Оставив позади грозный силуэт Карсской крепости, шагает по полевой тропинке пожилой человек. Он весь в пыли. Ударяя посохом по камням, шагает без отдыха по пустынному полю. Вдали показалась ива... У разбитой мельницы возле ручья навстречу ему вышел седобородый старик.
— Откуда ты, братец, как зовут тебя?
— Из Еревана я. Ованесом меня зовут.
— Что потерял, что ищешь ты на этом пустыре?
Пришелец вгляделся в старика.
— Говорят, мой сын бывал здесь. В прошлом месяце он был в Карсе.
— Посиди, отдохни с дороги, — засуетился мельник и, взяв гостя за руку, усадил его в тени ивы.
— Каким ремеслом занимаешься, брат Ованес?
— Закройщик я, не к добру будь сказано, около двадцати лет занимаюсь этим ремеслом, а сейчас вроде ни к чему оно.
— А какое ремесло сейчас к чему? — печально добавил старик, вытаскивая из-за пазухи чубук, а из кармана архалука кисет с махоркой. Набив чубук, он снова обратился к гостю: — Сколько же годков твоему сыну?
— Молод он был, едва только исполнилось двадцать один. Говорят, у него был пулемет...
...Мастер Ованес, положив возле себя картуз, молча слушает рассказ седого мельника.
— Их было десять человек, а дрались с сотней. Ты взгляни на эту стену, посуди сам...
Мельничная стена изрешечена пулями, угол кровли отвалился.
С поникшей головой сидит мастер Ованес. Старик вскочил, пошел в домик и вскоре вернулся с большими часами с грубым римским циферблатом. Мастер Ованес протянул дрожащую руку, и в глазах потемнело: это были те самые часы, которые сын его получил в подарок от одного своего товарища. Старик, осеняя себя крестным знамением, сел на краю ручья. Сорвав широкие листья лопуха, расстелил их на земле и поверх положил часы.
До его слуха едва доходит сиплый голос старика:
— Мужайся, братец, на чью только голову не падала беда... Орлом был твой сын, скажу тебе... — Мельник помолчал немного, потом снова заговорил: — У меня тут один паренек... из них, с крыши. Он сломал руку. Я взял его к себе. Когда он пришел в себя, хотел уйти, но я его не пустил: пусть немного успокоится земля. Пойди взгляни.
Мастер Ованес вышел вместе со стариком в низенькую дверцу мельницы. На сером войлоке спал знакомый ему юноша. В солнечном луче, просочившемся сквозь щель на крыше, блеснула медь бинокля.
Мастер Ованес отвел глаза и тихо, чуть ли не про себя, прошептал:
— Они были как родные братья. Парень — сирота...
— Да сохранит его господь! — воскликнул старик. — Ну, пусть он тебе будет товарищем в пути. Скажи, это мой внук.
В тот день, когда мастер Ованес и Аршавир вошли в город, стояла нестерпимая жара. Целый месяц длился их путь. На железную дорогу рассчитывать не приходилось, чахлый паровозишко раз в две недели с трудом мог провезти два-три вагона, и пользоваться этим привилегированным транспортом разрешалось только официальным лицам. Мастеру Ованесу и его спутнику приходилось уповать на какую-нибудь повозку и на свои ноги.
Город изнывает от зноя, не шелохнется листва, не появляется спасительное облачко. Тысячелетняя обитель, словно оторвавшись от земной оси, кружится в солнечном мареве.
Аршавир, шагая рядом с мастером Ованесом, едва волочил ноги. Добравшись до узенького дворика в переулке, он тут же лег на землю возле колодца и закрыл глаза.
Проснулся он уже за полдень и, когда вышел на улицу, был приятно поражен: воздух был свежий, влажный.
«Куда идти, что делать?» — размышлял Аршавир, и вдруг его с головы до ног окатили холодной водой. Отряхнувшись и вытерев лицо, он повернулся, сердитый, и увидел у полураскрытых ворот двух девушек, заливающихся смехом. В руках у них было по ведру. Аршавир, смягчившись, бросил взгляд на свои промокшие брюки и зашагал дальше.
Солнце позолотило оштукатуренные стены, улицы медленно окутывал сумрак. Наступал час, когда каждый ереванец становился поливальщиком. Кто-то, взяв лопату, выпускает воду из канавки в цветник, под фруктовые деревья. Другие пускают в ход любую мало-мальски пригодную посуду — кувшины, эмалированный таз, модные лоханки. И вода льется... Даже старики, дремавшие полдня под абрикосовым деревом или в тени густого навеса из винограда, сейчас оживились, поливают улицу с таким рвением, словно священнодействуют.
Аршавир глубоко вдыхает приятную сырость, поднимающуюся от знойной земли и опаленных стен. Он еще толком не решил, куда пойти, с кем встретиться прежде всего, а ноги сами ведут его туда...
Без колебаний он вошел в дом № 43 по Бебутовской улице и по узкой деревянной лестнице поднялся на веранду.
Хозяйка, хлопотавшая у самовара, завидев его, всплеснула запачканными сажей руками:
— Аршавир, это ты?
— Где Амаяк? — спросил он, от волнения даже позабыв поздороваться.
— В тюрьме, — ответила женщина, и лицо ее исказилось. Не дав Аршавиру опомниться, она выпалила: — Никого не осталось, сынок! Забрали всех, от старых до малых... — и тут же спросила встревоженно: — А ты где был? Как бы и с тобой не случилось беды. Посиди, сейчас будет готов чай, — и, повернувшись к цинковому умывальнику, висящему на гвозде, она стала мыть руки.
Аршавир только было уселся на табурет, как в дверях показался молодой человек. В руках он держал шахматного коня. Они внимательно разглядывали друг друга. Взгляд узколобого, с расквашенным носом шахматиста был более чем красноречив.
— До свидания, мать! — крикнул Аршавир и быстро побежал вниз по лестнице.
— Постой, парень, постой! — услышал он за собой умоляющий голос матери Амаяка, но не обернулся.
Стиснув зубы, Аршавир вышел на улицу. Стыд сжигал его. Ведь то был старший брат Амаяка...
Как-то весной Аршавир и Гукас встретили его на бульваре, вместе с флейтистом Мишей. Миша, будучи пятнадцатилетним парнем, взял в руки винтовку и поехал в Сардарабад, воевать с турками, но вот этот, старший брат Амаяка, убедил его вернуться и привез обратно в Ереван.
— А то пропал бы за здорово живешь, — выговаривал он Мише...
Гукас обнял тогда Амаяка и громко произнес:
— Какие вы антиподы! Два брата — ты красив, а он урод, ты смелый, а он трус...
Аршавир очень любил Амаяка, и так было жаль его, от стыда залившегося краской.
Сейчас Амаяк снова в тюрьме, как и прошлым летом, а этот...
Аршавир ускорил шаги. И тут же приказал себе: «Не беги... соберись-ка с мыслями». И оглянулся осторожно — не следил ли кто за ним.
Уже совсем стемнело, когда Аршавир вошел во дворик на Армянской улице, где жила его старшая подруга. Взглянул на веранду. В окнах не горел свет, — значит, ее нет дома. Ахавни это не Гаюш, не может сидеть дома просто так, без книги, ни одной минуты, хоть огрызок свечи, да достанет. И все-таки он прошел вперед, к комнате Ахавни. На дверях висел хорошо ему знакомый старинный медный замок. Отчаявшись, он собирался было уже уйти, когда его остановил голос хозяйской дочери:
— Кого надобно?..
Снова ругая себя за неосторожность, Аршавир быстро удалился: своим вторжением он мог навлечь подозрение на Ахавни, если она на свободе.
«Сейчас надо действовать иначе», — размышлял Аршавир. А как?.. Каждая пядь земли, каждая трещина на стенке знакома ему на этих улицах. Кажется, ничего не изменилось, все то же самое, но и в то же время — другое, полное загадок и неожиданностей. Люди словно потеряли голос, разговаривают сдержанно, осторожно, странным полушепотом и, встречаясь друг с другом на улице, удаляются с оскорбительной поспешностью. А может, ему это только кажется? И удивительно тихо кругом, отметил Аршавир, не слышно звуков зурны, не видно маузеристов, предававшихся разгульным оргиям. Только те девчонки, окатив его холодной водой, рассыпали звонкий смех. На губах Аршавира появилась чуть заметная улыбка.
Он вышел на Астафян, где обычно толпился народ, но и там сейчас не было никого, кроме одиноких пешеходов. Аршавиру хотелось присесть на несколько минут, дать отдых ногам, которые горели, будто он ступал по раскаленным углям, но он боялся, что если сядет, то не сможет потом подняться.
Мастер Ованес строго наказал ему:
— Возвращайся быстрее домой, зря не слоняйся, как мой сынок...
Аршавир знал: его присутствие может навлечь новую беду на голову мастера Ованеса. Возможно, за ним установили слежку... Но ведь надо где-то приклонить голову, не будешь же носиться до одури по улицам. Вдобавок голод давал себя знать, и он уже решил направиться к Третьему Безымянному переулку, как вдруг его охватила такая радость, что он начисто позабыл обо всем — и об осторожности, и о боли в ногах... Стуча по камням мостовой знаменитой на весь город палкой, не спеша шествовал по направлению к бульвару Сергей Варданян. Это был преподаватель Ереванской епархиальной школы. В 1917 году он переехал в Баку. Разве его не знают здесь?
— Сергей Аркадьевич! — обрадовался Аршавир.
Он полностью доверял этому человеку и готов был поделиться с ним всеми своими невзгодами. Но прежде всего надо его предупредить, прямо сейчас, сию же минуту, — он, видимо, только что приехал и не знает, что здесь творится.
Однако Сергей Аркадьевич сделал вид, что не слышал его возгласа, и, сильнее взмахивая палкой, ускорил шаги... Зато остановился другой — шагавший следом за ним здоровенный детина. Взглянул на Аршавира пристально и поспешил за Варданяном.
— Картошка-Макич?! — прошептал Аршавир.
Растерявшись, не сознавая даже, какую допустил оплошность, Аршавир смотрел ему вслед, пока тот не нагнал Сергея Аркадьевича, и они вдвоем, разговаривая о чем-то, прошли вперед.
Аршавир с трудом оторвал ноги от тротуара и пошел за ними, все еще не веря глазам. Но вот они остановились, затем Сергей Аркадьевич так же не спеша вошел в министерство внутренних дел. Часовой даже не спросил у него пропуска... А Картошка-Макич, проводив его, зашагал вниз по бульвару.
Аршавир прошел на бульвар и сел на скамью. Хотя он хорошо знал, что нужно убраться подальше от этого опасного заведения — министерства внутренних дел, — но продолжал сидеть, не в силах оторвать взгляд от двери, в которую только что вошел Сергей Аркадьевич.
Сквозь кружево листьев старых кленов Аршавир глядел на мрачное здание. Вот наверху загорелся электрический свет, вспыхнули сразу четыре окна. Одно из окон распахнулось, и Аршавир увидел там Сергея Аркадьевича.
Он находился в кабинете министра внутренних дел... Неужто он и в самом дело там свой человек?
Разбитый, подавленный, Аршавир поплелся к единственному дому, под крышей которого мог найти кров в этом родном и чужом городе...
Заблестели стекла, отражая солнечные лучи. Аршавир открыл глаза и отвернулся от окна. Скитаясь больше трех месяцев, он позабыл, что такое постель, и именно это необычное чувство — «запах дома» — наконец пробудило его. Вспомнив о своей вчерашней неудаче, он быстро вышел из дому. Пройдя мимо мужской гимназии, он на минуту остановился перед витриной ювелирной мастерской «Ван» и заглянул внутрь. Здесь работала любимая девушка Гукаса, но сейчас ее нет и вообще нет ни одной девушки.
Выставленные в витрине изящные серебряные изделия не привлекли внимания Аршавира. Он стремился как можно скорее уйти из центра города.
Деревья во дворе церкви Просветителя манили к себе. Он вошел во двор, уселся на каменную скамью. Шла служба.
В притворе церкви показалась девушка в белом платье, порозовевшем от света свечей. Вот она спустилась вниз и стала раздавать милостыню нищим, съежившимся на паперти. Это Седа, младшая дочь эчмиадзинца Седрака. Обычно жизнерадостная, веселая, она сейчас выглядит очень грустной. Лицо такое скорбное, словно она понесла большую утрату. Девушка узнала Аршавира, подошла.
— Что случилось, Седа? — сочувственно спросил Аршавир.
— Арменак на Севане, его перевезли туда из тюрьмы, — сказала девушка. — Я поставила свечи, помолилась за Арменака, чтобы не случилось с ним ничего дурного, — добавила она с детской непосредственностью.
— А тебе откуда это известно? — спросил Аршавир, сдерживая волнение.
— Знаю точно, один тюремный надзиратель сказал, мы ему дали денег, — печально ответила Седа. — Что нам сейчас делать?
— Ты не бойся, — подбодрил девушку Аршавир, как взрослый. — Все, что нужно, сделаем.
— Что? — Седа схватила за руку Аршавира, который сам еще толком не знал, что можно сделать.
— Я только вернулся, — сказал он серьезно, — разыщу наших товарищей... Ты случайно не знаешь, кто на свободе? Не встречала никого?
— Чу!.. — покачала головой Седа и задумалась. — Марго тоже не знает, — вспомнила она свою старшую сестру, которая сейчас учительствовала. — Всех сажают в тюрьму...
— Кое-кто из наших наверняка на свободе... Только ты будь осторожна, — наказал Аршавир еще серьезнее, словно разговаривал со своим партийным товарищем, хотя эта девушка была всего лишь ученицей пятого класса, ей едва минуло пятнадцать лет. — Никому ни слова о том, что меня видела, говорила со мной, — предупредил ее Аршавир. — Понадобится, я сам к тебе приду, — повторил он слова, слышанные от старших товарищей. — Где ты бываешь?
Седа сообщила, что бывает дома, и сестрички тоже. «А отец с матерью в саду...»
Аршавир проводил девушку. Его взволновала эта встреча. Седа, конечно, еще ребенок, но она всей душой привязана к Арменаку. Еще весною Аршавир догадался об этом — и не ошибся. Случайная встреча начисто вытеснила вечернюю досаду: если сестре Седы удалось через тюремного надзирателя узнать, где находится Арменак, стало быть, можно что-то сделать. В первую очередь надо помочь Арменаку. А как? Необходимо найти товарищей...
Размышляя об этом, Аршавир дошел до Армянской улицы. Здесь он столкнулся с теткой Ахавни. Держа в руках корзину, она поднималась вверх — то ли в Конд, то ли в Дзорагюх. Обычно каждое лето она уезжала к себе в село, а сейчас, когда в городе было настоящее пекло, осталась. Почему? Аршавир пошел за ней. Женщина шла мимо канавы, а затем повернула к переулку и через широкие, как в караван-сарае, ворота прошла во двор, густо обсаженный деревьями и кустами. В глубине двора находилась комнатка, женщина устремилась туда. Аршавир хотел пройти следом, но его остановил мужской голос, раздавшийся с ближнего айвана. Аршавир обошел дом с улицы. В нише, шириной пол-аршина, виднелось окошечко. Оно было занавешено.
Аршавир вернулся назад, прислонился к стенке. Наконец появилась тетушка Ахавни с той же корзиной в руках, прикрыла калитку и пошла прежней дорогой. Когда она удалилась на достаточное расстояние, Аршавир приблизился к старинным воротам, заглянул в щель. В саду какая-то девушка поливала цветы и напевала что-то про себя. Аршавир прислушался. Так мягко и нежно пела она, а в такт песне мерно покачивалась лейка.
Аршавир приоткрыл калитку. Теперь он хорошо видел девушку. Она наклонилась и стала нюхать политые цветы, черные косы свесились до колеи. Потом она минутку постояла в раздумье, держа в руке лейку. Аршавир, затаив дыхание, наблюдал за ней. Девушка опустила на землю лейку и плавно, точно плывя, заскользила по траве и исчезла на айване.
Аршавир вошел во двор, устремился к изолированной комнате в глубине двора.
— Куда идешь, кто тебе нужен? — раздался голос за спиной.
Он повернулся. Это была та самая девушка. Она свесилась через перила, утопавшие в плюще. Вспыхнули и тут же погасли глаза-угольки. Девушка спустилась с айвана, преградила дорогу Аршавиру.
— Чего тебе надо... в нашем доме? — чуть ли не с мольбой спросила она.
«Здесь!..» Аршавир решил про себя: если он сейчас отступит, все будет потеряно.
Он повел глазами в сторону комнаты в глубине двора и зашагал туда...
— Куда ты идешь? Я позову отца... — беспомощно запротестовала девушка, и Аршавир невольно остановился. С каким-то неведомым ему доселе восхищением он рассматривал ее, словно для этого сюда явился.
В глубине двора показалась Ахавни.
— Пусти, Мануш! — сказала она и радостно бросилась навстречу Аршавиру.
...С печалью и гордостью слушала Ахавни рассказ Аршавира о последних часах Гукаса. Потом рассказала связному, чудом оставшемуся в живых, как у них обстоят дела и что нужно предпринять в настоящий момент. Некоторые товарищи на свободе, подтвердила Ахавни, налажена связь с Кавказским комитетом и с тюрьмою тоже.
Аршавир вспомнил свою встречу с Седой, ее слова.
Ахавни очень удивилась: еще два дня назад Арменак находился в Ереванской тюрьме.
— Хорошая у них семья. Марго моя подруга, — сказала она.
Ахавни лихорадочно размышляла. На остров пускают только паломников, по разрешению. Смогут ли они достать нужные бумаги?.. Девушки, Седа с сестрами, вне подозрения — они могли бы поехать в Севанский монастырь как паломники. Но в пути кто-то должен быть с ними...
Аршавир поднялся, Ахавни тоже. Она посоветовала юноше покинуть дом Гукаса и перейти в комнатушку, где Аршавир проживал некогда со своим мастером, — дом этот находился в глухом переулке, — и не показываться на глаза гимназистам. Затем, снабдив корзиной картофеля и коробком спичек, проводила его.
Только во дворе до Аршавира дошло, что он ничего не узнал о той девушке... Он вернулся.
Ахавни весело рассмеялась.
— Ее зовут Манушак. Смотри не серди ее в следующий раз, — погрозила она пальцем Аршавиру и вдруг стала серьезной. — Если придешь и не застанешь меня, спросишь у Манушак, как меня найти. А теперь иди...
Аршавир вышел на улицу. Жизнь снова потекла по своему руслу, полная опасностей и надежд...
— Добрый вечер, мастер Ованес! — оживленно приветствовал он своего гостеприимного хозяина, войдя в дом.
Мастер испытующе посмотрел на Аршавира.
— Нет, братец, вы не отступитесь, с этого пути не сойдете — или перевернете мир, или же они покончат с вами, — поразмыслив немного, произнес он.
С того дня прошла неделя. Рано утром Аршавир завязывал тесемки трехов во дворе. Показалась Седа, в вылинявшем ситцевом платье, с плетеной корзиной в руках.
Она рассказала, что отец, вернувшись вчера из сада и узнав о намерении дочерей поехать на Севан, категорически запретил им выходить из дому. Марго поехала в Эчмиадзин, у нее дела в матенадаране. А Аршалуйс сказала: «Как я могу ослушаться отца?»
— Ты разве не знаешь, она у нас трусиха, — добавила Седа.
Аршавир внимательно поглядел на девушку: в глазах ее было презрение.
— Пошли быстрее, — торопила она.
Аршавир задумался. Одно дело — идти с двумя сестрами, другое — с одной, такой юной и красивой... «Ребенок она еще, ничего не смыслит», — подумал он. Да и пропуск, который дала Ахавни, был на имя двух сестер.
— Ты подожди здесь, а я пойду скажу Ахавни, — нашел выход Аршавир.
Но Седа крепко схватила его за руку:
— Не надо, фургон уйдет.
Аршавир понял: Седа чувствует, что Ахавни будет возражать против этой поездки.
— Если ты не хочешь ехать, я поеду одна, так и знай, — сказала Седа горячо.
Аршавир смутился.
— Ну что ж, поехали, если не боишься, — решил он.
Деньги, переданные на дорогу Ахавни, спрятали на дно корзины Седы и на фургоне молоканина отправились в путь.
В следующий день, когда наши «паломники» достигли берега Севана, солнце стояло в зените. Выпустив на траву ягненка, купленного по дороге, Аршавир побежал на вершину утеса и стал размахивать шапкой, вызывая с островка лодку.
Седа, усевшись на камень, с тоской глядела на таинственный остров. Так близок он, этот маленький островок, затерявшийся в необозримой синеве, что кажется, стоит протянуть руку и коснешься его. Но их разделяет эта водная гладь... Вот сейчас подплывет лодка и перевезет ее и Аршавира. Седа ласково смотрит на озеро и ждет.
Ягненочек с удовольствием пасется на поляне, заросшей молодым пыреем. Аршавир машет крестьянской папахой, но никакого движения на той стороне пока не чувствуется.
Подошел пастух, что-то сказал Аршавиру, и он побежал вниз.
Оказывается, лодку можно вызвать только выстрелом, а плыть самовольно запрещено. Островок затерялся в облаках. Вода в озере застыла, стала тусклой и равнодушной.
Прошло несколько часов, пока вдали показался грузовик. Кряхтя и громыхая, переваливаясь с одного борта на другой, он подъехал к обочине дороги. Трое мужчин выпрыгнули из кузова и стали спускаться к озеру.
Выстрел из маузера разнесся эхом над скалами и вместе с волнами докатился до острова, разбился там о камни и с шумом вернулся назад.
— Амзо-паша забавляется, — тихо сказал Аршавир.
Так величали одного из известных хмбапетов. Хотя его вотчиной был Ереван, он частенько приезжал на Севан, где устраивал свои оргии. Все знали, что у него есть любовница в Новом Баязете, уездном центре, и он там ведет себя как владетельный князь. Сейчас он вызывает лодку с острова...
Поглаживая по спине ягненка, Аршавир не отрывает глаз от грузной фигуры Амзо-паши. Седа вопрошающе смотрит на своего юного покровителя.
— Подожди, посмотрим, что будет, — желая подбодрить девушку, говорит Аршавир, хотя и знает, что соседство Амзо-паши для них весьма нежелательно.
Придав лицу безразличное выражение, Аршавир лениво поплелся к берегу. Откинул со лба папаху, выпил горсть воды и разлегся на песке.
С острова плывет лодка; кроме гребца, там еще две женщины. Вот нос лодки врезался в песок, выскочил бойкий гребец и, подав руку, помог высадиться женщинам.
— Пусть сбудутся ваши заветные желания, — обратился он к ним.
Аршавир и Седа, погнав впереди себя ягненка, подошли к лодке. Девушка протянула гребцу свой пропуск:
— Вместо сестры пришел мой брат.
Но гребец даже не взглянул на бумагу, толкнул лодку в воду.
— У нас же есть разрешение! — крикнула Седа.
— Мне никого не велено перевозить. — Гребец ловко прыгнул в лодку и стал грести. Лодка удалялась от берега.
Седа тихонько всхлипнула. Аршавир, стиснув зубы, бросил полный ненависти взгляд на Амзо-пашу и на женщин. Вдруг ему показалось, что одна из них внимательно разглядывает их. Она была молодая, с широко поставленными серыми мечтательными глазами. Аршавиру показалось, что он где-то уже видел эти глаза, этот нежный, печальный взгляд.
Но вот барышня перевела взгляд на Седу и стала рассматривать ее беспощадно и гневно. Ее спутница была занята беседой с Амзо-пашой.
В чем дело? Почему Седа, просто одетая, непричесанная, вся в пыли, в вылинявшем платье, так заинтересовала ее? Что надо этой непристойной девице, подруге Амзо-паши? Но... но все же она внушает симпатию. Великолепные волнистые волосы спускаются до плеч, и от этого облик ее кажется еще более загадочным...
— Ну, княгини! — крикнул Амзо-паша властным голосом. — Я хозяин своему слову, довезу вас до места.
Обе женщины засеменили к автомобилю, стоявшему на обочине дороги.
Подошел старый пастух.
— Не взяли, обидели вас? — проговорил он сочувственно. И объяснил: — У них там заключенные... В прошлое воскресенье я был на острове, — чувствуя, что его слова заинтересовали юных паломников, начал рассказывать пастух. — Там тридцать заключенных. Они хотели захватить земли Севанского монастыря и передать крестьянам, чтобы они могли жить по-человечески, кормить своих детей... Харчей у заключенных никаких, на день выдают по опресноку, камень камнем, кинешь курам, и те не станут клевать, а намочишь в воде, такое получается, что и глядеть тошно, не только есть.
Аршавир слушает, насупив брови, стараясь сдержать слезы, а Седа не отрывает платка от глаз.
— А те черноголовые, имея шестнадцать коров, не дают им даже кружки сыворотки, — говорит пастух о богобоязненных церковниках Севанского монастыря. — В озере полно рыбы, но нет невода, чтобы выловить ее. Наверху бог, а внизу земля и вода, и единственная надежда — поймать какую-нибудь птичку или же случайно набрести ночью на утиные яйца, спрятанные в камнях...
Седа держится рукой за сердце, застывшими глазами смотрит на пастуха. Тот подошел поближе и, понизив голос, хотя вокруг не было ни души, продолжал:
— В наших селеньях живет совестливый народ. Напекли хлеба, сварили картошку, понесли ягненка — якобы на закланье... Их стерегут восемь солдат, офицера в тот день не было, он поехал на охоту, а часовые на карауле сказали: «Несите, мы ничего не видели... Заключенные тоже люди, горе народа привело их в тюрьму...»
Пастух, взяв палку, удалился с отарой. Аршавир разложил припасенную с собой еду, заставил Седу поесть.
Они ели хлеб с сыром и не могли оторвать глаз от заветного и страшного островка, безмолвно глядящего из плещущих волн.
До самого вечера не показалось ни одной лодки.
Аршавир и Седа, погнав впереди себя ягненка, двинулись к большому прибрежному селу, где проживал молоканин-фургонщик, который привез их сюда и обещал отвезти обратно через два дня. Оставив там Седу, Аршавир вышел на улицу.
На окраине села, утопающего во мраке, Аршавир отыскал хижину знакомого Ахавни и рассказал ему о постигшей их неудаче.
Рыбак засмеялся. «Уже сделано, что нужно», — сообщил он. Попросил передать в Ереван, что через три дня все, кто находится сейчас на Севане, будут перевезены в Шоржу — малонаселенный горный берег озера. Пусть доставляют оружие, если могут. Оттуда они сумели бы пробраться в Казахские леса, к партизанам...
Аршавир не знал, что в Казахе партизаны. Ахавни ничего об этом не говорила, а может, и сама не знала...
Обрадованный, он поспешил домой — рассказать об услышанном Седе, но потом решил ничего не говорить: это ее все равно не утешит, ведь она приехала сюда, чтобы увидеть Арменака...
В раздумье брел Аршавир в полутьме, обходя лужи и торчащие из земли камни, как вдруг его внимание привлекла фигура, проскользнувшая за противоположную стену.
Амаяк! Да, это он, его товарищ-гимназист... А ведь он, судя по всему, должен находиться в Ереванской тюрьме...
Обнявшись, они разошлись.
— Иди на берег озера, я догоню тебя, — наказал Аршавиру Амаяк.
Аршавир поспешил удалиться. Значит, так надо. Амаяк не только старше его двумя годами, но и гораздо умнее.
...Под густым покровом ночи, поеживаясь от холода, беседуют два товарища. Каждый из них прошел через тяжкие испытания, и теперь они чудом вновь встретились, целые и невредимые, в этом незнакомом селе на берегу высокогорного озера.
Амаяк направлялся из тюрьмы в ссылку. Вместе с двумя товарищами его освободили с условием, что он немедленно покинет пределы Армении. Те двое, флейтист Миша и Черный Гурген — «таракан в сметане», как его называли, — должны быть где-то поблизости. Их разъединили и только после этого отпустили...
Амаяк не очень удивился отчаянному поступку Седы.
— Я еще осенью знал, когда мы были у них дома... Она сходила с ума по Арменаку, — сказал он.
Аршавир сообщил, что и Арменак скоро будет на свободе вместе с другими товарищами. Глаза Амаяка блеснули в темноте.
— Это Дора устроила, нет никакого сомнения... Она здорово обкрутила Амзо-пашу, — добавил он, — разъезжает на его автомобиле и вообще всем им заморочила голову.
— Амзо-пашу? — изумился Аршавир. — Значит, те две женщины, которые приехали с острова...
— Верно, вместо с Дорой ее старшая сестра, — подтвердил Амаяк.
— Дору я не знаю, — пробормотал Аршавир, и ему показалось, что на него снова смотрят те задумчивые, грустные глаза. — Ой! — вдруг вскрикнул он. Сейчас он ясно вспомнил. Первого мая эти же самые глаза смотрели на него на бульваре задорно и вызывающе... Он тогда кинул ей ветку акации. Вот кто такая Дора...
Хорошо, что Седа ее не узнала... А сама Дора, несомненно, узнала и его и Седу. Сколько было в этих глазах доброты и боли...
— Дора знает свое дело, — с гордостью произнес Амаяк.
А он, молокосос, чего только не думал о ней...
Неохотно расстались друзья. Амаяку необходимо было как можно быстрее уйти в лес — чем дальше от владении Амзо-паши, тем лучше.
А Аршавир пошел поделиться своей радостью с Седой... Но она сладко спала в большой комнате молоканина-фургонщика, обняв за шею своего ягненка.