Безлунная ночь в Араратской долине. Голодный вой шакалов вонзается в мозг, сверлит нервы...
Дойдя до садов, примыкающих к деревне, Аршавир невольно ускорил шаги; каждый камешек, каждый кустик здесь знаком ему, он может с закрытыми глазами добраться до места.
Вот и первый полуразрушенный дом. Каменная тишина вокруг. Не слышно лая собак, вымерло, как кладбище, родное село. Аршавир прислушался к собственным шагам. Донесся крик совы.
— Сгинь, злая сатана! — прошептал он, и рука непроизвольно осенила грудь крестом — так делала бабушка, давно, очень давно, когда он еще не ходил в школу. Опустив ослабевшую руку, Аршавир рассердился на себя.
Уже у каменной ограды родимого дома он прислонился к стене. Большое ореховое дерево взяло его под свою широкую сень, — значит, стоит еще родимый дом... В этом дворике он ползал на четвереньках и раз угодил в арычок. Вода подхватила его и вынесла в соседний двор. Много лет спустя, когда он приехал сюда на летние каникулы, соседская старуха говорила матери:
— Поздравляю тебя, свет очам твоим, матушка, вернулся в воду канувший.
«В воду канувший», — усмехнулся Аршавир и подумал: сколько же времени его не было дома. Пожалуй, больше полугода...
Аршавир машинально открыл задвижку и толкнул дверь. Она не поддавалась: врезан второй замок, раньше его не было. Он только хотел вскарабкаться на стену, как что-то мягкое, теплое коснулось его колен. Аршавир нагнулся, обнял соседскую собаку — первое живое существо, которое встретило его в родной деревне.
— Мото, ты рад меня видеть, миленький! Прости, что у меня пустые руки, — гладил он ласковое животное.
Затем влез на стену и спустился во двор. Грузные, склонившиеся к земле ветки видны были даже в темноте; знойный запах неполитой земли, который может почувствовать лишь земледелец, говорил о том, что их прекрасный сад совсем запущен.
Он дошел до айвана, опустился на корточки. На краю на двух матрацах спали мать и сестренки.
— Мама! — прошептал он, как в детстве. Комок застрял в горле.
— Слава тебе, всевышний, — запричитала мать.
Его считали погибшим. Да разве не чудо, что он уцелел после боя на мельнице? А что только не выпало на долю родным. Даже за избитого до смерти пекаря Хачо вину взвалили на них... «Дом большевика» стал бельмом на глазу у тузов-насильников. Зато многие в это горестное время поспешили к ним на помощь, не оставили в беде.
— Если бы не ученики твоего отца, не поднять бы мне этих сирот, — мать кивнула на малышей. Муж ее не вернулся с Сардарабадской битвы 1918 года.
— Мать, меня никто не должен видеть здесь, — предупредил Аршавир.
— Опять собираешься обивать чужие порога, скитаться по миру, опять мы проглядим глаза, тебя ожидая?
— Мать, нельзя мне здесь, — сказал Аршавир. — Вы только как-нибудь продержитесь, мало осталось, многое уже позади...
Аршавир попросил сообщить соседскому парню, школьному товарищу, где и когда может увидеть его в городе, и поднялся.
Еще не рассвело, когда он пустился в путь с корзинкой винограда езандари. Солнце поднялось над Масисом. Он шагал по тропинке, поеживаясь от утренней прохлады.
...Вот стоит у калитки сонная девушка, прижимая к груди черную розу, которую он преподнес ей, переводит туманный, полный томления взгляд с розы на юношу. А тот стоит оцепенев и не может отвести от нее глаз. Был ли Аршавир за свои шестнадцать лет так счастлив, как в эту минуту?.. Но Манушак, прижав розу к груди, повернулась и ушла...
Передав отцу Гукаса фрукты, прихваченные из своего сада, Аршавир отправился по делам. За несколько недель Аршавир обошел весь город, разыскивая своего старшего товарища, Агаси. Он побывал на обоих берегах реки, в садах Далмы и Хорумбулага, в садах Норка и Айгестана, в глухих уголках Конда и Дзорагюха, везде, где только мог укрыться человек. Но Агаси нигде не было. Через Седу и Марго Аршавир познакомился с одной женщиной, сестрой телеграфиста, находящегося в тюрьме, которая носила заключенным обед. Она и сообщила Аршавиру, что вскоре ему будет дано поручение, а сейчас пусть не очень мозолит глаза. Но Аршавиру не по душе было это распоряжение, он даже не знал, кто сейчас «командовал» ими. Одно знал твердо: в городе действуют товарищи. Но кто они, где?
Раньше, до мая, они, спартаковцы, были единым сердцем, единой душой. А сейчас их рассеяли повсюду. Нет больше Гукаса. Многие заброшены в тюрьмы. Что делают Арменак, Ахавни, Вазген за высокими стенами этой ненавистной тюрьмы? Как коротают они эти нескончаемые летние дни? Куда побрел Амаяк той темной ночью? И куда делся он той темной ночью на берегах Севана... И гложет Аршавира нетерпение — быстрее собрать всех товарищей и, слившись воедино, мощным ударом разбить сковывающие их оковы. Идти, как бы ни был труден путь, какие бы ни встали на этом пути опасности.
— «Ты под счастливой звездой родился», — вспомнил Аршавир слова инспектора. В тот день он налаживал водосточную трубу в гимназии и упал с крыши, а когда прозвенел звонок, как ни в чем не бывало вошел в класс и сел за парту. И почему-то он уверовал, что с ним в самом деле ничего не может случиться.
Даже Картошка-Макич, самый ненавистный человек на свете, поглядел на него в тот вечер на Астафяне... и прошел как ни в чем не бывало. Не узнал, к счастью.
А позавчера на углу Малярской он столкнулся лицом к лицу с Керовбе Севачеряном, которого оскорбил весною. И как раз в эту минуту из ворот соседнего дома выскочили на улицу трое подвыпивших головорезов. Сказал бы слово Севачерян, был бы Аршавиру конец. А он подошел и тихо спросил: «Аршав, ты не пойдешь со мной в гимназию?» — и чуть погодя, когда опасность миновала, удалился с трусливой улыбкой на губах.
Чувствует Аршавир, что шагает по краю пропасти, прыгая по ненадежным камням, — поскользнется и тут же скатится в пропасть.
Но почему-то какое-то новое, незнакомое дотоле чувство диктует ему пренебречь всеми опасностями, смело идти им навстречу.
А сейчас, добравшись до дома Манушак, Аршавир взял лопату и, поднявшись на бугорок, где рос поздний картофель, остановился и задумался. Охваченный сладким томлением, он все еще видит разрумянившуюся девушку с розой, прижатой к груди. Облокотившись о древко лопаты, он мягко улыбается этому видению, потом кладет лопату рядом и усаживается под шелковицей.
Жарко. Подмигивают ему красивые цветочки бобов, весело перекликаются скворцы, наполняя сердце беспечной радостью. Аршавир растянулся под шелковицей и закрыл глаза.
Он не знал, сколько лежал так, в полудреме. В ушах звучало имя его юной подруги, которое повторяло все вокруг: «Манушак, Манушак....
Аршавир прислушался, вытянувшись на своем земляном ложе, ожидая, чтобы позвали снова. И снова раздавался желанный сердцу голос: «Манушак, Манушак»...
Аршавир поднялся, сел. Потом вскочил с места и побежал к воротам. Споткнулся о сучок персикового дерева и растянулся на земле, затоптав стебель мальвы. Снова поднялся, побежал, открыл калитку. Перед ним стояла Нуник. Нуник, которую он так искал всю неделю. Как повзрослела Нуник! Погасли глаза, побледнело лицо...
— Аршавир! — прошептала она, и голова ее опустилась ему на грудь. Об одном думают они, одно имя на устах... Аршавир, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заплакать, гладил волосы Нуник.
Снова отворилась калитка, показалась Манушак. Она растерянно посмотрела на них и отвела глаза. Держа в руках корзину, прошла к зеленому айвану.
Расположившись на каменной тахте перед домиком Ахавни, Нуник и Аршавир тихо беседовали. Нуник ни слова не спросила о Гукасе. Аршавир понял: она все знает.
Куда сейчас перебралась Нуник, почему не работает в ювелирной мастерской «Ван»?.. Оказывается, она сейчас живет у своей двоюродной сестры. Родственники Амзо-паши ворвались в их дом, заняли комнату Гаюш и следят за всеми, кто приходит. Сестричка Нуник не обманула Аршавира, она в самом деле не знает, где Нуник, знает только мать, а в мастерской она продолжает работать, но уже только за занавеской. Да, она и есть та самая девушка, которой известно местонахождение Агаси. И явилась сюда, чтобы вместе с Манушак пойти к Агаси. Зря искал его Аршавир, он мог навести на след. Аршавир пропустил мимо ушей упрек Нуник.
— Где Манушак? — спросила Нуник.
— Мануш! — позвал Аршавир. — Иди сюда! Нуник здесь...
Мануш подошла, в глазах ее застыло удивление. Она впервые видела Нуник, а Нуник все знает о ней. Но уже через несколько минут она принялась помогать Нуник делать толму из виноградных листьев на очаге в широкой нише стены. Аршавир не отходил от них, рассказывал, что ему пришлось видеть и слышать за это время. Нуник тоже слышала о храброй связной Доре, знала и о том, что есть еще один такой же связной — караунджеци. А передачи в тюрьму доставлялись через легальную, только что созданную организацию Красный Крест.
Нуник наказала Аршавиру никуда не выходить до их возвращения. Взяв с собой корзину, девушки отправились в путь.
Сойдя с Эчмиадзинского шоссе, они попали в узенькую улочку; ореховые деревья, переплетая раскинутые ветви, образовали над ними зеленый шатер.
Прижавшись к стене, они пропустили осла, тащившего на Кантар наполненные виноградом ивовые корзины. Наконец остановились возле каких-то ворот. Нуник надавила на калитку, но она была закрыта на два запора, как во всех домах города. Манушак взяла камень, хотела постучать, но Нуник схватила ее за руку:
— Не надо, все равно не подойдет.
С помощью Мануш Нуник вскарабкалась на стену, спустилась с противоположной стороны и открыла калитку. Проскочив внутрь, они направились в глубь сада.
— Добро пожаловать! — приветствовал их садовник, копавший грядку. Показался Агаси, но не заметил их. Занятый делом, он, как всегда, наклонился над арыком. Девушки остановились: чем это так увлекся Агаси? Оказывается, из спичечных коробков он смастерил колесико и сосредоточенно наблюдал, как вращает его течение.
Наконец он поднял голову...
Нуник представила ему Манушак.
Мануш вытащила из корзины эмалированную миску, достала снизу пачку газет. Агаси жадно накинулся на газеты.
— Поешь сперва, а то совсем остынет... — Нуник вырвала из рук Агаси газету и тихо засмеялась: — Манушак приготовила толму...
— Мы вместе приготовили ее, — поправила Манушак, покраснев.
— Правда, мама твоя лучше делает, не сравнишь, — сказала Нуник.
— Ну что ты, очень вкусно, — поблагодарил ее Агаси.
Проглотив толму, Агаси снова взялся за газету.
К ним приблизился садовник и преподнес каждой по большой грозди желтого, как ладан, винограда «козьи соски».
— Отведайте, наш сад — ваш сад, — и, взяв корзину из рук Манушак, отошел.
Агаси быстро просматривал газету.
— Вот и настоящий театр! — воскликнул он. — Герой — наш приятель! Помнишь коменданта?
Некий поклонник искусства поместил в газете статью, в которой выразил свое сочувствие коменданту столицы Шахпароняну в связи с тем. что он уже «столько лет подвизается в среде, которая губит нежную душу художника».
— Браво! — воскликнул Агаси и прочитал громко: — «Офицерами могут стать многие, а человек искусства пусть следует влечению души, своему призванию...»
Манушак слушала и внимательно разглядывала Агаси, все более проникаясь к нему уважением. Ей в голову не приходило, что этот нервный юноша с тонкими чертами лица еще недавно был таким же парнем, как Аршавир, с едва заметным пушком на верхней губе.
— А это уже куда хуже, чем измена Шахпароняна своему призванию!
Оказывается, начиная с 10 августа в городе Ереване никому больше не будет выдаваться хлеб — ни по карточкам, ни бесплатно.
— Идеальный порядок! Это из чудовищное потворство спекулянтам! — негодует Агаси. — Нуник! Необходимо передать имеющиеся у вас деньги Красному Кресту, позаботиться о еде для товарищей, находящихся в тюрьме... Это те деньги, что были на хранении у Ахавни, — объяснил он Манушак.
Девушка покорно кивнула головой.
— Мне необходимо увидеться с Арташесом-караунджеци, если он не сможет явиться сюда сам, пусть назначит мне время и место встречи.
Девушки поднялись.
— Гаюш не показывалась? — спросил Агаси на прощание.
Нуник сказала, что нет никаких вестей от нее.
Подошел садовник, передал девушкам корзину, наполненную доверху виноградом, и проводил их до ореховой рощи.
Только они миновали Зангинский мост, как из ворот шустовского завода выскочил Сантурян вместе с каким-то парнем. Он был без кепки, ворот блузы расстегнут, а лицо такое измученное, словно он недавно подвергся пыткам.
Потянув Манушак за руку, Нуник отвела ее в сторону. Но Сантурян уже настиг девушек и, преградив дорогу Нуник, крикнул:
— О безжалостная судия моих прегрешений!
— Не бойся, — прошептала Нуник, крепко сжимая руку Манушак.
Прошла еще одна минута, и она, оправившись от замешательства, произнесла с презрением:
— Пустомеля! Брехун!
Позабыв об осторожности, Нуник крикнула:
— Это ты-то скорбишь из-за Гукаса?! Девушки в тюрьме, а ты еще бьешь себя в грудь, мерзкий фарисей!
В глазах Сантуряна застыл ужас, словно перед ним появился злой дух. Он хотел что-то сказать, острый кадык задергался — казалось, он задыхался.
— Вай... — с трудом произнес он наконец и отвернулся.
Нуник успела заметить серебряные нити в его черных волосах.
Сантурян двинулся прочь по тропинке.
Манушак глядела на Нуник с восхищением.
— Кто это, кто?
— Пошли, — сказала Нуник. Слезы душили ее, она была оскорблена за Гукаса. Как смеет этот сумасшедший сочувствовать ей в ее горе!..
...Грант Сантурян быстро поднялся по стертым ступенькам министерства внутренних дел, запыхавшись влетел в приемную. Исполняющий обязанности министра восседал в кресле, принимая посетителей. Здесь же была и секретарша. Сантурян, не обращая никакого внимания на присутствие посторонних людей, закричал прямо с порога:
— Горе тебе, Армянская республика! Ты окончательно обесславлена, опорочена ублюдочными правителями, танцующими под дудку супостатов...
Сократ Тюросян, едва сдерживая гнев, сделал рукой успокаивающий жест. А с почерневших губ Сантуряна, как поток, прорвавший плотину, льются оскорбительные слова:
— Женщина в темнице... Скорблю по вас, нежнейшие создания земли араратской! Храбрецы Вардана пали на Аварайре, защищая вашу честь, безымянные герои пролили свою багряную кровь, чтобы...
Чувствуя, что на сей раз ему не удастся быстро отвязаться от Сантуряна, Тюросян попросил прощения у своих посетителей и предложил им явиться попозже.
Наконец он понял цель сегодняшнего визита Сантуряна. Женщина, по мнению Сантуряна, существо слабое в несовершенное как по своим физическим качествам, так и по умственному развитию. И только скопцы, лишенные мужских достоинств, могут принимать всерьез ее и считать своим врагом...
Разговор постепенно перешел в сферу антропологии, где Тюросян чувствует себя как рыба в воде. Опираясь на европейские авторитеты, он берет под сомнение философские догмы Шопенгауэра и Ницше, занимавшие его еще в семинарии. Тем не менее, предпочитая обходиться без теоретических споров, Тюросян пытается успокоить, привести в равновесие Сантуряна и дать ему возможность осмыслить следующее: эти девушки своим ярым альтруизмом сами поставили себя вне правопорядка...
Сантурян минуту слушал внимательно. Такое впечатление, что доводы оппонента в его воспаленном мозгу в какой-то мере сообразовываются с логикой его собственных мыслей... Однако...
— Мы с вами ходим по разной земле! — воскликнул он, вскакивая.
Не прошло и минуты, как он снова обрушился на Тюросяна:
— Суесловцы, импотенты духа, насильники идей, гнусные тираны, лишенные чувства жалости бездари...
Затем перешел на угрозы: мол, соберет единомышленников, нагрянут они в тюрьму и вызволят барышень, если правители страны не в состоянии покончить с национальным позором...
Тюросян с насмешливой улыбкой рассматривал Сантуряна. Кто его единомышленники? Горсточка членов дашнакского ученического союза? После кратковременного оживления этот союз снова оказался перед угрозой полного распада.
— И вы полагаете, что подобная акция явится выражением истинного патриотизма? — Тюросян впервые обратился к своему бывшему питомцу на «вы», отмежевывая себя тем самым от его единомышленников.
Телефонный звонок прервал их беседу. Сантурян нервно зашагал по кабинету.
— Хорени?.. Что вы говорите, не может быть! — воскликнул Тюросян.
Но через минуту он снова овладел собою, на лице появилось обычное холодное, сосредоточенное выражение, и он произнес решительно, отчеканивая каждое слово:
— Нет, отказываюсь верить, человеческий мозг не в состоянии понять этого...
Он положил трубку. Его маленькая головка, как на шарнирах вращавшаяся на тонкой шее, повернулась к Сантуряну.
— Убили вашего Хорени... — сказал он, с трудом скрывая недобрую улыбку.
— Хорени? — вскрикнул Сантурян. — Почему Хорени?
— Да, да, вашего дидактика, мудрого Хорени, идеолога левых радикалов, эти же большевики...
— О злой рок... Святой, благородный рыцарь идеи уходит, а малодушные себялюбцы остаются... — глаголет Сантурян, не обращая внимания на сотрудников министерства, хлынувших в кабинет. По лицам их невозможно определить — то ли они явились выразить соболезнование, то ли пришли поздравить. Тюросян не отводит пристального взгляда от дергающегося в нервном тике лица Сантуряна, который все еще мечет гром и молнии — на сей раз неизвестно на чьи головы. Вдруг он кинулся к выходу, расталкивая сотрудников министерства, теснившихся в дверях.
Через два часа, когда Тюросян не спеша шел к резиденции правительства, расположенной на углу Губернской и Назаровской улиц, здесь уже собралась большущая толпа, а с балкона этого же здания раздавался хриплый голос Сантуряна:
— Око за око и зуб за зуб... стереть с лица земли красных дьяволов... все на площадь!
До слуха Тюросяна дошли еще какие-то отрывистые слова.
«Пожалуй, в краснобайстве и демагогии ему нет равных», — отдал Сантуряну должное Тюросян, поднимаясь по мраморным ступенькам, и в этом его умозаключении была скорее зависть, нежели пренебрежение.
После вечернего чая все успокоилось.
Бархатный баритон напевает на грузинском «Габринди, шаво мерцхало»[80]... Это Степан Аллавердян поет одну из своих любимых песен. Арменак, сидя у шахматной доски, с наслаждением слушает его.
Тюремная камера, ставшая для них общей комнатой, имеет несуразный вид. На деревянных гвоздях, вбитых в стены, подвешены пестрые мешочки с различным скарбом. При надвигающихся сумерках они начинают терять свой цвет и очертания, превращаясь в какие-то серые загадочные существа. Ниже лежат на нарах или сидят, прислонившись к стене, заключенные.
Песня умолкла, вселив в душу умиротворение.
На шахматной доске квадраты слились воедино, фигуры различить невозможно.
Арменак прервал игру. Взгляд его остановился на шагающем взад-вперед по камере Серго Мартикяне. С утра он мрачен. Просочились тревожные вести, вернее, предупреждение, написанное на папиросной бумаге: «Будьте бдительны, защитите Степу». Мартикян приблизился к парням, оставившим шахматы, и сел возле них. Сидят, понурившись, Арменак, наборщик Вазген и еще двое здоровенных парней. В тусклом вечернем свете видны на их офицерских кителях следы погон. До Мартикяна доходят обрывки слов, произнесенных шепотом. Часто повторяется имя Аллавердяна...
А Степан продолжает рассказ, начатый еще вчера. Диву даешься, какая у него память! Он приводит множество цифр, говоря о росте населения Москвы за сто лет после пожара 1812 года.
— Город вырос, а жить людям стало хуже... — заключает Арменак.
— Дома становятся предметом дикой эксплуатации, — свидетельствует Степа.
На высоком потолке зажглась электрическая лампочка, осветив тусклым светом озабоченные лица людей.
— Привели сюда нас насильственно, а там люди добровольно лишают себя солнечного света и кислорода, — говорит Степан с горечью.
Арменак представляет себе Хитров рынок с его ночлежками, тщательно замаскированные притоны.
Безжалостным приговором звучат слова Степана, когда он приводит данные своего обследования, проведенного на тридцати шести заводах Москвы.
— Ты еще расскажи о Биби-Эйбате и о Черном городе, — напоминает Сергей Аркадьевич.
— Да, в Баку еще хуже, — подтверждает Серго, — а о Ереване лучше и не говорить...
— Но нет никакого сомнения, — воодушевляется Степан, — сейчас, когда гаснут огни гражданской войны, наши с небывалым энтузиазмом начнут разворачивать городское строительство. По моим подсчетам, если дать толчок народному почину, понадобится семь лет...
Тяжело звякнули ключи в коридоре.
Арменак насторожился. Загремел восьмифунтовый замок, и хорошо знакомый ржавый голос, отдавшись эхом под потолком, выкрикнул:
— Саркис Мусаэлян, Баграт Гарибджанян, Степан Аллавердян — с вещами!..
— Кто, кто? — раздалось отовсюду.
И пока тюремщик снова зачитывал фамилии, поднеся к глазам лист бумаги, наборщик Вазген выхватил из другой его руки связку ключей, Арменак и другие парни вытолкнули тюремщика в коридор, а оттуда на лестницу. Заперев железную дверцу над лестницей, они забаррикадировали ее кроватями, стоявшими тут же в коридоре. А Вазген, подбирая ключи, стал отпирать соседние камеры.
Верхний этаж тюрьмы наполнился грохотом. К железной двери над лестницей тащат все попавшиеся под руку тяжелые предметы. Арменак со всего размаху ломает нары, на которых спали еще этой ночью. Серж поднялся, уселся в углу, на обломках нар. Лицо его оживилось, в широко раскрытых глазах восхищение. Степа Аллавердян и вызванные с ним двое товарищей — капитан бронепоезда Мусаэлян и учитель Баграт Гарибджанян, бывший в мае членом Ревкома в Александрополе, стоят, взволнованные этим неожиданным порывом, этим стихийным проявлением товарищеской солидарности.
Прошло, вероятно, полчаса, прежде чем снаружи попытались открыть железную дверцу, ведущую на лестницу. Но она не поддавалась, неприступная, словно ворота осажденной крепости.
На улице уже темно, а тюрьма бодрствует. Собравшись в большой камере, более опытные товарищи держат совет. Создалась неожиданная и опасная ситуация...
Солнце поднялось, в воздухе разлит августовский зной. Заперев ворота, Манушак повесила на веревку, протянутую через весь двор, старое одеяло. Сейчас уже ничего нельзя будет подглядывать с улицы. Затем она подошла к очагу, врытому в стене, где вчера готовила толму, и вытащила щипцами из-под пепла и обгоревших поленьев кусок железа. Аршавир затушил огонь. Стоя рядом, они вместе наклонились над очагом, пытаясь разобрать каменный пол.
— Уф! — воскликнули они одновременно и отпрянули от очага.
— Ох и горячо! — сказал Аршавир, размахивая рукой. Манушак поднесла ко рту указательный палец и стала, как маленькая девочка, слюнявить его.
Аршавир взял щипцы и, просунув их в едва заметную щель на дне очага, приподнял камень. Под каменной крышкой оказалась яма. Манушак протянула руку, вытащила из ямы железную коробку и открыла ее.
— Вот!
Там были спрятаны золотые николаевские червонцы. Отсчитав двадцать штук, как велел Агаси, Аршавир закрыл коробку и водворил ее на место. Затем опустил каменную крышку, на которую снова положил железо, а сверху — полуобгоревшие дрова, и очаг снова стал таким, каким был.
Девушка завязала золото в платок, обернув его куском газеты, положила на дно корзины и пошла к воротам.
— Мануш, как можно скорее вручи ей в руки и возвращайся! — умоляюще сказал Аршавир, еле сдерживаясь, чтобы не выйти на улицу вместо с подругой.
...Аршавир выкопал под гранатовым деревом круглую яму и сейчас смотрит, как жаждущая земля поглощает воду.
Вбежала Манушак.
— Деньги передала, но сегодня ничего не принимали, в тюрьме восстание! — задыхаясь, проговорила она. — Мы должны сообщить...
Вспомнив, вынула из корзины газету и передала парню. Аршавир пробежал глазами черные заглавные буквы и схватил руки девушки.
— Я пошел к Агаси!
— Ты?.. Нет, — запротестовала Манушак. — Мы... Нуник придет сейчас.
— Не ходи никуда, — потребовал Аршавир.
Сложив газету, он сунул ее в карман брюк и вышел из ворот. Через полчаса он был у Агаси. Пройдя в виноградник и усевшись перед давильней, он в двух словах рассказал все, что ему поведала Манушак, и вытащил из кармана газету.
Агаси читал молча. Как он переменился за эти четыре месяца: глаза, полные тревоги, смотрят сосредоточенно, между бровями пролегли морщины. Агаси отложил газету. Аршавир ждал, готовый тут же, по первому его слову, броситься в огонь и воду.
— Ты знаешь, где Арташес из Караунджа?
— Вчера к нему ходили с обыском, но его не оказалось дома. Неизвестно, где он сейчас...
Морщины на лбу Агаси стали еще глубже. Подумав минуту, он сказал:
— Немедленно разыщите сестру Мапучара. Пусть телеграфом сообщит Асканазу: «Тяжело заболела сестра, необходимо срочно достать лекарства». — Аршавир кивнул. — «Тяжело заболела сестра, необходимо срочно достать лекарства», — повторил Агаси. Потом решительно заявил: — Я поеду сейчас в город, зайду к Ерануи, невестке Вазгена, они живут чуть ниже церкви Просветителя. — Аршавир отлично знал этот дом, расположенный в нижней части Каравансарайской улицы. — Если дверь будет открыта, пусть никто из наших не входит, — продолжал Агаси. — Если же она будет заперта изнутри, стучать три раза и немного погодя два. Связь пусть налаживает Манушак. В случае моего ухода, от Ерануи ей будет известно мое местонахождение.
Аршавир стоял навытяжку, как перед командиром.
— Так, — закончил Агаси, бросив на юношу мимолетный взгляд, и, не сумев сохранить на лице строгое выражение, положил ему руку на плечо. Аршавир, взволнованный, опустил голову. Он интуитивно почувствовал, что эта неожиданная нежность адресована не столько ему, сколько Гукасу — ведь он последний из товарищей, видевший его...
А Агаси сейчас действует от своего имени и от имени Гукаса.
В Зангезуре были убиты дашнакский журналист Ваан Хорени со своим спутником.
Этот редактор был довольно хорошо известен в республике. Частенько он выступал как левый радикал, правдиво обрисовывая то, что называлось дашнакским правительством. Тем не менее эта поза не помешала ему в мае обмакнуть свои руки в крови героев восстания. Он был членом чрезвычайного суда и проявил немало прыти, когда был учинен суд над повстанцами Карса... Но, несмотря на это, лидеры «бюро» недостаточно оценили его радение, ибо они жаждали куда больше крови, чем он. Хорени не доверяли и отстранили его от дел. Агаси отлично знал, что не только господин Хатисов, но и Врацян и Тюросян терпеть не могли Хорени, который пытался выглядеть более чистоплотным, чем они.
А сейчас они подняли вой по поводу его смерти, хотя в душе весьма рады, что он вышел из игры... Агаси прекрасно знал, какие заклятые фарисеи эти дашнакские лидеры. Но такого вероломства он все-таки не ожидал. «Око за око, зуб за зуб!» — взывает правительственная официозная газета, открыто призывая расправиться с коммунистическими деятелями, находящимися в тюрьме.
Еще совсем недавно чрезвычайные суды действовали вовсю. А сколько майских повстанцев из Карса и Сарыкамыша, из Александропольского депо не дошли даже до порога суда. На улицах Дилижана и села Каранлух истязали не только повстанцев, но и каждого заподозренного в сочувствии большевикам.
Тогда был безудержный террор... Неужели он начнется опять?
Да, восставшее крестьянство Казаха не выпустило оружия из рук. В горном Зангезуре все еще держатся Советы, и Ваан Хорени вместе с другими был направлен туда для борьбы с народной властью. И хотя в Москве делегация Араратской республики рассыпалась в заверениях, что со всеми преследованиями покончено раз и навсегда, по поводу убийства в Зангезуре снова началась свистопляска.
Эти мысли жгли Агаси, пока он шел от Зангинского моста до Каравансарайской улицы, где он свернул в маленький домик. Здесь он должен был остаться и следить, как разворачиваются события... Тревожная телеграмма передана в Тифлис поэту Акопяну, и через него — Асканазу Мравяну — члену Кавказского комитета. Видимо, сегодня же это сообщение будет передано полномочному представителю Советской России Сергею Мироновичу Кирову и дойдет до Москвы.
Несколько успокоившись, Аршавир возвращался домой.
«Осторожно, осторожно», — твердил он себе. Вместо того чтобы пересечь Астафян, он двинулся к нижней части города, где кишели бездомные, а хозяева города даже не показывали сюда носа. Проходя мимо древнего караван-сарая Зараби-хан, Аршавир невольно остановился перед столбом, на котором было прилеплено извещение, отпечатанное на желтой бумаге. Министерство внутренних дел обещало сто турецких лир тому, кто сообщит местонахождение «государственного преступника, бывшего учащегося епархиальной школы Агаси Ханджяна».
Возле столба остановился какой-то мужчина. Аршавир отошел с беспечным видом, словно боясь, что незнакомец может прочитать его мысли.
Он уже был далеко, но вдруг, решившись, вернулся назад. У столба уже никого не было. Аршавир сдернул извещение и, разорвав его на мелкие куски, бросил в грязную воду канавы. Затем быстро пошел дальше, часто оборачиваясь, пока не добрался до дома, где должен был быть Агаси. Некогда посылать Мануш, надо как можно раньше предупредить Агаси... Но дверь дома была открыта. Аршавир мельком заглянул внутрь и пошел назад.
Проходя по улицам, Аршавир срывал этот мерзкий желтый лист со столбов и стволов деревьев. То и дело он подходил к дому Ерануи, но дверь по-прежнему была открыта, а во дворе, кроме кур, копошащихся среди подсолнухов, никого не было.
Первая ночь под защитой баррикад проходит спокойно.
Аллавердян беседует с Сержем, успокаивает его, потом ложится, показывая пример другим; надо беречь силы, никто не знает, что их ждет через полчаса.
Степан не может уснуть. На развалинах Сардарской крепости кричит сова. Но он не слышит этого зловещего крика...
Товарищи не утаили от него полученное утром предупреждение. Он знает, что его ждет. И сейчас, лежа на жестком полу, он уносится мыслями далеко-далеко... Перед глазами теплые милые уголки родного дома в Кутаиси, затерявшегося в зелени, где он провел детство. Вспомнил отца, сильного здорового мужчину, специалиста по пушнине и драгоценным камням, для которого работа была священнодействием; мать, прекрасную хозяйку, милосердную кормилицу и покровительницу своего любимца Степы и трех сестер. Знают ли они, что ему угрожает сейчас?..
Аллавердян отогнал от себя ненужный и бессмысленный вопрос... Разве в этом дело?.. Молчит камера. Каждый старается не проронить ни звука, не двигаться, чтобы не помешать товарищам.
Все знают — недолго продлится их покой.
И опять мысли Степана унеслись далеко. Еще не началась война. Он был студентом, приехал на каникулы в Кутаиси и сидел в городском саду в окружении девушек. Это были его сестры, пришедшие сюда с подругами. Он шутил, острил. То и дело раздавался громкий смех.
«Девушки всегда любили меня», — думает Степа. Издалека улыбается он сейчас своей студенческой подруге Ирине Кислухиной. Каждый день приходило от нее письмо. Какая она была милая, но время разлучило их... А какая была Аня? — вспомнил он батумскую еврейку... Чего только не писала она, вряд ли сыщется на белом свете еще одна такая сентиментальная девушка... Мария была полной противоположностью ей — тихая, серьезная.
«Из всех моих подруг она, пожалуй, самая серьезная, — улыбнулся Степан, но потом взгрустнул, вспомнив кутаисскую девушку Шушик, такую покорную и нежную... «Если бы не началась война, я бы женился на ней». В последнем своем письме она написала: «Если с тобой что-нибудь случится, я не переживу».
«Учитель математики, — надо же, кто ее у меня перехватил! Два зонтика носил всегда этот несчастный — один от дождя, другой от солнца... Родители заставили ее; плача, надела она венчальный наряд... Негодяи, загубили девочку!» — сокрушается Степан.
Потом его затуманенный дремотой взор обратился к горам и долинам Западной Армении. Перед глазами проносится вереница мучеников, ввергнутые в пучину бед крестьяне, учитель, седовласый священник с пергаментным свитком в руках, шагающий по пыли... дороги войны... кладбище Эрзерума, митинг в 1917 году, его речь... бушует толпа...
Привал по пути... сад Сарыкамыша: он влез на дерево и угощает тутом сестер милосердия... Остроумная девочка-доброволец, оставившая Киевский университет. И сейчас еще звучат в ушах ее слова, которые она сказала своей подруге: «Знаешь, если Степан подружится с тобой, душой и сердцем предан будет...»
«Откуда она знала?» — спрашивает Степа себя. Опять пришла тоска, осела на сердце. Так он был любим, и так неудачно складывалась его жизнь. И этой весной одна ереванская барышня, которая сама торопила с женитьбой, говорят, согласилась выйти замуж за франтоватого офицера; ее убедили, что она света божьего не увидит с бунтарем большевиком, родители не захотели, чтобы их единственная дочь стала несчастной. «Несчастной... Вероятно, они правы», — соглашается Степан.
С месяц тому назад он как-то на одну ночь покинул тюрьму, дав слово чести, что не сбежит. Он увиделся с одним из товарищей, узнал о положении дел, сообщил, что думают они обо всем этом в тюрьме, и вернулся в шесть утра, как и обещал. «Хозяин тюрьмы» поручился за него. Хозяином тюрьмы был «террорист Ягор». Общаясь в тюрьме с коммунистами, он преисполнился почтения к ним.
И Степан и его старший товарищ Серго Мартикян не видели особых причин для отказа от этой возможности. Впрочем, в тюрьме были и другие случаи, когда заключенным разрешалось отсутствовать по дню, а то и по нескольку дней. Так, зять фельдшера Погоса три ночи провел у своей юной жены и вовремя прибыл на «место». Странной, необычной была тюрьма в период господства в ней «террориста Ягора».
А сейчас Степан впервые корит себя: «Может, зря вернулся? Но нет, я же дал слово», — тут же отбрасывает он сомнения. Да, ситуация возникла куда более сложная, чем он мог предположить. Прошла еще минута, и Аллавердян твердо решил, что ему делать... И как только пришло это решение, сразу же стало спокойно на душе.
Широко раскрытыми глазами он смотрит в окно. На дворе еще темно. Подложив руки под голову, он закрывает глаза.
Утром в тюремном дворе показались высокопоставленные должностные лица. Из широкого окна коридора можно видеть все, что происходит внизу. В числе почтенных посетителей вновь назначенный прокурор республики и давнишний помощник министра внутренних дел.
— Приятель мой... явился утолить свою тоску, — даже в такой напряженный момент Сергей Аркадьевич Варданян находит в себе силы для шутки.
Стройный молодой человек с мягкими чертами лица, юрист, окончивший Московский университет, поднимается на подоконник.
— Ваш чрезвычайный суд вынес приговор трем нашим товарищам. Сейчас они несут это незаслуженное наказание, четко произнося каждое слово, говорит он. — Чем вызваны новые репрессии против них? По какому закону?..
Арменак, стоя возле Сергея Аркадьевича, с нетерпением следит за ходом переговоров. «Представители закона» медлят. На конец молодой адвокат передает ответ Тюросяна.
— Долг заключенного — безоговорочно подчиняться тюремной администрации, а вы своим бунтарством поставили себя вне закона...
«Представители закона» оставляют тюрьму. Каковы их намерения? Вот солдаты серыми рядами вытянулись во дворе, вдоль стен. Теперь на подоконник забрался черноглазый офицер. В мае он был вожаком восставших войсковых частей в Сарыкамыше.
— Товарищи солдаты! Вас обманывают дашнакские палачи, — звучит его мощный голос, отдаваясь эхом в коридоре и в камерах, — здесь находятся честные сыны армянского народа...
Внизу смятенье.
— Направьте ваши ружья против настоящих врагов! — призывает тот же мощный голос из окна...
...Серая шеренга направляется к воротам тюрьмы. Солдат уводят: им здесь не место.
Арменак ликует...
Проходят часы. Во дворе никакого движения. Гнетущая тишина. Серго Мартикян наскоро создает что-то вроде фонда общественного питания. В первую очередь больным: куски вяленого мяса, виноград и персики. Остальное делится на всех.
Безмолвие, тишина в камере.
Вместо ушедших солдат в воротах показываются мужчины в папахах. Раздается заборная ругань.
Арменак закрывает ладонями уши. Ему кажется, он может вынести любые лишения, и голод, и холод, любую физическую боль, но только не это...
Выстрелы из винтовок заглушают поток непристойностей. Пули свистят, влетают в открытое окно. С потолка сыплется штукатурка.
Прошло еще полчаса. Коридор грохочет. Тяжелые удары топора и лома обрушиваются на забаррикадированную дверь. Старшие товарищи снова совещаются. Вазген, точно привратник осажденной крепости, стоит со связкой ржавых ключей в руках.
— Нельзя допустить, чтобы репрессии, направленные против нас троих, распространились на всех, — говорит капитан Мусаэлян.
— Уступить? — вмешивается Арменак. — Передать наших товарищей в руки палачей?.. Никогда!..
Серго Мартикян обнял Арменака.
— Ты прав! — сдержанно, спокойно говорит он. — Товарищеская солидарность — священный закон. Солидарность — большая сила... Возможно, пока они суетятся, подоспеет помощь... Товарищи действуют здесь, в Тифлисе, в Баку, в Москве...
Грохот усиливается. Ворота стрясаются, дрожат и стены тюрьмы.
— Мы обязаны предотвратить расправу... Будущие поколения отомстят за нашу кровь! — обращается к товарищам Баграт Гарибджанян.
Арменак испытывает горячую симпатию к этому учителю, как и он сам склонному к теоретизированию. Здесь, в этой камере, они провели много часов, обсуждая философские и этические проблемы. Но сейчас он категорически протестует:
— Товарищ Гарибджанян, когда вопрос касается лично вас, вам не следует отстаивать свое мнение! — И, уловив тревожный взгляд Аллавердяна, стоявшего поодаль, упрямо повторяет: — Да, товарищ Степа. Это так.
За дверью дикие хриплые возгласы пьяной толпы. Удары сыплются на дверь, уже поддается одна створка. Защищать ее от винтовок и топоров безоружными руками — бессмысленно.
По приказу стихийно созданного штаба все прошли внутрь большой камеры. Вазген, просунув руку через железную решетку, запер дверь.
— Никакой капитуляции, никакого отступления перед варварами! — стоя посреди камеры, кричит здоровенный мужчина в военном форме.
— Пусть уж разом покончат с нами со всеми, — пищит тонким голоском телефонист гаража. От него остались лишь кожа да кости.
Через разбитую дверь хлынула в коридор толпа. Налитые кровью глаза, круглые папахи...
Воцарилась тишина. Через железную решетку просунулись дула маузеров.
«Вот оно, лицо «режима»...» — думает Арменак.
С тяжелым грохотом по разбитому полу коридора тащится пулемет. Горькая боль сжимает сердце Арменака, бесконечно униженным чувствует он себя в эту минуту. Что делать? Две враждебные силы стоят друг против друга, лицом к лицу. Банда разбойников, потерявших человеческий облик, и рыцари идеи, готовые пожертвовать собой ради угнетенных масс...
Ни маузеры, ни пулемет не устрашат их, ставших единым стальным телом. А за маузерами — глаза, полные животного страха.
Загундосил осипший от водки голос:
— Даем вам пять минут. Если они не выйдут, застрочит пулемет.
— Варвары! — вырвалось у Арменака. — Не дадим наших товарищей!
— Не отдадим, пусть стреляют!
И они шагнули к зарешеченной двери. Маузеры отпрянули. Теперь устанавливают пулемет.
— Для палачей не существует закона! — раздался мощный голос Аллавердяна. — Зря потечет кровь...
И вдруг он вырвал связку ключей из рук Вазгена и перекинул их через решетку в коридор.
Ключи со звоном упали на пол. Воцарилось молчание, тюремщик, держа маузер на взводе, наклонился, поднял ключи. Со зловещим скрежетом отворилась дверь.
Мусаэлян сделал шаг вперед.
— За нас отомстят... Да здравствует Советская Армения! — крикнул он и прошел в дверь.
Палачи расступились.
За командиром восставшего бронепоезда последовал Баграт Гарибджанян.
— Из нашей крови вырастут алые розы в новой, свободной Армении! Мы с вами навеки, товарищи!
Вышел и товарищ Степа. Арменак бросился к нему.
— Это преступление обойдется вам дорого! — загремел в коридоре голос Аллавердяна. — Нас помнит Баку, нас помнит Москва!..
Он повернулся к своим товарищам, высоко поднял руку:
— Прощайте, товарищи! — Голос его дрогнул. Друзья подались к нему. Аллавердян почувствовал этот порыв, идущий от сердца. Теплая улыбка засветилась в его голубых глазах, а лицо было спокойным и мужественным, когда он воскликнул: — Да здравствует солнце! Да скроется тьма!
Шаги гулко отдавались в коридоре. Зарешеченная дверь закрылась с лязгом.
Арменак, едва сдерживая рыдания, прислонился к стене. С поникшими головами разошлись все по камере. Медленно ползут минуты. Сколько было переговорено в эти дин, а сейчас никто не может проронить ни слова. У каждого на душе одна и та же дума — что с ними будет?
Тяжелое, гнетущее чувство охватило Арменака. Это не разочарование и не раскаяние. Он чувствует себя виноватым, что не смог удержать многих товарищей, что они отступили перед грубой силой, отпустив их — самых лучших...
Арменак уселся в углу на корточках, сжал виски ладонями. Никогда еще он не чувствовал такой безграничной ненависти и презрения к грубой силе, как в эту минуту. Правда, так было начиная с древнейших времен. Диктуя свою жестокую волю, тираны всегда находили приспешников из черни. Будучи неспособной на честный труд, лишенная нравственных устоев, она готова была распластаться перед сильными мира сего, растоптать грязными ногами все самое прекрасное на свете.
«Но они не смеют, не смеют...» — повторяет в отчаянии Арменак. И вот Картошка-Макич топчет ногами Сержа... Серж, двадцатилетний юноша, такой тщедушный, такой хворый... А какие знания у него! Философия, эстетика, литература, обществоведение!.. Что Картошка-Макич перед ним? Неандерталец, орангутанг, больше ничего. Но орангутанг поедает лесные плоды и, перепрыгивая с дерева на дерево, защищается от хищников, а этот уничтожает людей...
От нестерпимой обиды Арменак не находит себе места... Горький ком подкатывает к горлу.
Прошли часы. Мрак заполнил двор. Да, это тюрьма с холодными толстыми стенами, с железной дверью, построенная именно для того, чтобы заключить в оковы смелые души... и нет отсюда никакого выхода. Любой протест, соприкасаясь с бесчувственными каменными глыбами стен, разбивается в прах. Так было в царское время, и то же происходит сегодня в этой стране, именующей себя демократической республикой. Перед глазами Арменака встал Сократ Тюросян — в черном костюме, каким он видел его вчера в тюремном дворе, устремившего вверх благочестивый взгляд. Он выглядит так же, как пять лет назад, когда был учителем в епархиальной.
В то время, надев на себя кафтан педагога-народолюбца, он осуждал разрушительные инстинкты сельджукских завоевателей, поджигавших храмы, предававших огню рукописные книги... Сейчас он сам явился оправдать насилие от имени закона. Ну что ж... Сократ Тюросян подленький карьерист, который не задумываясь подожжет все священные храмы... Кто он перед светлой личностью товарища Степы? Гад... пресмыкающийся, больше никто... Холуи, для которого и школа и министерство просвещения были трамплином, чтобы попасть в министерство внутренних дел — туда, где окопались все преступные элементы в стряпаются все подлые приказы.
Арменак сжал руку в кулак. Ему так хотелось встать перед своим бывшим учителем, бросить ему в лицо уничтожающие слова, сорвать с него благодетельную маску, произнести смертельный приговор всем фарисеям на свете, сказать, что все равно их песенка спета, — как бы ни лезли из кожи вон, справедливость восторжествует на земном шаре и, сколько бы ни уничтожили они физически таких, как Степан, души их гордо и негасимо засияют над миром...
С той стороны двора из мрака донесся голос:
— Товарищи!
Арменак поднялся. Поднялись все. Сильный девичий голос прорезал мглу:
Вы жертвою пали в борьбе роковой...
Это Ахавни.
Песня вылетает через открытые окна, стелется над Ереваном, окаменевшим во мраке, отдается эхом среди развалин Сардарской крепости, спускается в ущелье, уносясь с водами Зангу...
Арменак сидит, съежившись, возле Сержа, в углу камеры. Отяжелевшая голова упала на руки. По мрачным переулкам удаляется Степан вместе со своими товарищами, и за ними тянется светозарная тропинка... Правда, озаренная солнцем, не может умереть, утверждает Арменак, пройдут эти страшные дни, наступят другие, светлые... Лютые инквизиторы сожгли Джордано Бруно на костре, время стерло с лица земли его могилу, но память о нем жива. Да, с ликованием думает Арменак, они не могут сковать разум... Товарищ Степа и его соратники не погибнут. Как вечно горящие факелы поведут они человечество к светлым горизонтам.
Арменак поднялся, посмотрел на улицу через высокое окно: сквозь черные тучи, нависшие над холмами Норка, пробивался мощный фонтан света.