1

В сопровождении гимназиста Севачеряна Грант Сантурян все бродил по нижней части города. После внезапного приступа гнева в книжном магазине Сантуряна охватила безысходная депрессия. Он ничего не замечал вокруг и лишь временами, словно очнувшись от глубокого сна, бормотал маловразумительные слова:

— Человек — ничто... невесомый атом, песчинка, попавшая в пасть вселенского самума...

Севачерян, порядком устав от его заумных разглагольствований, лишь поддакивал безразлично:

— Да, да, конечно. — Он с радостью расстался бы с Сантуряном, но не мог позволить себе оставить человека в таком состоянии.

Они прошли Кантар и уже собирались спуститься к реке, как столкнулись с Картошкой-Макичем. Он шагал, как всегда, прямой, словно проглотил аршин, в круглой плоской папахе, надетой набекрень.

Обрадовавшись встрече, Картошка-Макич с ликованием сообщил Сантуряну:

— Твоего учителя я запрятал в дырку.

Сантурян, находясь в прострации, даже не поинтересовался, о ком он говорит.

— Та голубка тоже попала в мою ловушку, — добавил Картошка-Макич.

Орлиный нос Сантуряна еще больше заострился, глаза буравили тюремщика, словно перед ним стоял враг-заговорщик.

— Хочешь, пойдем, покажу, — предложил тот.

Севачерян наотрез отказался идти в тюрьму. Сантурян же присоединился к Макичу. С ним он мог безо всяких помех войти в это мрачное здание.

Макич потребовал в конторе ключи.

— Ягор взял, — ответили ему.

Макич нахмурился. Ягор был тот самый террорист, который полтора года назад убил министра финансов. И хотя он являлся заключенным, вел себя здесь как хозяин.

Поднимаясь на верхний этаж, они встретили Ягора на лестнице. Это был здоровенный дядька в полувоенной одежде. Увидев Макича, он передал ему связку ключей.

— Ты, часом, не кокнул ли министра, а? — узнав Сантуряна, крикнул он, смерив его пренебрежительным взглядом.

Сантурян, в свою очередь, с живейшим любопытством рассматривал этого странного заключенного. Внешне он ничем не отличался от маузеристов, слонявшихся по улицам, лишь папахи нет на голове, а сапоги блестят куда ярче, чем у Амзо-паши.

— Гостя привел, — с какой-то подобострастной улыбкой сообщил Картошка-Макич, и они расстались.

Картошка-Макич повел Сантуряна по длинному коридору, куда с обеих сторон выходили зарешеченные двери с огромными коваными замками. За этими дверьми копошилось люди — как звери, засаженные в клетку.

В одной из камер разгорелся жаркий спор.

— Здесь тоже воюют «за ради идеи», — бросил Картошка-Макич.

Дойдя до конца коридора, Картошка-Макич ловко отомкнул замок, и железная дверь с силой ударилась о каменную стену. Несколько женщин, двинувшихся было к двери, увидев Макича, отпрянули назад. Воцарилась напряженная тишина. Видимо, от него здесь ничего хорошего не ждали. Картошка-Макич, однако, отступил и пропустил вперед Сантуряна.

В полумраке (грязное окошко выходило на север, а день был уже на исходе) Сантурян с трудом различал фигуры женщин, сидевших на нарах. Постепенно глаза его привыкли к темноте, он ловил в позах, в выражении лиц заключенных враждебность.

— Видишь этих сказочных пэри? — обратился к Сантуряну Картошка-Макич и сразу же умолк, встретившись с его неприязненным взглядом.

— О вероломная насмешка извращенной жизни... О бредни... о издевательство!.. — крикнул Сантурян.

Женщины теснее прижались друг к другу. Вопль этого парня, напоминающего безумца, в вечернем сумраке внушал страх... хотя в то же время в нем было нечто забавное.

Сантурян шагнул вперед и остановился перед Ахавни, сидящей на краю нар. Она обняла за плечи соседку и с любопытством рассматривала Сантуряна. Который уже раз поведение этого юноши приводило ее в недоумение. Странно, но, питая непримиримую вражду к Сантуряну как к идейному врагу. Ахавни частенько жалела его, понимая его душевную трагедию. А потом казнила себя за слабость: вновь пробуждалось подозрение, что все это — и вопли и крики — не что иное, как игра трагика... Точно так же, как артист Шахпаронян на государственной службе играет роль комического актера. Сейчас Ахавни, застигнутая врасплох, не знала, как реагировать на его внезапное появление. Одно только чувствовала она интуитивно: Сантуряна привело сюда желание увидеть ее.

Ахавни сокрушалась, что по неосторожности ей пришлось оставить боевую позицию, которую ей доверили товарищи, внутренне готовилась к новому бою. Лицом к лицу с врагом она докажет мужество своей души. И вот перед ней предстал этот сумасброд. И его предыдущий визит к ней на дом до сих пор еще был загадкой.

Ахавни разглядывала Сантуряна, который в явном замешательстве стоял перед ней.

— Да... — пробормотал Сантурян, — вселенная — подмостки безжалостных схваток... Закон взаимного отталкивания и взаимного уничтожения самодержавно господствует на этой несчастной планете! О горе тебе, страна армянская, горе тебе, только что возродившееся армянское государство, которое, не успев вылезти из пеленок, взяло бич и стало стегать своих невинных детей...

Сантурян повернулся и исчез как привидение. Лязг замка вернул Ахавни и ее подруг к действительности.

— Ха-ха-ха! — раздался в коридоре ржавый хохот Картошки-Макича. Он, видимо, был очень доволен этим вечерним представлением.

Ахавни поднялась. С каким удовольствием она убила бы этого тупицу! Но... тяжелые, подкованные железом сапоги уже удалялись...

Она вернулась на место, вся съежилась, молчит. Печально смотрят глаза, а душа выпорхнула и несется сейчас далеко, далеко, в свободных высях родного нагорья.

Еще маленькой девочкой она полюбила аромат полевых цветов, безмятежный покой горных лугов. Потом она попала в городскую школу. Не прошло и года, и среди одноклассниц не было ни одной девочки, которая была бы безразлична к Ахавни. Ее или безумно любили, или судачили по углам, снедаемые тайной завистью.

Она окончила школу весной 1917 года и вошла в жизнь, полная лучезарных мечтаний. Почему-то сейчас ей припомнилось то первомайское утро, когда она завернула с подругой на Астафян и на углу ей преподнес букет нарциссов веселый продавец цветов с живыми глазами и черной-пречерной бородой, такой же смуглолицый, как и Ахавни, — он часто дарил ученицам цветы и не брал денег.

«Выйдешь замуж, расстелю перед тобою ковер из роз и фиалок!» — звучит в ушах Ахавни.

Зажглась электрическая лампочка, подвешенная к самому потолку. Ахавни, нагнувшись над каменной нишей, достала из щели листочек, сложенный вчетверо, который припрятала, когда подошли те двое. Записка эта была в хлебе, принесенном из дому. Взяв бумажку, она встала под лампочкой. С трудом разобрала она:

«Дорогая...» Письмо явно адресовано не ей, хотя почерк знакомый, очень знакомый. Напоминает Арменака, но не его, конечно, — Арменак сейчас в тюрьме, в камере, где-то по соседству с ними.

— Ой, это же почерк товарища Егише! — радостно воскликнула Ахавни.

Егише Шамахян, инспектор дилижанской «Лесной гимназии», с которым Ахавни переписывалась, когда работала в министерстве просвещения, проживал сейчас в Баку. Видимо, обосновался там, спасаясь от преследований. Он написал сестре. Ахавни взяла записку обратно и стала читать ее вслух:

— «Наконец-то мне удастся отослать тебе эту записку; утешаю себя слабой надеждой, что она дойдет до тебя...»

Через какие только руки не прошла эта записка! Слова эти из свободного города адресованы не только сестре — всем им...

Ахавни стоит бледная, взволнованная.

— «Я кое-что слышал, да и сам представляю, что вам приходится переживать в тюрьме...» — читает она.

В последнее время сестра Егише ходит в состоянии душевного смятения. Один из заключенных, тот самый террорист Ягор, увидев ее на прогулке во дворе, влюбился в нее. Этот Ягор, находясь в тюрьме, пользовался куда большей свободой, нежели обыкновенный гражданин Араратской республики «на воле». Товарищи Ягора бесчинствуют на улицах, и нет ни одного члена правительства, который бы не считался с ними.

Неделю назад ее вызвали в комнату тюремщика; оказалось, это просто-напросто свидание с некоронованным королем тюрьмы. Когда за ней пришли во второй раз, она наотрез отказалась идти, женская камера встала на ее защиту. Тогда Ягор приказал больше не беспокоить «его барышню» и приходил сам ежедневно, покорно прося разрешения видеться с нею хотя бы здесь. С этого же дня «политических женщин» отделили от уголовниц и разрешили приносить им передачи. Не было никакого резона отказываться от этих привилегий, благодаря чему в камеру и проникла записка, присланная из Баку.

Ахавни читала девушкам простые, написанные наспех слова:

«Я знаю, вы мужественны душой и не ропщете, хотя на вашу долю выпали страдания, но мне очень грустно, что вы не участвуете вместе с нами в нашей работе». Подписано: «С коммунистическим приветом, Егише».

Ахавни подержала записку на свету, вглядываясь: наверное, есть что-то еще... Но нет, разглядеть в полумраке невозможно, надо дождаться утра. А утро наступит — поступит по неотвратимому закону вселенной. Ведь не было еще ночи, за которой не последовал бы рассвет.

2

Заключенные, вывезенные с островка на Севане, две ночи кряду оставались в каморке с земляным полом, пропитанной горьким запахом овечьего помета. Наутро третьего дня их разлучили. Верхняя камера, куда попали Арменак и трое его товарищей, показалась им лучезарным дворцом по сравнению с тем загоном. Сквозь тюремную решетку виден вдали холм, и, хотя он совершенно гол, все равно не покидает ощущение, что за этими стенами существует широкий мир.

Старые обитатели камеры радушно приняли новичков. Арменак не сразу смог определить, какие чувства сейчас обуревают его — то ли печаль и гнев, что заключены в тюрьму Степан Аллавердян и Серго Мартикян, или радость, что встретил их снова, пусть за этой тяжелой зарешеченной дверью.

Вот, широко раскрыв руки, подошел наборщик Вазген и обнял Арменака.

Взволнованный встречей, Арменак стоял на цементном полу, когда услышал чей-то насмешливый голос:

— Эй вы, ветераны армянского «Спартака»!

Арменак обернулся. На нарах, вытянув ноги, сидел бледнолицый юноша, глубоко запавшие глаза горели лихорадочным огнем.

— Серж! — процедил он сквозь зубы, протягивая руку Арменаку. — Ясно, в стране слабоумных варжапетов и дьячков это и должно было стать нашей участью, товарищи интернационалисты, — добавил он.

Арменак слышал об этом юноше. «Капитал» знает до корочек. Туберкулез съедает его, говорил как-то о нем Гукас.

И этот в тюрьме, все в тюрьме... И хотя Арменак и сам не был в восторге от нынешних политиков, слова Сержа, полные пренебрежения и ненависти, не понравились ему.

Арменак сел на пары возле Сержа и, скрывая недовольство, спросил:

— Что вы имеете от дилижанских товарищей?

В эту минуту скрипнула дверь. Впустили медлительного бородатого мужчину с редкими, вьющимися волосами.

— Сергей Аркадьевич! — прошептал Арменак и поднялся с почтением, как в епархиалке на уроке русского языка.

— Сергей, откуда ты, брат мой? — идя ему навстречу, крикнул Мартикян. — Какими ветрами тебя занесло сюда?

Варданян не торопился отвечать.

Он спокойно занял место посреди камеры, предложенное ему, потеребил усы и, внимательно осмотревшись, сказал:

— Я приехал из Баку парламентером, а эти негодяи схватили и бросили меня сюда.

Все находящиеся в камере с жадностью слушали его. Кого только тут нет: и ереванцы, и новобаязетцы, партийные деятели Александрополя, Карса и Сарыкамыша, вставшие во главе майского восстания и затем, решением чрезвычайного суда, заключенные в тюрьму, и военные и гражданские — учителя, рабочие, крестьяне... большевики, эсеры, беспартийные и вместе с ними — дашнак-террорист, убивший осенью 1918 года министра финансов.

Излагая слово в слово содержание ультиматума, привезенного из Баку, Сергей Варданян сообщил, что еще в нюне месяце Чичерин предъявил дашнакскому правительству требование, чтобы были прекращены зверства, если оно в самом деле желает доброжелательной позиции Советской России на переговорах, начавшихся в Москве. Рассказав немного о новой жизни в Баку, Сергей Аркадьевич перешел на «эту сторону границы», он был живой газетой для людей, тоскующих по новостям широкого мира.

Он вспомнил страшные вещи: руководителя восставших солдат в Дилижане Акопджаняна волочили по земле; парня, приехавшего из Тифлиса лечить туберкулез легких, столько раз ударяли головой о телеграфный столб, что он потерял сознание, и только после этого повели в тюрьму...

Обитатели камеры молча повернулись к Сержу — это о нем шла речь.

Варданян стал рассказывать о жизни за стенами тюрьмы. Торговля совсем приостановилась; человек, продающий мыло или табак, соль или кишмиш, даже сушеный кизил, требует взамен пшеницу или ячмень... Турецкая лира стоит 4000 рублей ассигнациями сбежавшего Керенского, а их «чахараком», то есть бонами Араратской республики, — 20000, в то время как в мае, говорят, стоила 6000.

В Нью-Йорке, Париже и Лондоне продолжается ажиотаж вокруг «армянского вопроса».

— Да, не забыть бы мне поздравить вас, товарищи, — оживился вдруг Варданян, — армянское правительство уполномочило своего консула в Аддис-Абебе записывать акты гражданского брака эфиопских армян. Стало быть, суверенитет дашнакского правительства распространяется и на африканские земли...

Солнце давно зашло, в камере потемнело.

Рассказ Варданяна прервал голос тюремщика:

— Серж... Вызывают вниз.

Серж поднялся с нар, поправил свою вылинявшую блузу и, натянув на голову кепку с широким козырьком, пошел к двери.

— Ладно, об остальном поговорим завтра, — с трудом вытягивая онемевшую ногу, тихо проговорил Сергей Аркадьевич.

Никто не возражал. Так много было уже сказано... Теперь каждому хотелось остаться наедине со своими мыслями, вспомнить родных и близких.

Камера погрузилась во мрак. Степан Аллавердян задумчив прохаживался между нарами. Арменак шепотом рассказывает наборщику Вазгену о счастливой встрече, выпавшей на его долю, когда он возвращался с Севана. Наборщик Вазген в темноте улыбается своему ученику, радуется в душе: «Молодец парень!»

Арменак замолчал. Тяжело на сердце. Хотя имени Сержа никто не произносит, он сейчас у всех в мыслях — этот больной, желчный парень. Чрезвычайный суд приговорил туберкулезного юношу к четырем годам заключения, но тюремный врач подтвердил его тяжелое состояние и хлопотал об его освобождении...

3

Больше часа сидит Серж за столом, изъеденным жучками, по соседству с «конторой» тюремщика. То и дело открывается дверь «конторы», из нее выходит мужчина с ружьем, осматривается и снова заходит внутрь, плотно прикрывая за собой дверь.

«Во всех тюрьмах мира не спешат выпускать на свободу», — пытаясь скрыть нетерпение, размышляет Серж. Он и сам верит, что выберется из этой ловушки.

Снова открылась дверь, и на пороге показался здоровенный детина в военной форме — помощник начальника тюрьмы Картошка-Макич.

— Ну, ты еще дышишь? — процедил он сквозь зубы.

Половицы скрипнули под тяжелыми сапогами Картошки-Макича, приблизившегося к столу.

Серж напрягся всем телом. Он уже имел удовольствие познакомиться поближе с жаргоном, бытующим среди самых грязных подонков преступного мира; эту похабщину было куда труднее вынести, нежели побои и истязания.

Но Картошка-Макич, вопреки обыкновению, не сказал ни слова, с тупым выражением на лице он рассматривал юношу, высохшего как мощи. Потом выдвинул ящик стола, вытащил оттуда газету на армянском языке и разложил на столе перед заключенным:

— Прочти и наслаждайся!

Серж взглянул на газету. В глаза бросился заголовок в траурной рамке: «Спите, орлы боевые!»

Интересно, что это за газета... Вверху видна часть названия: «Бакинский...» Серж жадно прочел первые строчки: «Молодые рабочие и крестьяне Закавказья потеряли одного из талантливых своих вожаков. Идеи, ради которых погиб Гукас, породили сотни ему подобных...»

«Спите, орлы боевые!..» Слова знакомой песни запечатлелись в памяти, и в ушах звучит хор товарищей в Дилижанском лесу:

Серж ничего больше не видит, ничего не слышит. Взгляд его только на мгновение скользнул по лицу Картошки-Макича: под тяжелой воинской фуражкой твердый узкий лоб, нос, пришлепнутый как комок грязи, маленькие глаза, скрывающие вероломную усмешку.

«Что хочет этот дегенерат?» — спрашивал самого себя Серж со злостью.

Серж ничего не знал о нем, не знал, кто и когда прилепил ему это звонкое прозвище: «Картошка-Макич», не знал и о его отношениях с Гукасом, не знал, почему он сейчас смотрит на него с таким тупым самодовольством... А Картошка-Макич действительно переживал один из счастливых моментов в своей жизни... Семь лет назад он впервые встретил Гукаса в епархиальной школе Еревана, и эта первая встреча породила в нем чувство поклонения и признательности к Гукасу. Гукас тогда одернул двух ереванских парней, насмехавшихся над неуклюжей внешностью абаранца, спустившегося с гор. Они и прозвали его «Картошкой-Макичем». Это прозвище так крепко пристало к нему и так ему подходило, что, несмотря на все ухищрения, он не мог отделаться от него. Но вскоре Гукас порвал с абаранцем. Почему? Да просто выяснилось, что они совсем разные люди. «Сущая тыква», — говорил о нем учитель армянской истории Сократ Тюросян, который никогда не выходил из рамок педагогической этики.

Гукас был чистосердечен, горяч и даже вспыльчив, легко возбуждался, мог кинуться с головою в омут, если им овладевала какая-нибудь идея, а Картошка-Макич, как ни странно, при такой умственной недостаточности был страшно цепким, расчетливым до полного бессердечия. Ни в какие затеи он не входил, если не мог извлечь из них выгоды. Да загорись отцовский дом — если не будет у него в том нужды, не загасит...

Картошка-Макич с ненавистью смотрел на всех, кого природа одарила какими-либо достоинствами, и убедился, что только при помощи грубой силы сможет найти себе место в жизни, заполучить свою долю за столом.

Все это очень скоро выяснилось в школе. Не прошло и года, как он и Гукас стали непримиримыми врагами.

Картошка-Макич возненавидел не только Гукаса, но и Павлика, самого большого недруга Гукаса. И несмотря на то, что Павлик нередко помогал Макичу материально, абаранец не переваривал его.

Не переваривал, потому что завидовал, а завидовать было чему, с его точки зрения. Павлик был красивым парнем, говоруном, удачливым, девушки вешались ему на шею. Когда Павлик рассказывал о девушках, Картошка-Макич слушал его, раскрыв рот, затем, досадуя, удалялся. А больше всего он завидовал Павлику потому, что у того имелось золото, а золото — это сила, магический ключ, которым открываются все двери...

Картошка-Макич завидовал также Гранту Сантуряну, который пренебрегал Павликом и которого тошнило от всего того, что у Картошки-Макича вызывало зависть и подобострастие. Картошка-Макич подчинялся Сантуряну, поскольку тот был парнем влиятельным (на кого-то же надо было опираться, чтобы как-то продержаться на поверхности), но в глубине души завидовал ему, его знаниям и краснобайству, завидовал потому, что Сантуряна не давила, не унижала и не доводила до отчаяния материальная нужда. Сантурян словно и не чувствовал, что живет в развалюхе с низким потолком, и, несмотря на то что являлся «лидером движения», кроме обтрепанных брюк ничего не имел, витал в небесах, отрешившись от реального мира. Картошкой-Макичем же давно овладела безудержная страсть к накопительству, страсть, пожирающая его днем и ночью, не дающая ему часа отдохновения. Потому он инстинктивно питал вражду ко всем людям, которые не придавали значения материальным благам, более того — предпочитали им потребности духа и разума. Они все принадлежали к другому лагерю, куда ему вход был запрещен, и потому, естественно, были его врагами. И вот его охватывало непреодолимое желанно как можно сильнее унизить, а по возможности и физически уничтожить подобных людей и таким образом дать им почувствовать, что все высокие устремления их душ копейки не стоят, когда на арену вылезает грубая сила.

...Серж не знал, кто такой Картошка-Макич, не знал, что он был одноклассником Гукаса, и, несмотря на свой острый ум, никак не мог догадаться, что ему нужно сейчас от него.

— Прочти, комиссар Дилижана, — прошипел Картошка-Макич.

Серж наклонился, при тусклом свете двадцатипятисвечовой лампочки с трудом разобрал строки: «Сегодня новые Гукасы, высоко держа факел коммунизма, несут его в темные дали Востока...»

Каждое слово наполняло его душу гордостью, придавало силы мышцам.

— Это что, на самом деле мое имя?.. — в глазах потемнело у Сержа.

Картошка-Макич стоял, сжав огромные кулачищи; на окаменевшем лице едва был заметен какой-то интерес к заключенному.

Серж протер глаза, прочел: «...он был одним из руководителей «Спартака» в Тифлисе, в Дилижане лечил больные легкие. В мае бесстрашно пошел против врага. С ним обошлись как кровожадные гиены...»

Пот выступил на лбу, сердце заколотилось. Товарищи считают его погибшим? Да, это так. И в самом деле, просто чудо, что он еще живет, подумал Серж. Теперь понятно, почему этот тюремщик дал ему почитать газету... хочет запугать, промелькнуло у него в голове. Серж выпрямился, откинулся назад. Сдерживая дрожь, он взял газету, но в ту же минуту от удара в голову потерял сознание.

Картошка-Макич сапогом отшвырнул в сторону Сержа. Взгляд его сощуренных глаз остановился на газете, расстеленной на столе. На глаза попались последние строчки некролога: «Какие герои погибли... Спите, орлы боевые...»

Картошка-Макич скомкал в волосатых руках газету и, бросив ее на пол, поспешно вышел из комнаты.