Скорбной мглою окутан остров Севан. Ни огонька, ни звука... И только юноша тихо шагает по прибрежному песку. Это Арменак Будагян.
Мог ли представить Арменак, что в этот же час совсем близко, на другом берегу озера, находится девушка с невинной душой и мужественным сердцем, которая, поправ патриархальные обычаи и пренебрегая опасностью, явилась сюда только для того, чтобы увидеть его и облегчить его душевные страдания...
Арменаку и в голову не могло прийти такое. Мысли его сейчас были далеко-далеко.
...Утро, солнечное, великолепное утро, он сидит над азбукой за партой, вместе с двумя десятками армянских школьников. Парень, родившийся на чужбине, лишенный родины, как и его однокашники... В чужом городе на берегу полноводной реки эта азбука на армянском языке и армянская школа олицетворяли для них родину. И учитель армянского языка, сам получивший образованно вдали от родины, в индийском городе Калькутте, рассказывал о Васпураканской области и Араратской долине, о заветном кафедральном соборе в Эчмиадзине, о Матенадаране при храме, рассказывал так, что Армения представала в горячем воображении Арменака страной изумительной красоты, попранной справедливости и неистребимой надежды.
В многолюдном городе Аль-Каира на берегу Нила, вместе с молоком матери, Арменак впитал тоску по родине. Позднее, когда они проходили в школе отечественную историю и литературу, им овладела священная мечта — всю силу своего разума и весь огонь своего сердца отдать ей, ее возрождению и благоденствию...
Слушая хруст песка и шелест воли, Арменак улыбается. Перед его глазами возникла другая картина. Наступили дни, когда, оставив гостеприимный кров на чужбине, они дошли до берегов заветного озера. Правда, его древняя родимая земля стонала под пятою султанской Турции, и все же они были преисполнены надежды, что вот-вот в схватках, сотрясающих мир, она избавится от ненавистного ярма... Но отняли родимую землю, которую он едва успел ощутить под ногами; удалились они от Ванского озера и святого острова Ахтамар, глотая кровь и слезы... и пришли сюда...
Арменак с удивлением оглянулся назад. С тех пор прошло не более пяти лет. Чего только за это время не произошло! Сколько было падений и взлетов, минут яркого счастья и мучительного горя. Гибель трехсотлетней тирании в освободительной буре, раскрепощение мысли и души, сбросивших железные оковы... Забастовка в прогимназии, где девушки с жадностью глотали каждое его слово об армянской словесности и армянских авторах, — впервые он делился мыслями и волнениями собственной души. В те дни он обрел свое призвание: девушки полюбили армянский язык, и это было родиной, вновь обретенной, бесценной, неповторимой. И сейчас добытое ценой таких мук и лишений счастье снова у него отнимают бездушные варвары.
С грустной усмешкой размышляет Арменак: было время, когда этот остров служил убежищем — здесь собирались с силами, чтобы оттеснить врага. А сейчас, когда возродилось армянское государство, он стал местом заключения для армянской интеллигенции. Такую подлость простить невозможно.
Медленно шагая, Арменак дошел до южного скалистого берега острова и остановился в замешательстве: озеро распласталось перед ним сверкающим зеркалом, ничто не нарушало девственного покоя вод.
Арменак осторожно вскарабкался на вершину утеса по естественным ступенькам, добрался до плоской скалы и уселся там.
Озеро, залитое светом, раскинулось у его ног. Не форели ли вытащили со дна огромную чашу искрящегося, золотого как солнце вина? От этой златоогненной чаши пролегла сюда ломаная лунная тропинка.
Но вот луна подернулась туманом, смягчились краски вокруг, и все погрузилось в сладкую дремоту. Умиротворенный Арменак внимает шелесту и шепоту вод. В мире царит причудливая игра света и воды...
Арменак очнулся от забытья. Перед ним по серебристой глади величественно плывет пара диких уток. В истоме льнут друг к другу свободные птицы, стремятся вперед, оставлял за собой на воде едва заметный след.
— У каждого существа есть близкий сердечный друг, — шепотом говорит самому себе Арменак.
Птицы плавно качались на волнах, все удаляясь, сопровождаемые грустным взглядом юноши, и вскоре совсем исчезли из глаз.
Снова набежало темное облачко и закрыло луну. Озеро — громадное свинцовое чудовище — смотрит потухшими слепыми глазами.
Седа и Аршавир возвращались домой. На развилке фургон остановился в деревне — дать отдых лошадям. Не успели они спуститься к ручью, как со стороны Севана, поднимая клубы пыли, показался тарахтящий грузовик и остановился возле фургона. Это была та самая машина, на которой поехал Амзо-паша, сейчас возле бортов стояла вооруженная охрана. На грузовике — заключенные, их много. Среди них и женщины.
— Дора? — встревожился Аршавир.
Но нет, то были другие, незнакомые женщины. Аршавир напряженно вглядывался. Одного он узнал — телефониста из ереванского гаража, подвижного, вечно чем-то недовольного. Заключенные в свою очередь рассматривали его и Седу и тихо переговаривались между собой.
Седа рванулась вперед: среди заключенных, сгрудившихся посередине машины, она увидела Арменака. Аршавир крепко, до боли стиснул ее руку.
— Отойди в сторону, в сторону отойди, — шепнул он повелительно.
В селе начался переполох. Отовсюду бежали ребятишки — автомобиль был для них в диковинку. Двое заключенных получили разрешение слезть. Один из них был тот самый телефонист. Он подошел к ручью, зачерпнул пригоршню воды, умылся и стал громко сетовать:
— Что мы видели на Севанском острове? Теперь увидим это в Ереванской крепости. Ох, негодники, ох, нечестивцы, тащат человека в адово пекло, то туда, то сюда...
— Вертай назад и не болтай! — прикрикнул на него часовой.
Пугливо озираясь, вздыхая, подошли к грузовику деревенские женщины, дали изможденным от жажды узникам напиться.
Аршавир, облокотившись о полуразрушенную стену возле ручья, исподлобья следил за происходящим. Седа, стоя рядом, кусала губы. Возница сел на корточки в тени фургона. Лошади не переставая ржали.
Арменак больше не показывался. Охрана стала забираться в кузов. Пока они, кряхтя, перелезали через задний борт, кто-то из заключенных бросил коробок спичек. Он упал на обочину дороги и затерялся в облаке пыли.
Грузовик загрохотал. Аршавир больно стиснул руку Седы. Снова показался Арменак — его огромные миндалевидные глаза смотрели так печально...
Машина удалилась, Седа все время всхлипывает. Аршавир отыскал коробок спичек, положил в карман и помог Седе забраться в фургон. Поднялся и возница. Минуту он растерянно смотрел на девушку, потом гикнул на лошадей.
Аршавир сидел опустив голову. Непонятно почему побег из Севана не состоялся...
Аршавир вытащил коробок. Седа держит в руках бумажку, смотрит и не верит глазам. Арменак написал ей, только ей...
Дом садовладельца Седрака погружен в траур. После тщательных поисков младшей сестренки Марго рассказала вернувшемуся из Эчмиадзина отцу о случившемся. Ей пришлось сообщить, где могла быть Седа, по ее предположению...
Отца так потрясло исчезновение младшей дочери, что он не мог выговорить ни слова. Однако его не столько пугала опасность, угрожающая девушке, сколько возмущало то, что задета его честь: ведь его родное дитя ушло из дома...
Не найдя никакого выхода, он был вынужден послать старшую дочь к коменданту Шахпароняну: друг дома, к тому же дальний родственник, он посоветует, как быть.
Но Марго еще не возвратилась, как на пороге показалась Седа — в помятом, запыленном платье, непричесанная...
Увидев дочь, садовладелец Седрак тут же влепил ей пощечину. Кровь ударила ему в голову...
Седа покачнулась, отпрянула. Отец не владел собой, пощечины сыпались одна за другой, пока Аршалуйс, средняя сестра, не кинулась с криком ему в ноги.
— Сука! Негодная! — кричал Седрак, дрожа всем телом.
Седа не плакала и не издавала ни звука. Ее широко раскрытые глаза смотрели отчужденно, казалось, что она не узнает своего собственного отца...
Седрак, отвернувшись, вышел во двор.
В эту минуту с улицы донесся приятный баритон полковника Шахпароняна, и Марго, запыхавшись, переступила порог... Шахпаронян вместе с хозяином вошел в комнату в момент, когда сестры уводили Седу в спальню. Комендант окинул Седу сочувственным взглядом и проговорил укоризненно и ласково:
— Ну и отчаянная ты голова...
Марго скрыла от коменданта (так же как и от отца) истинную причину исчезновении сестренки. Она сказала, что лишь христианское человеколюбие, желание помочь заключенным привело ее к дальним берегам Севана, и просила отвезти ее на автомобиле туда и найти Седу. Шахпароняну была по душе эта идея совместной поездки, но раздобыть сейчас бензин оказалось делом нелегким, даже для всемогущего коменданта. Надо было иметь специальное распоряжение самого премьер-министра. И пока ловкий помощник коменданта занимался бензином, он, по просьбе Марго, явился, чтобы утешить своего приятеля.
Сейчас, сидя рядом с ним на диване, он с неподдельной искренностью, войдя, как обычно, в роль, объяснял Седраку благородные побуждения его дочери и даже восторгался ее мужеством.
— Вся в отца. — Шахпаронян решил сделать комплимент не на шутку огорченному садовладельцу, но тут же умерил свои пыл, посоветовав тем не менее оберегать девочку от подобных вещей: большевиков в Араратской республике ожидают не очень-то хорошие дни, как бы она невзначай не навлекла новую беду на свою голову.
Седрак молчал, кивая головой. Мысли его сейчас были о другом: в жизни он еще пальцем не тронул младшую дочь, слова ей горького не сказал. Как же получилось, что он не смог совладать с собой? А этот полковник в опрометчивом поступке девушки видит благородство и честность. «Да, — думал садовладелец Седрак, — мир так перевернулся, что потерять голову ничего не стоит и бывалым людям, не то что этому невинному ребенку...»
Он налил себе еще водки и впервые, позабыв о своем почтенном госте, выпил один.
Когда Шахпаронян ушел, Седрак вошел в спальню девушек. Марго и Аршалуйс вымыли сестренке ноги и, надев на нее ночную рубашку, укладывали в постель.
— Спи, дитя мое, спи, — проговорил Седрак и, нагнувшись, поцеловал ее в лоб.
Седа, которая до этого молча и безропотно выполняла все требования сестер, вдруг зарыдала, глухо, безутешно...
Отец, взволнованный, прислонился к стене. Марго взяла его под руку и попросила ласково:
— Ложись и ты, отец, она жива-здорова, вернулась домой. Что ты еще хочешь?
— Да, и это утешенье в наши черные дни, — вымолвил Седрак и вышел в сад.
Подойдя к виноградной лозе, он стал срывать лишние листья, затеняющие созревающие гроздья, — пусть они наполнятся солнцем, станут слаще. И вдруг заметил, что перестарался и совершенно оголил лозу. В досаде он отошел и уселся под ореховым деревом: ну и денек, с ума сойти можно...
Проводив Седу, Аршавир зашагал глухими улочками к дому, где сейчас жила Ахавни.
Ворота были заперты. Не желая поднимать шума, Аршавир прошел вдоль стены и постучал в окошко Ахавни. Ответа не последовало. Тогда он вернулся к воротам, ударил колотушкой по железке. Опять никакого ответа. Аршавир опустился на колени, заглянул в щель внизу в калитке и увидел голые девичьи ноги.
— Мануш, Мануш! — позвал он тихо.
Калитка отворилась. Пройдя во двор, Аршавир задвинул задвижку и прислонился спиною к воротам.
Манушак стояла перед ним с опущенной головой. Беспокойный взгляд Аршавира остановился на домике, затерявшемся в зелени.
— Ахавни взяли, — прошептала Манушак. — Она поехала в город, приходила ее тетя и сказала: обыскали их дом... и увели ее в тюрьму.
Манушак смотрела на юношу пугливыми глазами газели. В это время из айвана позвал ее отец.
Аршавир направился к комнате Ахавни, но, не решившись войти внутрь, сел на плоский камень у порога, обхватил голову руками, — только сейчас он почувствовал смертельную усталость. Ему казалось, что он уже привык ко всему, а теперь вдруг опять очутился в тупике.
Подошла Манушак, она принесла хлеба, сыра, пучок эстрагона, разложила все это на камне перед Аршавиром и вернулась к отцу. Отец ее, старый часовщик, много повидавший на своем веку, провел в Сибири восемь лет, а сейчас, разбитый параличом, остался на попечении единственной дочери.
Аршавир поел немного, его рассеянный взгляд скользил по саду. Что-то беспокоило его: то ли вид неухоженных, запущенных деревьев, то ли запах цветов и трав. Абрикосовые деревья и шелковицы стояли уже без плодов, но яркая зелень, несмотря на злой, не пожухла. С жердочек красивыми глазками смотрели на него белые и розовые цветы фасоли. Голубые «граммофончики», переплетясь с широкоротой мальвой, дотянулись до шелковицы и граната и, свесившись оттуда, напевали какую-то тихую мелодию, легонько покачиваясь от ветерка...
Какая уйма плодов на пшатени!
Аршавир, умиротворенный, любовался развернувшейся перед ним картиной: арык лениво извивается вдоль стен, на поверхности водоема в сладкой дреме покачиваются водяные лилии, суетливый радостный рой пчел кружится над мальвой и кустами роз... А какой до одури аромат источают белые гвоздики! Сидя и корточках возле громадной тыквы, Аршавир разглядывал это буйство острым крестьянским глазом, каждую минуту делая новые открытия... И вдруг внутри у него что-то оборвалось, он вскочил, не чувствуя боли, стал вырывать прямо с корнем кусты крапивы и отшвыривать их в сторону: ведь из-за нее молодая ботва моркови оставалась в тени. Потом еще раз огляделся и, взяв лопату, воткнутую в землю у стены, начал окапывать виноградную лозу. Сделал канавку и пустил по ней воду. Переходя от грядки к грядке, он подкапывал, разрыхлял местами потрескавшуюся землю, подводил воду к растущим на бугорках, изнывающим от жажды растениям, вырывал сорняк и складывал его в кучку, чтобы потом сжечь. Он давно уже снял с себя рубашку, и пот струился у него по спине. Он трудился как человек, стосковавшийся по работе, и не заметил, как удалилось солнце с неба, оставив желтые головки подсолнуха тосковать до утра, как, готовясь к ночи, сжались и закрыли глазки «граммофончики» — и как с большим кувшином на плече вышла из ворот девушка.
— Я принесла холодной воды, — тихо сказала Манушак, приближаясь к нему.
Аршавир стал жадно пить — девушка принесла воду из водопроводного крана, прохладную воду «сорока источников».
— Вай! — вскрикнула Манушак.
Аршавир отставил кувшин. Девушка только сейчас заметила: джунглей нет, сад изменился. С удивлением и восхищением смотрит она на юношу, улыбающегося ей.
И снова она побежала к отцу. Но на сей раз тут же вернулась.
— Отец говорит, чтобы ты не уходил, останешься ночевать здесь. — И, схватив его за руку, повела и усадила на каменную тахту.
А сама кинулась в комнату Ахавни, вынесла тюфяк, потом пошла за одеялом и подушкой.
— Отец говорит: пусть спит, наверно, устал с дороги, — проговорила она виновато и неохотно удалилась.
Аршавир растянулся на мягком тюфяке. Под головой пуховая подушка. Он глубоко вдыхал сладкий аромат цветов, и ему казалось, что он у себя в селе, в отцовском саду.
«Слава тебе, всевышний, и сегодня живы-здоровы легли в постель», — вспомнил Аршавир слова матери и закрыл глаза.
Аршавир спускается по извилистым тропам Конда. Ему кажется, что все здесь изменилось — нет больше того города, дремлющего в ухе верблюда, который он оставил несколько дней назад, направляясь к Севану. Повсюду слышны резкие завыванья зурны и грохот тамбурина, а во дворе церкви Просветителя танцуют люди, трещат маузеры и с сосен слетают шишки. Из какого-то обоза вытаскивают трофеи и делят тут же, под сенью церкви...
Аршавир понял, в чем дело: в предыдущий его приход «активный элемент», то есть маузеристы, отсутствовал, они были «в походе», и результатом того «похода» и был нынешний разгул.
Подавленный этим зрелищем, Аршавир поплелся на соседнюю улицу, а оттуда вышел к зданию парламента.
На дверях висит кусок картона, гласящий, что «вход в парламент с оружием воспрещен».
С насмешкой в глазах Аршавир читает извещение, написанное хозяевами этого здания.
Наконец стали попадаться знакомые лица. У книжного магазина «Свет» стоят двое деятелей ученического движения и горячо спорят. Аршавир незаметно прошмыгнул в открытые двери магазина. Нагнувшись над витриной, он сделал вид, что рассматривает книги, а сам прислушивался к спору. Керовбе Севачерян, который в этом году перешел в выпускной класс гимназии, как всегда досадует:
— Сколько красивых слов осталось как глас вопиющего в пустыне, сколько потрачено усилий, чтобы заронить в учащихся семена человечности, — и вот грубый крик: «Зангибасар отвечает»[79] — задушил и без того слабые ростки...
— Да, катастрофа раздавила непорочные души, — признается собеседник Севачеряна — Грант Сантурян.
До слуха Аршавира теперь долетают лишь обрывки слов:
— ...В этих губительных обстоятельствах... безмерно, невообразимо...
Чей-то тоненький голосок прервал замысловатое словотворчество Сантуряна.
— Ну, опять пустословие одолело вас? — надсмехается этот очень хорошо знакомый голос. — Кончайте, баста... — последовало такое словечко, что даже стоявший поодаль Аршавир залился густой краской. — Ты лучше скажи, где Гукас! — резко и повелительно прозвучал тонкий голосок.
Это епархиалец Джанибек, худенький паренек с головой, напоминающей египетскую мумию, распетушившись, стоял перед коренастым Сантуряном и требовал отчета.
— У тебя спрашивают: где Гукас? Если ты можешь что-нибудь сделать, не медли, пока ваши кровопийцы не съели его... Четыре года сидели на парте рядом. Кому-кому, а тебе отлично известно, что если и остался на свете справедливый и чистый человек, так это он, Гукас...
Аршавир, забыв об осторожности, подошел к двери.
— Это очень сложное дело, — вмешался Севачерян. — Большевики, «штурмуя небо», ничего не достигли, лишь усугубили хаос... Ваш Гукас брался за дела, которые были ему не по плечу...
— Ты молчи! — Джанибек дернул его за руку и повернулся к Сантуряну. — Сделаешь что-нибудь или нет? Если сердце захочет, то и рука сможет, — не отставал он от него.
— Увы, уже поздно, — произнес Сантурян.
— Вы его погубили, собаки, — простонал Джанибек. — Как же ты можешь после этого смотреть на божий свет? Пока будешь жить на земле, на твоей совести кровь Гукаса...
— Послушай, паренек, ты ничего не покупаешь, только мешаешься здесь, в дверях, — услышал Аршавир; он тут же вышел на улицу и стал рассматривать наружную витрину.
— Трудно возлагать ответственность за совершившееся на ту или иную личность, когда сталкиваются друг с другом никому не подвластные роковые силы, — спокойно рассуждал Севачерян.
«Жаба!» — в ярости выругался про себя Аршавир. Он и прежде не любил этого гимназиста, а сейчас готов был наброситься на него, растерзать. Он с трудом сдерживал себя.
— Послушай, тварь, — бросился на Севачеряна Сантурян. — Я хотел... я не смог... не смог стать человеком, когда сверхчеловеком был призван стать. — Придав лицу трагическое выражение, он запричитал, не обращая внимания на прохожих: — Горе тебе, Грант Сантурян, уроженец прославленного Алашкерта, стал ты песчинкой в море, вместо того чтобы быть гранитной скалой, наперекор всем грозным ветрам на свете...
— Язык без костей, мелешь, мелешь, копейки сейчас это не стоит! — бросил Джанибек и направился в сторону церкви Просветителя.
Севачерян и Сантурян вошли в книжный магазин. Аршавир последовал за Джанибеком. Тот шел так быстро, что даже скорый на ноги Аршавир не смог догнать его.
Когда Джанибек, выйдя к Конду, направился к реке, Аршавир громко свистнул.
Остановившись возле родника, Джанибек оглянулся удивленно: к нему мчался юноша.
— Ты записался в «Спартак»? — в упор спросил Аршавир.
— Дружок, с добром открывай рот, — рассердился Джанибек, втягивая наголо остриженную голову в плечи, словно собираясь забодать приставшего к нему парня.
— Я слышал, ты говорил Сантуряну... — Аршавир решил, что Джанибек осторожничает и потому ведет себя так.
— Изыди ты вместе со своим лихом, я тебе не товарищ, — рассердился Джанибек и попятился назад.
Аршавир хотел сказать, что он был с Гукасом, рассказать все, что с ним стряслось, — но онемел. Тревожный взгляд Джанибека рыскал по камням и кустам: не видит ли, не слышит ли кто-нибудь.
— А я подумал... — вырвалось у Аршавира.
— Чокнутый ты, — ответил Джанибек. — Я что, с лавашем съел свой разум, чтобы оставить эти зеленые долины и засесть вон там, — и он вытянул руку в сторону Ереванской тюрьмы.
Аршавир разглядывал его с молчаливой досадой. Тот повернулся спиной, зашагал вверх вдоль реки и вскоре скрылся за садами. Оставшись один, Аршавир уселся на валун возле ручья и задумался. Что за человек этот Джанибек? Трус, жалкий трус! — кипел от негодования Аршавир. Но он любит Гукаса, все трое учились в одном классе... Сантуряна он не боится, знает, что тот не выдаст его, а с Севачеряном они даже родственники. Угодить же в тюрьму никому не хочется... Негодный трус, скривил губы Аршавир. В то время он не побоялся: когда в Петрограде во главе власти встал Ленин, он даже пригласил нас всех в сад... Сейчас другое: Гукаса нет, Ахавни и Арменак в тюрьме. Кто еще был с нами в тот день? Гаюш и Нуник... Сумасшедшая Гаюш, она уехала с бабушкой в деревню, а Нуник как будто бы в Тифлисе... А Агаси? Мануш говорила: есть здесь храбрый парень по имени Агаси, к ним должна была прийти одна девушка, чтобы пойти вместе к Агаси, — Ахавни так говорила. А где Агаси, кто эта девушка? Мануш не знает.
Кто еще был? Иван Китаев, обрадовался Аршавир, вспомнив здоровенного простодушного русского солдата. Тот самый, который выставлял пулеметы против казаков полковника Платонова, осаждавших гимназию — штаб ученической забастовки осенью 1917 года. Как жаль, что Китаев прямо тогда уехал на Север в свою далекую Вологду... И Аршавиру показалось, что как раз после того, как уехал Иван Китаев, их стали преследовать всякие несчастья — и конца им не видно.
Аршавир сидит, потерянный, у родника. Неожиданно в ясном зеркале водоема он увидел свое отражение: выросла борода, бакенбарды. «Как охваченное ржой поредевшее поле», грустно улыбнулся Аршавир.
«Вырос я», — подумал он и еще больше опечалился, заботы пудовыми гирями давили ему плечи.
Аршавир поднялся, нехотя покидая заветный родник, возле которого они собирались с товарищами в тот день свободы...
Не прошло и часу, он тихонько постучался в дверь садовладельца Седрака. Возможно, они знают что-нибудь об Арменаке? Аршавир не скрыл от барышни Марго, что спутником ее сестры в поездке на Севан был он сам, и обещал больше не предпринимать таких турне. Тем не менее Марго не разрешила ему повидаться с Седой, сказав, что она еще хворает. Что касается Арменака, Марго никаких вестей из тюрьмы не получала.
Раздосадованный Аршавир ушел. Ноги у него гудели, подкашивались от усталости.
А Седа и на самом доле захворала...
Глаза ее радостно засияли, когда Марго вошла к ней и сообщила, кто приходил.
Не успела Марго покинуть спальню, Седа вытащила из-под подушки обрывок бумаги. Лучи солнца, просочившись сквозь гроздья вьющихся роз, пышно цветущих за окном, упали на плечо девушки, позолотили бумажку в ее руке. Затуманенный взор Седы остановился на кривых строчках:
«Не печалься, сердечко мое. Их царство воздвигнуто на песке. Они могут сослать нас, засадить в тюрьму, но запретить движение солнца — никогда!
Навеки преданный тебе
Арменак».
Бесценное это сокровище с лихвой окупало страдания, выпавшие на ее долю...
Грант Сантурян и Керовбе Севачерян все еще находились в книжном магазине «Свет». Они перелистывали книги, выложенные на витрине, когда вошел сам Сократ Тюросян.
Пожилой хозяин с глубоким поклоном приветствовал Тюросяна, — тот был здесь завсегдатаем.
Книжный магазин «Свет» находится на Назаровской улице, и это не случайно. Правда, как до войны, когда Ереван насчитывал всего только 30 тысяч жителей, так и теперь, когда население его возросло за счет беженцев из Западной Армении в несколько раз, Астафян остается центральной улицей города, главным местом встреч и свиданий. Но на Назаровской улице сосредоточены все просветительные учреждения. Здесь расположены мужская и женская гимназии, библиотека «Свет свободы» и ювелирная мастерская «Ван», недавно выстроенная церковь Просветителя со своим тихим двориком...
Книжный магазин «Свет», наряду с библиотекой «Свет свободы», занимает особое место в жизни города. Здесь встречаются люди умственного труда, делятся новостями из литературного мира, хвалят и хулят произведения знакомых авторов.
И хотя Сократ Тюросян давно оставил министерство просвещения и занятия его имели мало общего с интеллектуальными, он все же изредка заглядывал сюда, придавая живость устным обозрениям литературных новинок.
И гимназист Керовбе Севачерян, который все еще занимал пост председателя ученического исполнительного комитета, придуманного Тюросяном, был бы не прочь и сейчас извлечь хотя бы небольшую пользу из присутствия этого известного деятеля...
Тюросян же, едва ответив на его приветствие, прошел в противоположный угол магазина, где была представлена изящная словесность. Минуту его взгляд спокойно скользил по обложкам, потом он взял книги и, просмотрев, отложил две из них.
Севачерян исподлобья следил за ним. Он, Тюросян, более чем кто-либо другой, думал гимназист, умеет при любых обстоятельствах сохранять достоинство. Его умение держаться, осанка, скупые и изящные движения — все это Севачерян считал поучительным для себя, как внешнее проявление душевного спокойствия, воспитанности и культуры.
И сейчас его одолевали эти мысли; Грант же Сантурян, отложив в сторону книгу с портретом Шопенгауэра, которую он просматривал, подошел к Тюросяну.
— Явились за собственным творением? — спросил он. — Не желаете дать читателю возможность осчастливить себя божественным даром ваших песнопений?
Севачерян с удивлением взглянул на Сантуряна. Ему хорошо были известны его странности. Но а все же, какой сейчас повод он нашел, чтобы разразиться такой тирадой? Человек спокойно беседовал с пожилым букинистом...
Тем более странно, что Сантурян в присутствии двух беспартийных пытался оскорбить одного из видных лидеров своей партии, который, кстати, был его учителем в школе. Но Сантуряна уже охватило исступление, лицо его почернело, вытянулось, нос заострился, как клюв хищной птицы, глаза засверкали злым блеском.
— Ваши сочинения?! — бормотал он. — Грубые, плоские рифмы, мещанские ничтожные страстишки... вот что такое ваши жалкие стишки да новеллы! — Сантурян усмехнулся.
Тюросян смерил ледяным взглядом бывшего ученика и сказал сдержанно, с хорошо скрытой ненавистью:
— Повзрослел уже, а с мальчишеством никак не можешь расстаться...
Сантурян не намеревался отступать, но Керовбе Севачерян, взяв его под руку, насильно вывел из магазина.
— Прошу извинить, прошу извинить, — в замешательстве повторял букинист, видимо взяв на себя ответственность за неблаговидный поступок посетителя.
Сократ Тюросян, выложив несколько ассигнаций на стол, взял книги и покинул магазин.
На улице он вытащил из жилетного кармана золотые часы, взглянул на них, медленно поднес к уху, дабы удостовериться, что идут, потом, водворив их на место, аккуратно застегнул пиджак и не спеша зашагал к своей канцелярии.
Словоблудие этого спятившего анархиста, бывшего его ученика, ни в коей мере не вывело его из равновесия. Правда, ему захотелось побыть одному, вдали от людской суеты, но долг государственного деятеля звал его туда, где вершатся судьбы вверенного ему народа. Неторопливыми шагами он поднялся по истертым ступенькам министерства внутренних дел.
Отодвинув занавеску с окна, выходящего на Астафян, солнце уже село, — он придвинул кресло и раскрыл одну из купленных книг — стихи Тютчева в золотистом переплете.
Нежная музыкальность стихов отвлекла его от недавних неприятных эмоций, но не успел он вдоволь насладиться чарующей напевностью строк, как дверь широко распахнулась и, громыхая по полу тяжелой палкой, вошел старинный коллега Тюросяна.
— Привет, господин Варданян, — встав с кресла, протянул нараспев Тюросян, заранее решивший быть сдержанным и даже приветливым при этой встрече.
— Здравствуйте, господин Тюросян, — в свою очередь серьезно ответил на приветствие Варданян.
Подвесив палку на спинку стула, он сел и сразу приступил к делу:
— Я надеюсь, на вашем бюро было принято благоприятное решение...
— Да, да, я полон надежды, что взятая вами на себя миссия не оказалась безрезультатной... Право же, в нашем возрасте это подвиг — проделать такой путь... — говорил Тюросян с усталой улыбкой в глазах, — пройти долы и горы и добраться целым и невредимым в этот злосчастный город...
— В самом деле, злосчастный город, — тут же согласился с ним Варданян, желая разом покончить с лирическими излияниями собеседника.
— Да, к сожалению, но из-за стечения обстоятельств, невозможности управлять ходом событий, а вовсе не по злому умыслу кого-либо из правителей, — вставил Тюросян, решивший не уступать своему малоприятному посетителю.
— Итак, что вы намерены сообщить вашему покорному слуге?
— Терпение, господин Варданян, всегда являлось первейшим достоинством мужчины, облаченного полномочиями парламентера, — менторским тоном заметил Тюросян, — но поскольку вы сами... — он не докончил. — Прошу...
Сергей Аркадьевич сложил руки на груди, обнажив стертый локоть на пиджаке, и приготовился слушать.
— Ваш последний ультиматум стал предметом тщательного изучения... — Тюросян понизил голос, словно собирался сообщить важную государственную тайну... — чего вы сами желали. Хотя мы могли бы и не ставить его на рассмотрение, ибо подобного рода подстрекательские, претенциозные документы, источником которых являются лишь те или иные авантюристические помыслы мелких группировок, — взвешивая каждое слово, говорил он, — никакой ценности не представляют в отношениях между государствами...
— Признательны вам за вашу снисходительность, — бросил нетерпеливо Варданян. — Я бы хотел услышать... по существу вопроса.
— По существу... по существу? — повторил Тюросян. — Разве не ясно, что это не что иное, как косвенное вмешательство в чужие дола... Официальное рассмотрение подобного документа может быть истолковано как признание этой экстерриториальной группы хотя бы де-факто...
Тюросян проверял впечатление, оставленное его словами. «Вам не удастся заманить нас в западню», — говорили его глаза.
...Однако Варданян сидел все так же неподвижно.
Под невозмутимым его взглядом исполняющий обязанности министра вынужден был продолжать:
— Да, ваш последний ультиматум рассматривается армянским правительством только как запоздалая попытка, да, слишком запоздалая попытка вмешаться во внутренние дела республики, и ничего более, — заключил он.
Глаза Варданяна загорелись. Он спросил в упор:
— И стало быть...
— Да, ничего более... весьма сожалею. Искренне хотел бы хоть в какой-то мере оказаться вам полезным. В конце концов мы люди одной нации и одной прослойки...
Варданян, склонив набок тяжелую голову, внимательно разглядывал своего бывшего коллегу, затем спросил, глядя ему в глаза:
— Этот ваш ответ я должен передать в Баку?
— Да, несомненно.
— С этим ответом я должен вернуться?
— Несомненно, можете возвращаться, — сказал Тюросян. — Несомненно, можете возвращаться, — повторил он, и на его чисто выбритом лице показалась неопределенная улыбка.
Варданян поднялся.
— Рад пожелать вам счастливого пути, — привстав, торжественно произнес Тюросян, — желаю также в следующий раз более плодотворной миссии.
— Благодарю вас. — С трудом скрывая неприязнь, Варданян торопливо направился к двери.
На улице он остановился в задумчивости, взглянул на большие часы на крыше комендатуры — они остановились — и медленно зашагал вверх.
Едва он ступил на Астафян, кто-то окликнул его сзади. Бывший его ученик абаранец Макич был приставлен к нему на эти дни «телохранителем» и повсюду сопровождал его, отвечая за его безопасность.
— А сейчас пойдем в эту сторону, господин Варданян, — сказал Макич, не скрывая злорадства.
Варданян, опираясь на палку, с печальной усмешкой разглядывал его. Тот в ответ смерил пристальным взглядом своего бывшего учителя.
Варданян взглянул наверх. Там окно было распахнуто, а людей не видать.
— Вы все стоите друг друга... — сказал он.
— Иди, иди, хватит шляться во улицам! — заорал Макич, вытащив маузер.
Варданян, растерявшись, повторял:
— Подлец, подлец...
Некоторые прохожие остановились и со стороны наблюдали за инцидентом, который, впрочем, никого уже не удивлял. Картошка-Макич дулом маузера больно тыкал Варданяна в спину.
Наверху захлопнулось окно министра.
— Опять не сумели обойтись без скандала, — рассердившись, Сократ Тюросян отошел от окна. — Не сумели создать государственность, не сумели, — досадовал он и, взяв приобретенные сегодня книги, вышел из комнаты.
Сергея Варданяна с «телохранителем» уже не было.
Тюросян повернул на Царскую улицу и вскоре остановился у желтоватой зарешеченной двери. Вынув из кармана блестящий ключ, он хотел открыть дверь, но она сама подалась, только он к ней прикоснулся. Владелец дома с подозрением посмотрел на мраморные ступеньки, ведущие на бельэтаж. Неужто он оставил дверь незапертой? Не может быть... Он поднялся, вошел в переднюю. Никого нет, везде спокойно. Но... круглый стол в приемной стоит голый, исчезла скатерка, вышитая ришелье. Тюросян оглянулся: в шкафу отсутствует серебряный подстаканник с выгравированной надписью. Нет также винных стопок с изящной позолотой. Это его любимые вещи...
Тюросян подошел к громоздкому шкафу, ключ от которого всегда хранил при себе, а сегодня, как назло, оставил его в дверце. Выдвинув один из ящиков, отодвинул в сторону книги, просунул руку. Перламутровая шкатулка на месте. Он взял ее, потряс. Послышался звон металла. Слава богу, сбережения в сохранности...
Пытаясь преодолеть досаду, дабы не совершить какого-либо опрометчивого шага, Тюросян снял пиджак, повесил его, сев на стул, развязал шнурки на ботинках и по привычке пошарил под кроватью, где обычно лежали его шлепанцы. Но их не оказалось, это было что-то невероятное — не было домашних шлепанцев, вышитых золотым старинным узором!
«Да, это подлая служанка...» — окончательно убедился Тюросян, не пожелав даже про себя произнести ее имя. Конечно, она, которая вечно норовила сунуть ноги в его шлепанцы, хотя сколько раз он говорил ей, что это неприлично.
Тюросян, удрученный, поднялся. «Согреешь змею у себя на груди, все равно ужалит», — думал он, мысленно видя перед собой краснощекую и белогрудую служанку. Уже неделя, как она уехала, сославшись на болезнь, обещала вместо себя прислать родственницу. Ясно, у нее был ключ.
«Да и когда жила, тащила все как пчела», — с неприязнью подумал Тюросян, вспоминая поведение служанки и то, как все таял и иссякал его министерский паек.
«Э... — махнул рукой Тюросян, — сейчас глотают целиком верблюда вместе с хвостом, а ты за чем погнался... Неужели только одна служанка повинна во всех несчастьях!..»
Из тягостных раздумий Тюросяна вывел странный клич, прозвучавший на улице: «Зангибасар отвечает». Уж кому-кому, а Тюросяну отлично было известно: за последние недели банды маузеристов, вооруженные на средства его партии, грабили села Зангибасарского района. По улице двигалась с дикими возгласами, разряжая маузеры, обезумевшая толпа, напоминавшая мусульманское сборище во время шахсей-вахсея.
Тюросян стал наблюдать за ней, — психология толпы всегда интересовала его, — потом отошел от окна: вдруг залетит какая-нибудь шальная пуля... Но не только это тревожило его. Человек он известный, могут заметить, позвать — выкручивайся потом как знаешь...
В прошлый раз они оказали подобную честь председателю парламента «отцу Абрахаму». Подвергли его публичному осмеянию, били по круглому животу, приговаривая: «Ну и пузо... барабан...»
С кислой миной на лице Тюросян прошел во внутренние покои. Толпа, к счастью, удалилась. Стоя у открытого окна, выходящего во двор, он все глубже проникался неприязнью к анархическим склонностям, присущим человеку, к его антигосударственным устремлениям, раздирающим общество и превращающим его в сплошной хаос... «И эта зараза охватила все и вся, — с беспокойством думал Тюросян. — Источник же ее — самое влиятельное из современных анархических течений, большевизм со своим культом хамской толпы, — решил он. — В самом деле, — уже хладнокровно рассуждал Тюросян, — продержись царская власть, и недавняя сцена, разыгравшаяся на улице, была бы невозможной. Это большевизм, подняв восстание, разрушил порядок и законность, предоставив широкий простор для необузданных страстей, в особенности на окраинах страны. Тюросяну, как ему казалось, ясно представлялись в эту минуту едва уловимые взаимосвязи исторических явлений. — А разве все это не различные выражения одного и того же зла?» — спрашивал он себя. Недавняя оргия с дикими плясками, гнусный выпад против него в книжном магазине или же неблаговидный поступок его служанки, точно так же как дерзкие угрозы Сергея Варданяна, выступающего от имени «бакинского пролетариата», и непристойное обращение с ним абаранца-тюремщика — Сергей все же был его наставником... «Как же у него могла подняться рука?» — подосадовал Тюросян, вроде бы даже солидаризуясь со своим противником и думая о нем с неожиданным для себя сочувствием.
«Вероятно, прав Варданян, твердя, что страна пятится назад как рак, — стараясь быть объективным, рассуждал Тюросян. — Да, преступность приняла стихийную форму... Воры и проходимцы заключили панибратский союз. Сребролюбие господствует, повсюду. Романтики, рыцари идеи, не заботящиеся о выгоде, — единицы в людском океане, и никто в конечном счете не оценит ни их нравственную чистоту, ни бескорыстное служение общественным интересам... Много потрудились и остались ни с чем», — вздохнул Тюросян. Не сказано ли это о нем самом, о его многотрудной жизни и тернистом пути?
«И как, каким образом добиться просвещения общества? — спрашивал Тюросян себя. — Да, любая проповедь морали остается как глас вопиющего в пустыне... Любое поучение — ничто без кнута, к сожалению, — вынужден признать Тюросян. — И разве только у нас так?.. Александр Иванович говорил, что Восток не может существовать без тирании... — вспомнил он бывшего премьера, выехавшего в Европу с дипломатической миссией. — А сейчас? Что он пишет сейчас из Лозанны: «...анархия просочилась повсюду, даже в неприступную цитадель цивилизации — Великобританию, являющуюся примером иерархического чинопочитания». Что же удивительного, если и здесь, в лоне этой несчастной нации, потерявшей независимую государственность свыше семи веков назад, возобладали анархические наклонности в эту смутную пору. Прав был Александр Иванович, который, исходя из своего дипломатического опыта, утверждал, что если и существует какая-либо действенная сила, которая в состоянии остановить стремительное падение в пропасть, послужить тормозом Вестингаузена, который как-то раз удержал состав в Лорийском ущелье, мчавшийся по размытым рельсам, — то это насилие, запрет, — уточнил Тюросян. — Нельзя игнорировать народную мудрость, гласящую: «У кого не чувствует ухо, почувствует спина».
Подосадовав на себя за неожиданный поворот мысли, Тюросян отошел от окна, сел за стол и с привычностью старого интеллигента дал своим рассуждениям иное направление.
«Однако не каждый способен брать на себя ответственность подобного рода, — сидя над раскрытым томиком Тютчева, размышлял Тюросян. — Цивилизация, как и жизнь вообще, — игра, лотерея, где у всякого свои шансы. Есть люди, ставящие себе определенную цель, и есть слепые исполнители. Первым необходимы глубины мысли, напористость, а наряду с этим хитрость... изворотливость. Исполнители же не обязаны обладать всеми этими качествами. Они как слепые орудия выполняют свою роль, опуская на голову преступной толпы грубую дубинку. Ярким представителем этой категории людей, вероятно, и является этот абаранец. Один из наиболее тупых среди моих питомцев, — с горькой иронией констатировал Тюросян, — который, однако, занимает определенное место в обществе и играет в нем не последнюю роль».
Еще час назад Тюросян искренне возмущался, видя, как этот тупица подрывал и без того уже подорванный престиж государственной власти. «А что ждать от тюремщика с неоконченным средним образованием?» — снисходительно рассуждал он сейчас.
«Все тот же осел, лишь попона другая», — вспомнил он пословицу, которую городские парни употребляли в отношении учеников-крестьян, начисто позабыв, что и сам он, в конце концов, тоже выходец из деревни.
«Да, этикет, такт, являющийся плодом цивилизации, тем не менее облагораживает человеческий облик», — Тюросян вспомнил недоуменный взгляд Сергея Аркадьевича Варданяна, когда он дружески пожелал ему счастливого пути. Он пришел в замешательство, констатировал Тюросян, ощущая прилив административного восторга, будто одержал победу над неуязвимым противником.
Сократ Тюросян вполне доволен собою: в это смутное время не так-то просто сохранять сдержанность, свойственную благовоспитанному человеку, и даже юмор — да, да, благожелательность и душевность по отношению к человеку, с которым была взаимная неприязнь еще во время совместной работы. Впрочем, сейчас у него нет никаких оснований опасаться или сторониться этого человека...
Тюросян спокойно поднялся и, взяв с подоконника стеклянную вазу с грушами, присланными ему одним эчмиадзинским приятелем, поставил ее на стол.
Сочные плоды, пахнущие ладаном, так и таяли во рту — вот еще один повод удостовериться в своем утонченном гурманстве, когда речь идет о благословенных дарах родимой земли...
Наслаждаясь душистыми грушами, он сумел наконец совершенно отвлечься от малоприятной действительности, хотя не далее как вчера на заседании «бюро» сам горячо убеждал коллег, что государственные интересы требуют безотлагательной изоляции дерзкого парламентера, который, взяв на себя странную миссию посланца бакинского пролетариата, несомненно намеревался, используя в этом городе свои старые связи, смутить и без того нарушенное общественное спокойствие...
Отведав вволю прекрасных плодов, Сократ Тюросян поднялся, сменил дневную одежду на ночную, которая, к счастью, не была прихвачена служанкой, сделал разминку — и убедился, что несмотря на бегущие годы — еще при державном строе он отпраздновал свое сорокалетие, — полностью сохранил всегдашнюю подвижность.
Настроенный добродушно к греховному миру и к грешным людям, Тюросян наконец влез в постель. Надо беречь силы, дать отдых мозгу.