1

С того дня, когда были зверски убиты Степан Аллавердян и его двое товарищей, Агаси совершенно потерял покой.

Не прошла и неделя, как та же участь постигла еще одну группу товарищей.

Третья группа, выведенная из тюрьмы, была, однако, водворена обратно.

Агаси был в курсе дел через Дору. Чичерин послал новый ультиматум ереванскому правительству. Если немедленно не будет прекращено это вероломство, телеграфировал он, Советская Россия откажется вести какие-либо переговоры с дашнакским правительством.

Убийства в тюрьме прекратились.

Гонец принес весть из Баку: Кавказский комитет, его руководители — Серго Орджоникидзе, Елена Стасова и другие, вместо погибших и арестованных товарищей, назначили временный состав Центрального Комитета Коммунистической партии Армении. Только один из назначенной пятерки находился в Ереване — Агаси. Ободренный доверием старших товарищей, Агаси действовал без устали, пренебрегая любой опасностью. Но... он чувствовал, что с каждым днем все больше сжимается кольцо вокруг него.

В низеньком домике, расположенном близ церкви Просветителя, он оставался до тех пор, пока не пронюхали об этом шпионы. В самую последнюю минуту, когда дом был окружен и отрезан путь со стороны Каравансарайской улицы, Агаси прошел из подвала дома в соседский подвал, оттуда дворами выбрался на Назаровскую улицу и снова дворами — на Царскую, найдя кров в доме Месропа Тер-Газарянца.

Это был тот самый дом, в котором в январе собрались на «святки», Степа тоже тогда был там и Гукас... Но уже через три дня Агаси предупредили, что надо снова менять квартиру. На сей раз велено было перебраться в покинутый сад в Зангинском ущелье. И под вечер, когда тихо и задушевно звонили колокола Кондской церкви, Агаси по извилистым тропам вышел в ущелье.

Город задыхался от зноя, а здесь было прохладно. Товарищи позаботились о нем. В давильне, поверх сена, была расстелена кошма. Агаси зарылся в эту благоухающую постель. Только на какое-то мгновенье он услышал шум реки и тут же погрузился в глубокий сон.

...Три дня Агаси в этой давильне и пока написал только одну листовку против террора... остается доставить ее в типографию...

Солнце зашло. Выйдя из сада, он зашагал, как было условлено, к родинку. Он знал: еще рано, но едва сдерживался, чтобы не побежать. Родник уже близок. Агаси остановился. Не Гаюш ли там вместе с Аршавиром? Гаюш, которая куда-то запропастилась, стоит сейчас и улыбается ему, улыбается незнакомой, необычной улыбкой. И поза ее какая-то странная. Агаси быстро подошел к ней, схватил ее крепко за руки и посмотрел в глаза. Гаюш отвела взгляд. Что с ней? Где ее простота и смелость? Другая девушка стоит перед ним. Агаси, и сам смутившись, смотрел на опущенную голову девушки, отрешенно прислушивающейся к журчанию ручейка. Аршавир, усевшись на камень, перебирал пеструю гальку. И он какой-то отчужденный. Но Гаюш уже совладала с собой.

— Сядем здесь.

Аршавир оставил гальку, прислушался. А девушка стала рассказывать, что приключилось с ней.

В начале июня, когда в Ереване хватали товарищей и сажали их в тюрьмы, Степан Аллавердян послал ее в Тифлис.

— Сижу в вагоне и читаю себе, — рассказывает Гаюш. — Подходит ко мне офицер: «Барышня, дали бы и мне почитать какую-нибудь книгу». — «Пожалуйста», — говорю, в руках у меня была «800 миль под водой» Жюля Верна. А он: «Я эту книгу читал, не найдется ли у вас какой-нибудь другой?» Я ответила: нет, но он не отставал. Уселся рядом и давай расспрашивать, откуда я родом, куда путь держу. Я рассказала ему, что еду к тетке. А он: «Где она живет?» — «В Солоаке». — «Я тоже живу в этом районе, приходи ко мне в гости»... Я боюсь: в чемодане у меня сборник Чехова, и в нем под переплетом спрятан отчет товарища Степы и товарища Мартика. Он взял Жюля Верна и стал рассматривать иллюстрации. «Послушайте, — говорю я ему, — вы все равно не читаете, дайте мне». А он: «Хорошо, только читай вслух, мы тоже будем слушать». Прочла несколько страниц, потом сказала, что устала, хочется немного полежать. А он все сидит и не уходит. Я говорю ему: «Какой вы невоспитанный человек, а еще хотите, чтобы я пожаловала к вам в гости...» Ох, чуть душа у меня не выскочила, пока в Тифлисе я не запутала следы, — сказала Гаюш, — и передала том Чехова товарищу Асканазу. И после всех этих мучений он говорит: «Мы уже получили этот отчет».

Я говорю: «Не может быть». А он: «Может». Я спрашиваю: «Кто доставил?» А он: «Дора».

— Дора? Ну и девушка! — воскликнул Аршавир.

— Дора, Дора. Кто она — так и не пришлось ее увидеть, — рассердилась Гаюш; сейчас она была своевольной девчонкой, как и раньше.

— Дора была здесь, ушла, не ждать же ей тебя, — съязвил Аршавир.

Агаси стал расспрашивать Гаюш: волнующие вести принесла она. Перед отъездом она встретила в Тифлисе Бориса Дзнеладзе и Гайоса, они тоже день на воле, два в Метехе, но все же организовали комитет содействия комсомольской организации Армении и даже послали золото.

Агаси поднялся встретить Нуник. Она пришла с товарищем Арменака, он учительствовал до мая месяца, а сейчас скрывался. Показался радист Тико с футляром для флейты под мышкой, а у его товарища в руках был тар. Пришел парень в разорванной блузе и штанах — сирота. Следом за ним — юноша, очень похожий на своего старшего брата гимназиста Сашу, и шустрый паренек с большими часами на руке. Хотя он и был уроженцем Вана, хорошо говорил по-русски, выучил его в приютах Северного Кавказа. Вместе с ним пришла энергичная девушка Шогик. Три года она учительствовала в Аштараке, сейчас там было небезопасно, и она возвратилась в город. Прибыли и два солдата, переодетые в штатское. Под конец явился Сирота Саак, вместе с парнем-кожевником. Сам он уже не работал на кожевенном заводе, но поддерживал связь с товарищами. Эти молодые рабочие деловито и ловко опорожнили корзины, принесенные с собой. Там оказался виноград и две бутылки вина.

— Остудим, — сказал Сирота Саак, поместив бутылки и виноград в родник.

— Давно я не отведывала нашего винограда, — призналась Гаюш.

— Вырвали у нас Гукаса, — сдерживая боль, говорит Агаси. — Арменак и Ахавни, Вазген и Серж томятся в тюрьме, Амаяк и Миша в изгнании, дилижанские ребята ушли в горы... Но все равно никому не удастся сломить наш дух.

Аршавир смотрит на Агаси. Бессмертная душа Гукаса говорит его словами, срывающимися с тонких бескровных губ... протягивает руку, обнимает Нуник. Тар звенит в руках Сироты Саака. Под мягкую мелодию слова Агаси звучат таинственно и значительно.

— Переполнена чаша терпения. В лесах Казаха каждое дерево стреляет в этих палачей. Даже камни взывают к мщению. И пусть не ждет пощады враг, подлый, малодушный, коварный.

«Пир» продолжается. Тико оказался довольно хорошим флейтистом.

— У нас совершенно невыносимо, надзиратель задушил нас, вокруг шпионят, — говорит парень из приюта. — Поэт Чаренц изгнан, он больше не воспитатель.

Аршавир рассказывает о родном селе, — там есть отчаянные, самоотверженные ребята. Шогик раздает временные удостоверения вместо членских билетов и собирает взносы в союзную кассу. Каждый принес с собою сколько мог.

Расходились так же, как пришли, — по два-три человека... Закатные лучи солнца накинули шафрановый наряд на «Цицернакаберд» — «Ласточкину крепость» на противоположном берегу реки, когда Аршавир и Агаси добрались до давильни.

— Иди, уже поздно.

— Я хочу спросить тебя... — произнес Аршавир робко.

Агаси насторожился. Аршавир такой смелый и храбрый парень, и они друзья...

— Случилось что?

— Я боюсь... за Мануш, — сказал Аршавир, его маленькие глаза полны тревоги.

— Что с Мануш?

Аршавир молчал. Правда, Мануш еще ребенок... Но чего не может быть, когда разнузданные сластолюбцы преследуют красоту, невинность.

— Заплакала вчера... говорит, не пойду больше в школу, — прошептал Аршавир. — Отец говорит: давай я отправлю тебя в Каракилису, к бабушке... Что делать? — спрашивает юноша беспомощно.

Агаси молчит. Он такой смелый, находчивый, за какой-то час обрисовал товарищам создавшееся положение и указал выход из него. А сейчас — молчит. Сказать что-то, лишь бы успокоить парня, ему не хотелось... Чем поможет Каракилиса...

— Не знаю, что делать. Надо просто быть осторожным, пока...

— Конечно, — согласился Аршавир. Он понимал: даже Агаси, который так умен, ничего большего не может сказать...

Агаси покинул и прибрежную давильню. По ночам там уже стало холодно. Это было бы еще ничего, но сбор винограда кончился и появление одинокого юноши в этих местах могло привлечь внимание.

Вместе с двумя товарищами, также случайно избежавшими тюрьмы, Агаси нашел приют у одинокой старухи, в доме на Докторской улице.

Усевшись на верхних ступеньках лестницы, Агаси задумался. Неутешительны последние новости. Америка отказалась от мандата на Армению. Сейчас Норвегию или Португалию приглашают покровительствовать Армении. Остается только, чтобы кто-то из этих государств вышел со своим флотом к Средиземному морю и, подавив возможное сопротивление, добился осуществления договора, подписанного золотым пером.

А пока что с каждым днем сильнее разгул анархии, растет нищета. Вид у столицы ужасный, «громадный свинарник» назвала ее Гаюш, вернувшись из Тифлиса. Две недели Асади Исмаилов помещает в газетах объявление, что сдает в аренду баню «Фантазия», но никто к нему не идет. Все равно нельзя раздобыть ни мазута, ни угля, ни дров, воду греть не на чем.

Насмешкой звучит «анонс», напечатанный большими буквами: «Музыкант, приехавший из Тифлисской консерватории, исполнит «Лунную сонату» Бетховена и «Венгерскую рапсодию» Листа». После прекрасного урожая, уже в начале осени Ереван остался без хлеба. Чрезвычайное решение городской думы — отпустить полфунта хлеба нуждающимся по 70 рублей за фунт — осталось невыполненным. А мясо видят только избранные. И словно мало было всего этого — 3  октября турецкое войско, нарушив границу, вошло в Сарыкамыш...

Состоялся митинг перед парламентом. Один бойкий оратор вдохновлял толпу, охваченную отчаянием. «Армянский народ, — заявил он, — в своей оборонительной войне имеет единственного союзника — смерть!..»

И группа гимназистов шагала и пела.

Александр Хатисов, находясь в Лондоне, направил внеочередной демарш великим державам, и они еще раз выразили горячую симпатию Армении... Вот все, что по истечении двух месяцев осталось от многообещающего договора.

Горизонт почернел. Холодно. Дрожь прошла по телу Агаси. Он хотел подняться, чтобы выйти во двор...

Вернулась старуха хозяйка, принесла из ближайшей лавки корзиночку винограда. Какой-то человек спросил:

— Мать, для кого столько винограду несешь?..

В дверь громко постучали. Поздно...

...Агаси подготовил пространную речь для выступления на суде.

Но... все приняло другой оборот. Члены чрезвычайного суда заняты более важным делом, им не до защитительной речи девятнадцатилетнего обвиняемого... Едва началось заседание, зачитали приговор. За антигосударственную деятельность секретарь Ереванского комитета Коммунистической партии Армении Агаси Ханджян, сын учителя Гевонда, рожденный в 1901 году в городе Ване, приговаривается к десяти годам каторжных работ...

До сознания Агаси едва успело дойти, что все кончено...

— Это не суд, а судилище, трусы! — выкрикнул он и, уклонившись от приклада винтовки, приставленного к затылку, зашагал к двери...

Спустя полчаса он, бодрый и жизнерадостный, — в кругу своих товарищей в полуподвале Ереванской тюрьмы. Здесь находятся Арменак, Вазген, Серж из дилижанского «Спартака», а также товарищи, вместе с которыми Агаси работал в подпольном Ереванском комитете.

Агаси с издевкой описывал «правосудие», учиненное над ним, как дверь открылась... Их вывели во двор и впихнули в закрытый фургон.

Фургон удалялся от города, сопровождаемый вооруженными всадниками.

Никто не разговаривал, все думали об одном: что намереваются сделать с ними?

Правда, Степу вывели ночью, а их днем. Но какая разница?..

Арменак и Агаси сидят рядом, между ними Серж. Обняв его за плечи, пытаются защитить от ударов о борта.

Наступает темнота. Они прижались друг к другу. В щель навеса виден снег. Фургон увозит их от родных, чтобы бросить в снегах нагорья.

2

Отправив фургон, Картошка-Макич вышел из тюрьмы и направился к дому, в котором он частенько бывал за последние годы.

Грант Сантурян принял с полным безразличием принесенную им весть.

Тюремщик поднял с земляного пола початый штоф пенистого молодого вина и, налив его в медную чашу, выпил.

— Что это?.. Сущий уксус!.. — проворчал он, хотя и осушил чашу до дна. — Вставай, — толкнул он Сантуряна, лежащего неподвижно на спине. — Пойдем, я угощу тебя отменным вином, настроение поднимется.

Сантурян не заставил себя просить дважды, а, вопреки обыкновению, присоединился к Картошке-Макичу.

Не дойдя до вершины холма, они завернули во двор и прошли вглубь, к новому домику. Запах свежевыкрашенных дверей и пола не мог заглушить дурманящего аромата цветов.

— Павел!.. Господин Динарян, где ты?.. — крикнул Картошка-Макич с порога.

Из смежной комнаты показался хозяин дома, от него пахло густым, терпким одеколоном. Сантурян неприязненно покосился на него.

— Посмотри, какого я гостя привел, — Картошка-Макич опустил тяжелую руку на плечо Сантуряна.

— Гость от бога, — заявил Павлик, как настоящий радушный ереванец, и улыбка показалась на его лице.

Стоя втроем, они еще минуту разглядывали друг друга. Хозяин дома, в тонкой шерстяной фуфайке голубого цвета, с чисто выбритым лицом и аккуратно расчесанными светлыми волосами, был полной противоположностью своим гостям — неотесанному Макичу в грубой одежде солдафона и Сантуряну в поношенной черной блузе.

— Я проводил твоего Агаси, — сообщил Картошка-Макич, желая то ли обрадовать Павлика, то ли просто сказать что-то и тем самым предотвратить возможное столкновение этих двух.

— Куда? — поинтересовался Павлик.

— На край света, пусть возвращается, коли кумпол сварит... Увидишь, поймаю и твою Гаюш... — хохотнул Макич.

Павлик быстро поднес ладонь ко рту, — мол, замолчи, но уже было поздно: дверь приоткрылась, из комнаты выглядывала юная женщина.

— Турчанка?.. Тьфу!.. — сплюнул Сантурян.

Он повернулся, чтобы уйти. Картошка-Макич, который и сам растерялся, увидев эту женщину, схватил его за руку.

Женщина прошла вперед. Ее черные глаза с насурьмленными ресницами смотрели на Сантуряна. Сантурян сейчас и сам стал внимательно разглядывать ее. На ее гибком теле красиво сидели шаровары из пестрого шелка. Лиф, связанный из зеленых и золотистых нитей, прикрывает лишь соски, а грудь и плечи открыты, источают розовый пьянящий аромат. Картошка-Макич вытаращил свои маленькие глазки:

— Турчанка!

Девушка звонко рассмеялась. Протянув обнаженную руку Сантуряну, она произнесла на чистейшем армянском языке:

— Прошу, господин... сверхчеловек.

Сантурян не успел вымолвить слова: девушка, схватив его за руку, повела, как ребенка, в смежную комнату.

Картошка-Макич остался на месте. Много раз он бывал в этом особнячке, разных женщин и девушек довелось встречать здесь, но эту барышню увидеть он никак не ожидал. Однажды, в прошлом году, он из-за нее чуть ли не стал предметом насмешек. И теперь от нее все что угодно можно ждать. Мысленно осыпав девушку бранью, Картошка-Макич вышел.

А Сантурян, пройдя во внутреннюю комнату, в удивлении остановился. Стены увешаны дорогими коврами и зеркалами. На одном ковре висит охотничье ружье с блестящим дулом и над ним — чучела перепелок... В противоположном углу, опять же на небольшом коврике, — тар с перламутровой шейкой. В двух высоких нишах лежат грудами ярко-желтая айва и пунцово-красные гранаты. Между нишами во всю стену красный ковер, покрывающий и низкую широкую тахту. По широкой тахте разбросаны разноцветные мутаки[81].

Барышня и Павлик наблюдали за Сантуряном, точно хотели узнать, какое впечатление может произвести эта обстановка на бедняка, лишенного щедрот мира.

Сантурян на самом деле был смущен. Стоя у стола, он все оглядывался по сторонам, будто никак не мог осознать, где находится. Взгляд его то и дело останавливается на красивых плечах и руках барышни.

— Айцик, окажи честь нашему гостю, попотчуй, — нараспев проговорил Павлик, указывая рукой на стол.

Сантурян вздрогнул, словно пробудился от летаргического сна. Уже без стеснения, словно находился на невольничьем рынке и приценивался к наложнице, он рассматривал полуобнаженное тело девушки. Лукавый блеск в ее глазах перестал раздражать его. Да, он ее отлично знает: это шустовская стипендиатка, которая была любовницей гимназиста Севачеряна, источником его поэтического вдохновения. А сейчас она продала свое тело и душу этому разгульному парню...

Сантурян готов был плюнуть в лицо красавице и покинуть это развратное логово, но тут какие-то разноцветные лучи, наподобие бенгальских огней, осветили комнату, придавая сказочный вид и без того ошеломляюще богатому убранству.

— Опять запустили огни, красота! — крикнул Павлик. — Начинается заваруха... нравится мне все это!

— Что случилось сегодня? Вы, наверное, знаете, господин сверхчеловек? — серьезно спросила Айцемник.

Сантурян сердито повернулся в ее сторону. Но взгляд барышни был так любезен и приветлив, что готовый было вспыхнуть гнев погас, и он, вопреки желанию, ответил так же серьезно:

— Сегодня помещено в музей золотое перо...

— Золотое перо?

— Золотое перо, которым был подписан Севрский договор...

Павлик с любопытством слушал их разговор.

Сантурян, моментально перевоплотившись, начал, как всегда, сыпать проклятьями:

— Нечестивцы, сделали нам подарок... в руины превратилась армянская родина, тысячи незахороненных душ, жертвы ненасытным аппетитам империалистических государств сегодня взывают к отмщению, призраки мучеников призывают нацию к неотступной битве...

— Ладно, не свисти, — скривившись, сказал Павлик.

А барышня, обеими руками облокотившись о стол и обнажив при этом грудь, увлеченно слушала Сантуряна. Он недоволен и благодетелями Севра, и судьбою народа, недоволен и слабыми и сильными, большими и малыми, недоволен всем и вся... Речь его, перескакивая с одного предмета на другой, становится все более невнятной. Видимо, эта несуразица и доставляла бурную радость барышне. Ее черные глаза блестели, словно некий невидимый дрессировщик показывал перед ней ученую обезьянку...

Павлик, устав от этого бреда и досадуя на странное взаимопонимание, возникшее между его барышней и неожиданным гостем, придвинул поближе бокалы на серебряном подносе.

С торжественным бульканьем полилось красное вино из кувшина.

— Эй, Сантур! — выйдя из терпения, крикнул он. — Оставь свои завывания, давай выпьем.

По его знаку Айцемник взяла бокал, а другой передала Сантуряну.

Тот посмотрел странным взглядом на барышню, но взял протянутый ею бокал и мигом осушил его.

— Ну, понравилось? — спросил Павлик приветливо.

— Понравилось, — протянула нараспев барышня. Она весело подмигнула Павлику и пригласила Сантуряна сесть.

Барышня и Павлик, обмениваясь многозначительными взглядами, наперебой угощали его.

— Ну что, у Павлика губа не дура? — спросил хозяин, когда Сантурян стал уминать шашлык. И хотя он был холодный, но с вином шел хорошо, тем более что этот молодой человек с волчьими зубами и не надеялся отведать такой отменной пищи.

Глаза Сантуряна заблестели, с лица исчезла пренебрежительная гримаса. Вместо проклятий сейчас с его уст слетают славословия в честь языческих богов. Никогда не попадавший под женские чары, он даже не представлял, какое великолепное создание — женщина.

— Да, и он мужчина, и в его жилах течет красная кровь, — словно решив подтвердить это, красивая приветливая барышня прижалась к Сантуряну.

Павлика забавляла эта вероломная игра. Вот обнаженная рука барышни коснулась плеча гостя. Сантурян согнулся словно под тяжестью булавы. Лиф исчез, обнажив розовые бутоны грудей. Опираясь обеими руками о стол, Сантурян силился подняться.

Глубокий вздох вырвался из его груди, губы с трудом прошептали:

— Наваждение, дьявольское отродье, соблазнили... — и снова опустился на стул.

Барышня грудью прильнула к его плечу. Павлик, обняв ее, стал оттаскивать от Сантуряна, бормоча ласковые угрозы. Наконец он увел свою барышню, потерявшую чувство меры, затем сильной рукой поднял Сантуряна и, вытащив его в коридор, уложил на тахту.

— Парень совсем ошалел! — крикнул он, входя в комнату, и тут же застыл на месте от удивления.

Айцемник, избавившись от пестрых шаровар, стеснявших ее, поднялась на тахту, словно белая гурия на темном фоне костра.

Такой неестественный смех исторгся из ее груди, что даже Павлик, привычный ко всяким неожиданностям со стороны женщин, опешил. Грудь девушки сотрясалась от нервного смеха, переходящего в истерическое хрипенье. Еще минута, и она соскочила с тахты и упала в объятия пьяного юноши.

Лучи иллюминации, точно бенгальские огоньки, расцвечивали все вокруг.

3

Еще несколько дней назад Аршавир узнал, что в Ереване ожидается приезд представителя Советской России. Аршавир поступил чернорабочим на железнодорожную станцию. Ремонтируется одна из веток, шпалы совершенно прогнили и вросли в землю. Пятеро парней, взяв с собой в котомки харч, киркой и ломом разрывают и вытаскивают эти прогнившие шпалы.

Никакого движения на станции. Вспоминая помпезную встречу полковника Хаскеля, Аршавир задумался. Может, представитель Советской России и не приедет, кто знает, что предприняли эти правители, чтобы народ не узнал, что происходит в России. И сегодня, когда ударил полуденный гонг, Аршавир, потеряв надежду, поел хлеба с луком и возвратился на свое место. С трудом поднимал ставшую еще более тяжелой кирку и бессильно ее опускал, изредка бросая взгляд на перрон.

Скоро конец рабочего дня. Аршавир потирает красные огрубевшие руки. Вдруг на перроне показался полковник Шахпаронян вместе со своим помощником — капитаном. Одетый в великолепную шинель, в сапоги с блестящими шпорами, галантный и подтянутый, как всегда, он проходит и оглядывает все с пристрастием инспектора.

Аршавир, оставив кирку, дружелюбно наблюдает за вальяжной поступью артиста-коменданта. Даже звяканье шпор сегодня доставляет ему удовольствие. Вот и поезд. Шахпаронян поднялся в вагон-салон и вскоре спустился вместе с каким-то русским среднего роста. Аршавир, стоявший невдалеке в группе служащих и рабочих вокзала, прислушался к разговору. Но почему-то они говорили по-французски, хотя комендант прекрасно знал русский язык, и Аршавир ничего не понимал.

Вот еще двое вышли из вагона. Оба армяне, один высокий и широкоплечий, в длинном черном пальто и в пенсне, шагает, высоко держа голову, ни на кого не смотрит. Другой — на вид человек живой, простодушный. Он обратился к коменданту по-русски, затем перешел на армянский; повернувшись к рабочим, посмотрел на них испытующим взглядом и кивнул.

Аршавир радостно улыбнулся ему, он бы подбежал ближе, пожал бы ему руку, но этого делать нельзя.

Выйдя на привокзальную площадь, представители красной России по приглашению полковника Шахпароняна сели в машину. Разбрызгивая грязь, машина понеслась вперед.

...С того дня, как представители Советской России приехали в Ереван, двухэтажный дом из черного туфа на Астафяне, в котором обосновалась «миссия Леграна», как назвали газеты советское представительство, стал для Аршавира оплотом надежды.

Аршавир несколько раз рассказывал Манушак об обитателях этого дома. Но войти туда, даже подойти, невозможно — в дверях стоит часовой, а вокруг кишат шпионы.

Аршавир знает некоторых из них. Это члены дашнакского союза молодежи. И они, естественно, знают его.

Однажды, попав на Кантар, Аршавир заметил среди покупателей одного из армян, сопровождавших русского посланника. Остановившись у бакалейной лавки, тот интересовался ценой на фасоль.

Быстренько оглядевшись вокруг и убедившись, что никто за ними не наблюдает, Аршавир подошел к нему.

— Товарищ... — Аршавир смело произнес фамилию, многим уже знакомую, — я вам должен кое-что сказать.

Тщедушный мужчина, оставив лавку, спокойно зашагал дальше, бросив лишь мимолетный взгляд на идущего рядом с ним юношу, и ничего не ответил.

— Арестовали Агаси... нашего Агаси, осудили на десять лет, около двадцати человек вывезли из города, хотят покончить с ними, как с товарищем Степой, — произнес юноша на одном дыхании. И вдруг запнулся, с обидой посмотрел на этого человека, который, видимо, ни во что его не ставил. Что сделать, что сказать, чтобы внушить доверие? А на станции он казался таким простым. Нет, нет... Ему все это только кажется. Сейчас он смотрит внимательнее, во взгляде одобрение.

— Мы боимся, как бы не погубили их, — повторил Аршавир, не находя других слов.

— Ты кто, парень?

Обида и досада в мгновенье улетучились. Этот человек разговаривает на приятном певучем диалекте мастера Вазгена, — наверно, его земляк...

— Моего мастера тоже взяли, наборщика Вазгена... Он родом из Шуши, из ваших мест, знаешь, какой парень! — Аршавир даже не заметил, как перешел на «ты». Одно чувствовал всем своим существом: доверяет ему, верит ему.

— Как тебя зовут, чем занимаешься? — бросив вокруг осторожный взгляд, поинтересовался советник посольства.

Аршавир торопливо рассказал о себе. Сказал, что спартаковцев осталось мало и все они на нелегальном положении. В типографии человек семь, и, по его подсчетам, вряд ли осталось человек двадцать — двадцать пять в гараже, на телеграфе, в радиодивизионе... Агаси же взяли вместе с товарищами, снова напомнил он, а с той стороны напирают турки.

— Держитесь! — проговорил этот приятный человек на диалекте Вазгена, его мастера, и сердце Аршавира переполнилось. — Узнайте, где находятся ребята, мы тоже поинтересуемся... Туркам надо дать бой, не подпускать их близко. Чичерин тоже там думает... Ты меня не видел. В воскресенье, в полдень, будь здесь.

И, кивнув, удалился.

Слезы брызнули из глаз юноши. Он тут же покинул Кантар, свернул в переулок.

...Аршавир вернулся домой с извещением, сорванным со стены: организуется отряд юных добровольцев для самообороны от турок, возглавляет его полковник Шахпаронян.

— Записываешься? — спросила Манушак, опустив глаза, как всегда, когда речь шла о серьезном деле.

— Да, — ответил Аршавир, хотя еще колебался. У него так много обязанностей — он и разведчик, и связной, и, стечением обстоятельств, стал попечителем своей юной подруги и ее инвалида отца... Правда, Шахпаронян как командир в какой-то мере внушает доверие не только потому, что встретил советского посланника, но и потому, что был человеком предприимчивым. Отряд под командованием Шахпароняна может в самом деле сделать что-нибудь, чтобы предотвратить бедствие. И советник посольства говорил: надо дать бой туркам, не подпускать их близко. Аршавир вспомнил, что Гукас и Вазген тоже были добровольцами в 1918 году, и сердце его сжалось: отец не вернулся с той войны домой.

Гордо и уверенно смотрит Аршавир в глаза девушки, словно его решение записаться добровольцем являлось порукой, что на сей раз нашествие турок будет приостановлено...

Аршавир открывает застекленную дверь комендатуры. На верхнем этаже записывали добровольцев. Аршавир остановился в растерянности: за столом сидел Павлик, сын торговца солью Маркоса. А шли слухи, что он перебрался в Тифлис.

— Ну что, записываешься или нет, господин гимназист? — спросил Павлик.

— Записываюсь, — оправившись от замешательства, сказал Аршавир.

— Ты присядь, я сейчас вернусь, — указав на стул, Павлик прошел в кабинет коменданта. — Тебе повезло, — радостно сообщил он, вернувшись. — Полковник говорит: «Какие там сейчас большевики и меньшевики, если желает, пусть записывается. Значит, храбрый парень, если лезет в это пекло...»

Аршавир застыл: он был уверен, что лучше его нет конспиратора. Он даже не слышал, как Павлик дважды обратился к нему:

— Скажи свою фамилию, выскочила из памяти.

Наконец, сообщив свою фамилию, уточнив свое место в списке юных добровольцев — № 21— и узнав, что должен явиться утром для получения оружия, Аршавир дружески распрощался с Павликом.

На следующий день, в сопровождении писаря Динаряна, три десятка юношей вошли в оружейный склад комендатуры. Здесь было штук двадцать — двадцать пять разнокалиберных винтовок, столько же наганов, в кобуре и без кобуры. Винтовок хватало не всем. Аршавир взял новый замасленный, возможно, и не бывший в употреблении наган, запас патронов и присоединился к колонне на площади Часов. Явился сам комендант, прошелся перед строем, поприветствовал своих храбрецов, сообщив, что вскорости после того, как пройдут кратковременные учения, им выдадут еще оружие и отряд займет надлежащее место в обороне.

4

Уже пятый день, как Аршавир в отряде. Их еще не поместили в казармы. А на фронте произошли трагические события: турецкие войска заняли Александрополь.

Все повторяется с роковой периодичностью, как в 1918‑м. С одной лишь разницей, что сейчас нет того всенародного энтузиазма, воли к сопротивлению и мужества. Каждый притаился в углу, уповая на стихийный ход событий. Оправдывается изречение, высказанное в прошлом году премьером Хатисовым: пусть будет, что будет. Сам он был все лето за границей и только что вернулся с сумкой, битком набитой обещаниями, собранными в европейских столицах...

Таково было положение дел, когда Аршавир узнал в комендатуре, что учений больше не будет и отряд юных добровольцев распущен со вчерашнего дня. Павлика не было. И самое удивительное, не потребовали вернуть оружие и патроны, в которых так нуждалась отступающая армия.

С горьким разочарованием Аршавир оставил комендатуру. Никогда он не чувствовал себя таким покинутым и несчастным. Сотрудники русского посольства больше не показывались. Сколько ни кружил Аршавир вокруг Кантара, никого из них не встретил. Покинули город, и стал он коварным болотом, в котором человек увязал двумя ногами и не мог выбраться...

«Не теряй голову, дурак», — грубо одергивал самого себя Аршавир, проходя мимо Купеческого клуба, массивные двери которого были широко распахнуты. Ни одного привратника.

Аршавир зашел внутрь. На широкой веранде парламента сидят единственные сегодня посетители — Керовбе Севачерян со своей Айцемник. Аршавир занял место напротив и посмотрел вниз. Зал на три четверти пуст. В ложах какие-то люди. Один, видимо, англичанин. В другой ложе — посланник Советской России с незнакомым армянином.

На сцене ораторствует мужчина с короткой шеей и густыми кудрями — один из наиболее темпераментных публицистов правящей партии. Он говорит неожиданные вещи.

— Будь я хозяином этой страны, я зажег бы огромный костер перед этим парламентом и поджег бы все законы этого государства, а заодно с ними всех законодателей, глаголющих здесь от зари до зари...

— Не забудьте при этом и себя! — крикнул кто-то из зала.

— И это, возможно, явилось бы величайшей услугой моей родине! — не обращая внимания на реплику, воскликнул оратор и спустился со сцены.

Его место занял левый эсер, красивый мужчина, который был в Тифлисе членом Кавказского сейма и считался радикальным оратором.

Он сказал только:

— Самобичевание представителя правящей партии было более чем красноречивым. Полный крах. Банкротство существующего режима беспрецедентно. Поиски среднего пути бессмысленны. Судьба народа снова поставлена на карту — который уж раз!.. Убирайтесь с арены, пусть возьмет на себя ответственность тот, кто чувствует силы сопротивляться обстоятельствам.

Аршавир слушает, и ужасная тяжесть давит его: что будет с народом, с товарищами в тюрьме и ссылке, с его невинной юной подругой...

Аршавир съежился в полутьме, оглядывается на русского товарища. А он, наклонившись влево, слушает переводчика...

— Я имею честь выступить от имени дашнакской фракции Совета, — невозмутимо, как всегда, выходит на сцену Сократ Тюросян. — Да, промахов в политике трех правительств, сменивших друг друга, было более чем достаточно, — звучит его тонкий голос в холодном зале. — Эти промахи вылились в роковые ошибки, когда неумолимая действительность поставила нас перед задачами, решение которых требовало дальновидности государственного ума, — как всегда, взвешивает он каждое слово. — Верно, в этом зале прозвучали чувствительные тирады, призывающие к бдительности... Сумели ли те личности, стоящие у руля государственной машины, трезво прислушаться к этим сигналам? Увы, не всегда их поступки свидетельствовали о политической зрелости.

Аршавира все больше возмущает олимпийское спокойствие этого человека.

— Более всего мои слова относятся к руководителям министерства внутренних дел и военного министерства, где оппортунизм много раз брал верх над благоразумной последовательностью. И результат не замедлил сказаться. Мы стоим перед фактом нового национального кризиса, достойный выход из которого не так уж прост, — декламирует он, как актер-трагик.

Аршавиру кажется, что не будет конца этому словоблудию. Надо встать и уйти...

— Тем не менее, — неожиданно войдя в раж, восклицает Тюросян, — стоя лицом к лицу с роковыми обстоятельствами, пусть эта несчастная страна уповает на новые силы, — замогильный его голос отдается эхом под холодными сводами. Скрестив руки на груди, господин Тюросян еще стоит какое-то время на сцене, потом, чуть заметно поклонившись, удаляется.

Председатель «отец Абрахам» что-то невнятно бормочет. Аршавир посмотрел на ложу: она пуста, исчез и англичанин и русский посланник, в зале остались несколько человек... Пуст «армянский парламент». Уходит Севачерян. Аршавир поднимается.

— Жалкие людишки, — говорит Айцемник, осторожно ступая по узкой, темной лестнице. — Ни одного часа я больше не останусь в этом городе... Уедем отсюда подальше, — говорит она громко, выходя в фойе, — в Батуми, а оттуда в Париж... Едешь со мной? Нет, — вини себя!..

— Суета сует! — крикнул Севачерян, завидев Аршавира, и, не дождавшись ответа, зашагал со своей барышней к Астафяну.

Аршавир остановился перед парламентом, из которого люди разбежались, как крысы с тонущего корабля.

Вдоль бульвара и Николаевского собора стояли старенькие полинявшие автомобили — «лауренс-клемент», «мерседес», «паккард», «бенц», запомнил Аршавир, один кадиллак и один «талбо», повторял он про себя, шагая вниз, еще один «бьюик» и один «фиат»... Он обернулся и снова окинул взглядом беспорядочный обоз. Вот и все наследство, которое «великие союзники» оставили государственным деятелям Араратской республики за их верную службу.

В быстро наступившей темноте юноша разглядел какие-то снующие взад и вперед фигуры. Собравшись возле машин, залепленных грязью, они перешептывались и снова расходились. Кто они? Аршавир увидел командира их злосчастного отряда. Он стоял в нерешительности перед своим «талбо», водителя не было. Внимательнее присмотревшись к вновь появившейся группе людей в шляпах и папахах. Аршавир узнал многих: это правители республики. Вот «отец Абрахам», который недавно сидел на сцене, держа перед собой медный колокольчик; на нем был тяжелый тулуп, словно он собрался на Северный полюс. Вот военный министр, он нервно шагает между «паккардом» и «мерседесом». А этот врач — премьер, сложивший с сегодняшнего дня полномочия.

— «Море беды»[82], — тихо произнес Аршавир, вспомнив кличку экс-премьера Хатисова. Он здоров и бодр, как никто в этом городе, Европа пошла ему на пользу.

— Никакого чувства долга! Что за безобразие! — услышал Аршавир голос Сократа Тюросяна. Тот, опустив руки, стоял перед своим «бенцем».

Никого из водителей не оказалось на месте.

— Ну и холодина, — произнес Аршавир сквозь зубы.

Еще раз окинув презрительным взглядом владельцев машин, оставшихся без шоферов, он зашагал к костру, горящему в глубине бульвара.

Вот, оказывается, где водители...

Среди них есть и его знакомые. Парень в коротком пальто и легкой кепке вел на майской демонстрации машину, на которой был установлен огромный глобус и кузнецы мощными ударами молота разбивали цепи...

Аршавир смело подошел к костру и вытянул руки вперед. Приятное тепло разлилось по всему телу...