеть! — возмутился Камалян.

— Я этого не говорил, но мне думается, господин Камалян, что и вам самому весьма нежелательно, чтобы здесь осталась какая-либо недоговоренность.

Сдержанность Сергея Аркадьевича обезоружила Камаляна.

— Что вас интересует? — спросил он негромко.

— Господин Камалян, будьте добры, скажите: сколько раз весной отсутствовал на ваших занятиях тот самый... как его?.. Павлик!

— Зачем вам знать?

— А вот зачем. Павлика, как называют его ученики, сына Маркоса, не раз видели в Тифлисе гуляющим с барышнями по Головинскому проспекту. Знал ли педагогический совет об этом нарушении?

— Это было известно господину инспектору, — буркнул Камалян.

— Неверно, господин Камалян! — возразил инспектор. — Вы известили меня, что ученик болен.

— Так вот оно что! — воскликнул Сергей Аркадьевич. — Ну ладно. Оставим это на вашей совести. Однако как вы отнеслись к нарушению сравнительно меньшему, совершенному учеником... как его фамилия?.. Да, Енгояном.

— Я не позволю вам допрашивать себя! — побагровел Камалян.

— Признаться, я вовсе не намерен вас допрашивать. Я хочу всего лишь постичь истину.

Варданян обвел неторопливым взглядом комнату, затем стал внимательно разглядывать набалдашник трости, словно желая что-то прочесть там.

— Ученик Гукасян, защищавший своего товарища, выказал пример высокого поведения, — заговорил он вновь. — Вот почему, господин инспектор, — Варданян, опираясь на трость, повернулся всем телом к столу председателя, — меня чрезвычайно удивляет, что некоторые уважаемые мои коллеги нашли возможным для себя потребовать исключения из школы такого честного ученика, как Гукасян, — повторяю, лично мне неизвестного.

Метнув на Камаляна гневный взгляд, Варданян устало опустился на стул.

— Значит, вы предлагаете, господин Варданян, превозносить перед учениками негодного мальчишку, поправшего честь школы, возвести его имя до небес? — негодующе вопросил Камалян. — А вы на минуту задумались, к чему это может привести? Завтра сведут на нет ваши требования! И вас, да, вас...

— Ему, видите ли, захотелось сорвать занятия и сделать из преподавателя посмешище. Наш многоуважаемый коллега, которого мы лишь в этом году имели счастье лицезреть на педагогическом поприще, к сожалению, не знает ученика Гукасяна и даже не видел его. — Лицо Тюросяна приняло кислое выражение. — Мы же имели возможность не раз видеть этого ученика и справедливости ради не можем не сказать, что Гукасян принадлежит к числу самых дерзких и недисциплинированных. Это именно он принес в класс ученическую ручку, обернутую — представьте свое! — змеиной шкурой. Разве это не явное доказательство его дерзости?

Худощавое лицо Тюросяна дышало неприязнью. А Армен Тирацян, преподаватель литературы, почему-то повеселел. Он вспомнил эту злополучную ручку. «Какая оригинальная штука!.. Собственного производства? Ну и умелец же ты», — помнится, сказал он тогда Гукасяну.

— Несправедливо из-за неблагоприятного стечения обстоятельств лишать возможности учиться умного и способного мальчика. Поведение господина Камаляна не выдерживает никакой критики! — вдруг выкрикнул преподаватель грабара Карапет Аматуни, вызвав всеобщее удивление.

Тут попросил слова господин Саркис — учитель закона божьего. Серебряная цепочка сверкала из-под его расстегнутого сюртука. Он заявил, что больше не подаст своего голоса за исключение Гукаса и вообще возражает против какого-либо наказания, ибо господин Камалян сам явился причиной разыгравшихся неприятностей. Лицо его, обычно такое спокойное, было очень взволнованным.

Многие заколебались. Камалян поднял было руку и тут же опустил ее. Инспектор резко встал, чуть не ударившись головой о раму большого портрета католикоса Хримяна. Поразмыслив немного, он сообщил, что факты, изложенные сейчас, меняют положение вещей, и потому он считает необходимым провести вторичное голосование.

Уже было за полночь, когда у церкви Погоса-Петроса зашуршали шаги и раздалось мерное постукивание трости. В веселом расположении духа Сергей Аркадьевич приближался к больнице Ованесянов. Он увидел две темные фигуры.

— Что вы тут делаете так поздно? Знаю, знаю вашу беду. Скажите, пусть завтра непременно явится на занятия... Ну, марш по домам!

Забыв поблагодарить учителя, мальчики во весь дух припустили вниз по Астафяну.