Весною и осенью 1920 года «армянский вопрос» не снимался с повестки дня в дипломатических салонах Западной Европы. Какие только бередящие сердце слова не находили лидеры союзников, чтобы выразить армянскому народу свою симпатию и сочувствие, — единственный носитель цивилизации на диком Востоке, знаменосец христианства среди магометанской черни, бессловесная паства верующих с венцами мученичества на челе и т. д. и т. д.
И сколько государственных деятелей били себя в грудь перед справедливым судом истории, признаваясь в грехах предшественников, которых они сменили.
Пальма первенства в этом исступленном самобичевании принадлежала политикам Великобритании.
Армения — наша жертва, не скрывали они. Британская политика с роковой неизбежностью привела к ужасающей резне в 1895—1897 годах, в 1909 году и к катастрофе 1915 года.
Какова же расплата?
Пусть Эрзерум отдадут армянам, как и Трапезунд, в качестве морского порта, поскольку Армения уже не Армения, если не имеет доступа к морю...
Ллойд-Джордж, как и французский премьер-министр Мильеран, согласен предоставить армянам Эрзерум.
Уполномоченные Араратской республики, в свою очередь, еще раз подтвердили в Париже, что без Эрзерума нет Армении.
А Эрзерум, как и Трапезунд, продолжает оставаться в руках турок. Кто же должен отобрать у них эти города и передать армянам? Америка, только Америка, твердят многие. Говорят, американский президент Вильсон симпатизирует армянам. А что скажет конгресс? И конгресс, и лично Вильсон хорошо знают, это немалая морока: отобрать эти города и отдать армянам означает ввести туда войска, то есть ступить ногой в трясину, в которой можно завязнуть надолго. Нет, Вильсон отказывается от чести, которую оказывают ему европейские союзники... И американский «мандат» на Армению, который уже свыше года возвеличивают газеты Еревана, лопается как мыльный пузырь... Вильсон берется лишь стать арбитром между турками и Араратской республикой, если последняя завладеет Эрзерумом и Трапезундом, арбитром безо всякого вооруженного вмешательства.
И полковник Хаскель, который недавно признался, что считал себя только представителем Америки в этой стране и ничего более, сейчас, в саду гостиницы «Ориант», сообщил на прощальном банкете, что раз и навсегда покидает этот неблагодарный пост.
Несомненно, и в Великобритании никто не пожелает выделить миллион фунтов стерлингов на захват Эрзерума.
Что же делать? Где выход?
Если у союзников нет средств, чтобы захватить и сохранить для армян Эрзерум, то, возможно, армяне сами, то есть Араратская республика, силой оружия захватят Эрзерумскую крепость и удержатся, — разумеется, если надлежащим образом будет отмечено в соответствующих документах, что эта крепость принадлежит им.
Маршал Фош, командующий союзными силами, который немного разбирается в военных делах, — в недоумении: разве могут армяне собственными силами захватить западноармянские земли, в частности Эрзерумскую крепость?..
Смущен также и итальянский премьер: не может ли в результате возникнуть новая резня? Но желают ли союзные державы преподнести Армении подарок, который ей, исходя из своих интересов, лучше бы не получать? Пусть не думают, что он, господин Нитти, намерен защищать турок. О нет, он преследует совсем другую цель — не поставить армян еще раз в безвыходное положение. Ведь если Эрзерум отдадут армянам, то в ответ турки снова начнут резню. А что в таком случае смогут сделать союзники? Созвать новую конференцию, дабы подтвердить, что они сочувствуют великой надежде армян, когда имеется великая надежда лишь на очередное их уничтожение?
У загадки есть разгадка. Аветик Агаронянц, уполномоченный Араратской республики в Париже, утверждает, что зря так пессимистически смотрит на положение вещей уважаемый премьер Италии. Турецкое войско — жалкий сброд, малочисленное и плохо вооруженное. У армян же обученная еще в царской армии тридцатитысячная армия, которая, не пройдет и трех месяцев, может стать и сорокатысячной. Пусть только союзники дадут офицеров и оружие и предоставят право выступить под их знаменами — и армяне молниеносно захватят Эрзерумский вилайет, а потом и другие... Господин Агаронянц уверен в этом. Может быть, в Ванском вилайете встретятся кое-какие трудности, да и то... Но почему именно в Ванском вилайете, никто не знает.
Вильсон доволен армянами, он не потерял к ним интереса и симпатии. Он и сейчас не отказывается стать арбитром, когда будут устанавливаться границы Армении и Турции в вилайетах Эрзерума и Трапезунда, Вана и Битлиса и когда Великой Армении будет отдан порт Александретта, выход к Средиземному морю.
Ллойд-Джордж не может скрыть своего возмущения. Он говорит откровенно: «Я не могу взять на себя ответственность — дать согласие на создание Великой Армении». И тут же разъясняет — это произведет нежелательное впечатление на магометан Индии и всего мира...
Сложная это, оказывается, проблема! Было бы жестокой несправедливостью оставить армян, уже столько раз оказывавшихся на краю гибели, на произвол судьбы. Этого мнения придерживается и итальянский премьер, повторяющий, что может произойти новая резня.
— О нет! — сентиментального итальянца успокаивает другой полномочный представитель армян. — Если вопрос касается Эрзерума, то там же нет ни одного армянина, которого могли бы убить, новая резня исключается, поскольку турки в свое время уже решили там «армянский вопрос». А в Армении сейчас призваны к оружию все граждане от двадцати до тридцати двух лет, благодаря мобилизации армия увеличилась на пять тысяч солдат...
Итак, недалек конец страданиям армян, уже ощутима, близка новая Армения от моря до моря. Если только... великие державы позволят силою оружия обратно завоевать западноармянские земли...
Все эти сенсационные происшествия и являются предметом оживленного разговора, происходящего в теплый осенний вечер в просторной комнате, выходящей в тенистый ереванский сад. Здесь собрались преподаватели бывшей Александровской гимназии. Мы говорим «бывшей», потому что имя царя Александра Третьего, как и Николая Второго, начиная с 1917 года утратило свой смысл, как говорят, стало историческим анахронизмом. А нового названия для этой гимназии еще не придумали.
Во главе длинного стола, как всегда, сидит дородная инспектриса гимназии, барышня Евгения Саркисбекян. Хотя на дворе и осень, но воздух теплый, манящий, окна открыты настежь, черные и желтые гроздья винограда ласкают глаз. Разбитый под окнами сад — собственность инспектрисы. Стол ломится от даров этого сада: отменный виноград и персики разложены по большим хрустальным вазам.
Сегодня у всех радостное настроение. Оптимизм инспектрисы заразил и ее подчиненных.
Уже после шести часов вечера входит преподаватель армянской истории господин Хикар Хаммалбашян, служащий по совместительству в министерстве просвещения.
— Дамы! Господа! — высоко подняв новую шляпу, крикнул он с порога. — Слава всевышнему, армянская звезда после десятивекового мрака снова ярко засияла на небосводе! Сегодня в столицу республики доставлено золотое перо, которым господин Аветик Агаронянц подписал в Севре договор, навязанный Турции...
Бурные возгласы одобрения прервали вдохновенные слова господина Хаммалбашяна.
— Вековой враг нации сражен наповал, подписав собственной рукой свое позорное поражение! — воскликнул он, заглушая шум.
— Сальто, сальто! — восклицает Езник Каджуни, преподаватель физкультуры, прибывший недавно из Константинополя.
— Единая и независимая Армения — реальная действительность, Эрзерум и Трапезунд отныне и на веки вечные — армянские земли, вместе с Киликией и портом Александреттой! — вытянув руки, поздравляет всех господин Хикар. — Да, наши храбрецы завоюют право...
— ...силою оружия! — вставил преподаватель физкультуры, окончивший в свое время военную школу.
Все воодушевлены. Лишь школьный врач, человек скептически настроенный, озадачен, а преподавательница русского языка барышня Марго сидит задумавшись.
Инспектриса подошла к Хаммалбашяну, принесшему такую добрую весть, и, взяв его под руку, подвела к середине стола.
Хаммалбашян продолжал:
— Армянское правительство добилось международного признания, аккредитовав посольство в Буэнос-Айресе, теперь есть кому защищать интересы армян в Южной Америке. В Гонолулу — столицу Гавайского архипелага — выехал армянский консул Сигрян.
Эта последняя новость ошеломила всех. И только чернобровый преподаватель армянского языка остался равнодушным к излияниям Хаммалбашяна.
Он неторопливо пододвинул к себе тяжелую чернильницу и, раскрыв папку, объявил:
— Господа, пора приступить к делу.
Квадратное лицо Хаммалбашяна расплылось в подобострастной улыбке, он склонил лысую голову перед инспектрисой.
— В этот исторический день, многоуважаемая барышня Саркисбекян, будьте столь любезны доверить подчиненным руль правления.
Инспектриса покраснела, видимо догадываясь, о чем идет речь, и, кивнув, вышла из комнаты. Хаммалбашян занял ее кресло, но через минуту поднялся и торжественно обратился к коллегам:
— Вопрос названия нашего училища стал предметом...
Стулья заскрипели. Каждый старался сесть поудобнее.
— Я не сомневаюсь, — тут же сообщил Хаммалбашян, — каждый из нас считает для себя долом чести и доблести служить под благодетельной сенью нашей барышни Евгении Саркисбекян.
Она была основоположницей этого славного учебного заведения...
Пространно описав плодотворную педагогическую деятельность инспектрисы, Хаммалбашян заключил:
— И расцвел и стал плодоносить этот интеллектуальный сад во славу армянской нации, и мы явились первыми, которые по достоинству оценили...
— Ты прав, господин Хикар, — одобряет школьный врач, — пусть будут вознаграждены деятели национального просвещения.
Высказываются и другие, восхваляя инспектрису. Барышня Саркисбекян является также председательницей Общества армянских женщин и патронессой курсов европейских языков...
Наконец приходят к единодушному заключению: барышня Саркисбекян вполне заслуживает права называться основательницей этого заведения. И поэтому педагогический совет просит министра народного просвещения удовлетворить желание уважаемых родителей и переименовать ереванскую гимназию № 2, дав ей название «Евгениян». Решили также повесить в коридоре портрет инспектрисы.
Хаммалбашян с восторгом в желтоватых глазах диктует секретарю последний пункт, подытоживающий послание министру: «В высшей степени желательно, чтобы под сенью гуманных и справедливейших законов новорожденной и благостной армянской республики общественные деятели награждались бы за свои заслуги еще при жизни — в утешение им и в пример другим...»
Приглашенная в комнату барышня Саркисбекян была встречена восторженными аплодисментами. Преподаватель армянского языка, являющийся постоянным секретарем педагогического совета, зачитывает ей только что принятые решения. Инспектриса, взволнованная оказанной ей честью и вполне удовлетворенная демонстрацией всеобщей симпатии, считает излишним другие почести.
Завидная скромность барышни Саркисбекян вызывает новую волну восхвалений. И только после этого дописывается в журнал последняя фраза: «...заседание, начавшееся как обычно в 6.15, закрывается в 8.15 вечера. Член педагогического совета — секретарь Мамикон Мхитарян».
Когда барышня Марго в сопровождении коллег вышла на улицу, в небо взлетали ракеты. Зеленые, красные, золотистые, они рассыпались гирляндами, приводя в восторг беспризорников, высыпавших на Астафян. Отмечался праздник в честь великого исторического события — прибытия золотого пера в Араратскую столицу. Это являлось, по словам господина Хикара Хаммалбашяна, знамением того, что исконный враг нации сражен наповал и отныне уже не будет в силах поднять голову.
Дома отец встретил барышню Марго укором:
— Послушай, куда ты запропастилась? К тебе гость пришел.
На освещенной веранде, за маленьким столиком, сидел галантный молодой человек, который больше двух лет заведовал Матенадараном в Эчмиадзине. Склонив голову на плечо, он, видимо, слушал сверчков, задающих концерт в саду.
Вошла Марго.
Гость, несколько смутившись, поднялся и, поцеловав руку барышни, снова опустился в соломенное кресло. Хозяин, также усевшись, забыл, видимо, что ученый библиотекарь — гость его дочери, и продолжал прерванный разговор.
— Такой разор больше нельзя терпеть, — возмущался господин Седрак, — утром я пошел в Кантар. За курицу уже просят восемь тысяч. За пуд пшеницы — больше пяти, а пекарни пустые. Неужели в этой стране перевелась пшеница? Нет ведь. Этот год был урожайным. Но крестьянин держит ее под семью замками, ни одного фунта не хочет продать... Ибо если продаст — что купит взамен? Возьмем, к примеру, меня. Не везти же мне виноград на базар и продавать его на чахараки? Коли дал господь, пусть уж лучше останется у меня дома. А там посмотрим, как пойдут дела...
Марго внимательно слушала отца. Бросив из-под густых бровей взгляд на гостя, он спросил:
— Гм... говорят, снова собирают войско, чтобы идти на войну...
Гость подтвердил, что действительно в правительственных кругах имеются подобные намерения.
— Ну хорошо, коли Эрзерум и Ван отдали армянам по какому-то там договору, зачем же сколачивать войско?
Барышня Марго вспомнила вспотевшее лицо господина Хаммалбашяна. Это событие, как видно, не так уж воодушевило ее отца.
— Отдать-то отдали, — заметил библиотекарь и горько усмехнулся, — остается только взять.
— Война? Опять война? — с досадой спросил Седрак. Жилы на его широком лбу и висках вздулись.
— А иначе никак невозможно, — пожимал плечами его собеседник. — Вряд ли кто-либо отдаст Эрзерум за красивые глазки. А наши благостные союзники далеко... И по правде говоря, перспектива втягивания в новую войну им вовсе не улыбается... Опыт веков говорит нам — сильные всегда нашими руками таскали каштаны из огня. И сейчас они не прочь иметь христианскую плотину в магометанском океане, оплот против панисламизма. Но только ценою нашей крови, не своей... А наши правители ждут помощи от барона Врангеля, просили по телеграфу, чтобы он высадил десант возле Трапезунда...
Сильный стук в уличную дверь прервал беседу. Это возвратилась Седа, она ходила смотреть иллюминацию. Седрак поднялся. Младшую дочь он уже полтора месяца держит в Эчмиадзине и только на днях позволил ей приехать и продолжать учебу. Но опять на сердце у него беспокойно. Он не может забыть безумный ее поступок этим летом.
— Товарищ Степа расстрелян... — сказала Седа. — Вывезли из тюрьмы и убили... — Она едва сдерживала рыдания.
Марго и библиотекарь помрачнели. Садовладелец Седрак стоял в растерянности, глядя на дочь. Барышня Марго увела сестру. Никак не могла успокоить ее. Она и сама опечалена. Перед глазами стоит Степан, когда в мае он произносил речь с балкона парламента. Он был глашатаем рассвета, а сам погиб в темную ночь.
Когда Марго вышла к гостю, тот уже прощался с хозяином. Марго застывшим взглядом смотрела ему вслед. Потом закрылась в спальне. Ей казалось, что приход Левона к ним именно в этот вечер явился недобрым знаком. В студенческие годы в Москве он дружил со Степой Аллавердяном и как-то рассказывал ей, как на похоронах Льва Толстого столкнулся с Терьяном и Аллавердяном в толпе, двигавшейся в Ясную Поляну... После долгих скитаний Левон вернулся на свою несчастную родину, чтобы служить ей верой и правдой, бросить на ее алтарь все свои знания, приобретенные на чужбине. Но сейчас здесь никому не нужны наука, талант, честность, даже самопожертвование.
Тревога теснит грудь Марго. Из открытого окна смотрит она на полуночное небо. Ракеты еще взрываются, разноцветными гирляндами рассыпаясь во все стороны. Золотое перо прибыло сегодня в столицу...