Гукас сегодня первый посетитель в лавочке отца, хотя она уже два часа как открыта. Уже полтора месяца, как мастер Ованес бросил портняжное ремесло, которым занимался двадцать пять лет, — перевелись заказчики — и сейчас открыл лавочку у Кантара, возле караван-сарая Гюрджи, надеясь, что это даст ему возможность просуществовать кое-как. Но и здесь дела его шли неважно. Ни муки нельзя достать, ни соли, ни даже керосина и угля. На пряности никто и смотреть не хочет. Он раздобыл несколько замков, лампы, свечи, но и на них не находилось охотников.
Мастер Ованес сидит за прилавком, в разбитых очках, и читает газету, взятую в соседней лавчонке.
— Видишь, что тут пишут о большевиках, сынок? — придвинув ближе табурет, прочитал он несколько строк.
— Я знаю, что пишут, отец, читал, — сказал Гукас; газета в паническом ужасе излагала то, что происходило Первого мая в Ереване...
Мастер Ованес снял очки.
— Ладно, с ними у нас нет счетов, — сказал он, желая продолжать беседу мирно, — но ты хоть на сей раз послушай отца, змеиное гнездо не разоряют, а то беда падет на твою голову.
Черная тень опустилась на лицо Гукаса.
— Отец, сколько раз я просил тебя: не говори мне ничего такого, все равно мы не свернем со своего пути. Не ради себя я борюсь, ты знаешь... Подумай, что у тебя за жизнь... — рука Гукаса сделала полукруг, обводя отцовские «сокровища», и голос его дрогнул. — Так живешь разве ты один?
Мастер Ованес от волнения не знал, что сказать.
— Я еду по делу, — проговорил Гукас, — вот пришел проститься...
...«Змеиное гнездо не разоряй», — с гневом и печалью вспоминал он отцовские слова, шагая от Кантара к бульвару.
Да, перед каждым человеком два пути: или молча склонить голову, зарыться в ракушке как улитка, или же взбунтоваться и, широко распахнув руки, парить как орел над облаками.
Забел вошла в залитую солнцем комнату дома № 71 по Царской улице.
— Арменак, это правда, что наши хотят взяться за оружие?
Арменак с недоумением взглянул на девушку, казавшуюся совсем худой в цветастом ситцевом платье. Лицо ее было необычно бледным.
— Это правда, спрашиваю я тебя? — настойчиво повторяла Забел.
— Об оружии мне ничего не известно, — сказал Арменак. — Таких решений мы не принимали, это я знаю точно... А восстание — да, зреет.
— Значит, хотите разжечь войну! — Бледное лицо девушки покрылось пятнами, голос охрип от негодования. — Значит, был прав товарищ Патрикян, когда предупреждал об этой опасности. Я и тогда была с ним согласна, когда он читал лекцию «Национальный вопрос и большевизм»... Он считал, что, пока в Европе не произойдет социалистическая революция, мы не должны начинать восстание...
— Это в самом дело его мысль? — спросил Арменак. — Не могу поверить. — Патрикян месяц назад продал свою библиотеку и уехал в Россию.
— А чья же? Все мало-мальски разумные люди, которым дорога своя нация, в создавшихся условиях выступают против заострения конфликта.
Арменак молча разглядывал свою ученицу, потом произнес:
— Кто же эти разумные люди? Господин Александр Хатисов? — Его красивые, добрые глаза сверкнули. — Не он ли призывал с балкона к единению и опять к единению?
— Почему только Хатисов? — возразила Забел. — А товарищ Патрикян? Разве и он был неправ? Хотя бы ты так не говорил... — накинулась она на Арменака, — как только совесть тебе позволяет? Разве не у него ты выучился марксизму? Сколько книг он тебе давал из своей библиотеки. Разве можно быть таким неблагодарным?.. — Забел задыхалась от гнева.
Арменак опешил.
— Неблагодарным? — с трудом произнес он. — Я всегда, и сейчас тоже, благодарен и признателен товарищу Патрикяну. Но...
— А почему не советуются с нами? — не обращая внимания на его слова, спрашивала Забел. — У меня тоже есть свое мнение. Почему нам ничего не говорят? Они измерены взяться за оружие... и бросить нас вместе с собою в огонь... Гукаса и Агаси найти невозможно. Спрашиваю Нуник, где они, а она отвечает: заняты. Чем заняты? Не знаю, говорит, всякие события происходят... Точь-в-точь как ты говоришь. Что это такое? Держат в тайне дела организации, а я ведь член союза. Один раз напечатала неудачную статью, так теперь беды не оберешься... Или, может, меня исключили?.. У меня есть свое мнение, хочу его высказать, пока еще не поздно...
— А какое твое мнение?
— Мое мнение — ждать. Нельзя втягивать народ в междоусобицу.
— Ждать, когда чаша переполнена, когда больше нельзя терпеть. Оставить народ в когтях смерти? Это предательство! — крикнул Арменак, выйдя из себя.
— Предательство?.. Я предательница? — взвизгнула Забел. — Или тот, кто хочет открыть границу османскому войску?
— Какую границу?.. Что ты повторяешь мерзкую болтовню господина Тюросяна? — содрогаясь от негодования, крикнул Арменак.
С нескрываемой враждой смотрели они друг на друга.
...Арменак быстрым шагом идет по Царской улице. Гукас должен уехать, надо найти его и сказать: прав ты был, правы были Вазген и Амаяк, требовавшие исключения этой «барышни»...
...Арменак прошел мимо почты, площадь Часов была заполнена взволнованной толпой. Отбросив с вспотевшего лба светлую прядь волос, он быстро свернул в Третий Безымянный переулок. Он уже подходил к серой, изъеденной молью двери, как вдруг остановился от неожиданности: в дверь стучали двое мужчин. Один из них обернулся. Из соседних дверей вышли еще двое мужчин в папахах, с маузерами в руках. Возвращаться не имело смысла. Мгновенно сориентировавшись, Арменак двинулся вперед. Кто-то преградил ему дорогу.
— Куда это ты?
— К Айрапету, — спокойно ответил Арменак; этот человек в самом деле жил в глубине тупика.
Его окружили.
— Ну-ка пойдем вместе к дудукчи Айрапету! — крикнул один и, взяв Арменака под руку, повернул назад.
...Арменак проходит мимо бульвара. Смотрит на зеленые деревья, вокруг торжествует весна.
— Будагян? — Услышав свою фамилию, он повернулся, но не успел раскрыть рот, как его, толкнув в спину, впихнули в мрачный коридор черного здания контрразведки Калантара...
Гукас протер тряпкой бинокль, подаренный ему Арменаком, и перекинул его через плечо, сверху надел кожаную куртку. Раздался стук в дверь.
Он прислушался. Стук усилился, дверь сотрясалась от ударов, вот-вот ее выломают. Гукас быстро обогнул гранатовое дерево и, перебравшись через разрушенную часть стены, свернул в соседний дворик.
— Гукас, это ты? — встретил его Мукуч, стоя на лестнице. — Кто это у ваших ворот?
— Явились — не запылились...
Мукуч открыл дверь в комнату. С помощью Гукаса он отдернул карпет, закрывающий стену. Гукас влез в стенной шкаф, держа в руке парабеллум.
— Если найдут, не подходи близко, — приказал он Мукучу, — пристрелю их...
Мукуч опустил карпет, под его тяжестью сдвинулись дверные створки шкафа. Затем сел за расстроенную фисгармонию. Не прошло и минуты, дверь с шумом распахнулась. Мукуч играл, напевая что-то себе под нос.
— В какую сторону побежал этот изменник?
— Кто вы? Что хотите? — Мукуч продолжал играть.
Ворвавшиеся прошли вперед, один из них кулаком стукнул по клавишам.
— Вай, не ломайте, это чужое, дали мне на хранение...
Но тот ударил еще сильнее.
— Послушайте, или вы не христиане? Что вам надо от меня? — взмолился Мукуч.
Дрожь охватывает Гукаса. Сидя в своем укрытии, он слышит жалобный голос Мукуча, но не вправе издать ни звука.
— Я твою веру... — смачно выругался кто-то. — Я спрашиваю тебя: в какую сторону пошел Гукас, соседский парень?
— Гукас?.. Да я его уже недели четыре не видел, — изумился Мукуч.
— Ты, слепая собака! Где у тебя глаза, чтобы видеть...
— Вай! — Гукас вздрогнул от крика Мукуча.
Наконец они ушли.
— Пойду-ка посмотрю, что творится на белом свете, принесу тебе весточку, — услышал Гукас.
...Время тянется бесконечно долго. Солнечные лучи, просочившись через окошко, позолотили пол. Тихо в комнате, только гудит пчела, ударяясь об оконное стекло. Гукас подошел, чуть приоткрыл ставни, выпустил пчелу на свободу, снова отошел, вытащил из кармана часы. Где же Мукуч?.. Куда он запропастился?..
...Мукуча толкали со всех сторон, удары так и сыпались ему на голову, плечи. В такой переплет он попал — и не знает, как выбраться.
Трое суток пятьсот чернорабочих не получали хлеба... И вот они пришли, присоединились к женщинам, стоящим в очереди с ночи, и теперь толкают, давят друг друга. Толпа на площади Часов бурлит как море.
Наверно, с самого дня своего основания Ереван не видел такого скопления людей.
Какие только проклятия не сыплются на головы правителей страны, — но их нет здесь...
Острый слух Мукуча уловил в толпе знакомый голос. Расталкивая людей, он поспешил туда.
— От кого вы хотите хлеба? Разве они дадут вам его?..
Это Нуник... Она, видимо, поднялась на ступеньки павильона...
— Пошли, пошли, мы сами... — слышит он другие голоса.
— В пекарне Хачо выпекли хлеб...
Толпа дрогнула и хлынула к Астафяну. Вместе с нею Мукуч через какую-то узкую дверь ворвался в пекарню. Люди, обезумев, давили друг друга. Из этой свалки Мукуч вынес трофей: под мышкой у него была свежеиспеченная булка.
Едва снова вступили на Астафян, начался переполох.
— Бейте его...
— Я этому грабителю...
— Бейте его как собаку...
Люди задыхались от гнева, до слуха Мукуча долетело: «Пекарь Хачо...» Теперь все стало ясно слепцу Мукучу. Он тоже кричит:
— Бейте его, негодяя!
Да, жизнь пекаря Хачо отныне пошла вкривь и вкось. Возвращаясь с очередной «операции», он совершенно некстати навел маузер... Но люди, которым он грозил, дошли до такого отчаяния, что им было плевать на все, даже на собственные головы. Они выхватили маузер у него из рук. А что такое Хачо без маузера? Ничто, пустое место, нуль... Его прижали к каменной ограде недостроенной мужской гимназии и стали избивать камнями, выхваченными из той же ограды. Били с остервенением, словно хотели выместить на нем всю накопившуюся за эти годы злобу. Били Хачо, Хачо без маузера. А что такое Хачо без маузера? Нуль...
Но вот снизу на Астафяне раздался топот копыт, выстрелы... Оставив пекарню, толпа стала растекаться по окрестным улицам.
На Астафяне сразу стало пусто. И лишь валявшийся в грязи возле недостроенной мужской гимназии труп говорил о том, что здесь произошло.
На лестнице раздались шаги. Гукас приготовил парабеллум. Звякнул замок, открылась дверь.
— Где это ты пропадал? — набросился на Мукуча Гукас, оттягивая курок.
— Вот тебе, — Мукуч протянул Гукасу мятую булку, — это на дорогу.
— Откуда?
— Из пекарни Хачо, а он сам приказал долго жить...
— Кто?
— Пекарь Хачо.
— Что ты говоришь!
— Так оно и есть. Ох, как сыпались ему на голову камни! Кричали: «Кровопийца», «Собака»! — с ликованием воскликнул Мукуч. — Он и подох там... Жаль, одну булку вырвали у меня из рук...
Гукас не сводил глаз со своего слепого друга. Жутко стало от его слов: в городе происходят страшные события, а он сидит тут взаперти...
— Нуник тоже была там, я ее по голосу узнал. Наверное, ничего ей не досталось... Я привез из Аштарака пуд муки, — Мукуч нагнулся, показал потайную дверь в полу под фисгармонией, — отнесу им, только стемнеет... А ты спокойно отправляйся в путь.
Гукас не знал, что сказать. Но Мукуч не дал ему времени на размышления.
— Давай, давай. Сейчас им не до тебя, иди! И не появляйся на Губернской, топай по узким улочкам.
Гукас ножом разрезал пополам булку.
— Этого мне достаточно.
— Скорее возвращайся, не задерживайся, — тихо напутствовал его Мукуч.
Гукас нащупал в левом кармане брюк свой парабеллум и взглянул на часы...
— Пора, — сказал он самому себе.
Маузеристы продолжали бесчинствовать. То в одном, то в другом квартале города гремели выстрелы, спугивали воробьев. На некоторых выстрелы все еще навевали ужас, а многие были уже безразличны к ним — за эти два года привыкли к этой «музыке».
Гаюш тоже была в толпе, закидавшей камнями Хачо. Пришла она домой с пустыми руками и теперь сидит на тахте, обхватив голову.
— Господи помилуй, господи помилуй, что это за сатана вселился в человека! — осеняя себя крестом, бормочет бабушка. Дрожащими руками она поправляет очки и, низко наклонившись, перебирает чечевицу, рассыпанную перед ней.
Гаюш сильнее зажимает руками уши, чтобы ничего не слышать. Она готова пойти и забросать камнями премьер-министра, схватить за горло хмбапета Зарзанда и задушить его собственными руками...
Близко, совсем близко трещит маузер. В дверь тихо постучали, показался Павлик, весело крикнул с порога:
— Видишь, какая свадьба разыгралась...
— Вижу, у тебя отличное настроение, свадьба-то не твоя, — насупила брови Гаюш.
Широко расставив ноги, Павлик с шумом сел на табурет.
— Как бы и вам на этой свадьбе не поплясать...
Старуха взглянула на него неприязненно и вышла во двор.
Гаюш молчала. Павлик продолжал:
— Пошел я в наш сад, взглянуть, как ягнята набирают мясо... Сижу на ограде... И вдруг что вижу... Агаси в соседнем саду... — Павлик испытующе смотрит на Гаюш... — Я спросил, чего это он там разгуливает... В саду растет какой-то чахлый кустик. Он встал рядом: мол, не видишь, пришел нарвать роз. — Гаюш внимательно слушает его. — Тогда я сказал ему: «Ну, коли тебе нужны розы, давай сюда, у нас здесь целый гюлистан, рви сколько душа пожелает». А он: «Ничего, с меня и этих хватит». А я ему: «Тебе-то хватит, а вон той девушке, возможно, и нет...»
— Какой девушке? — не удержалась Гаюш.
— Как это какой? Ты что, не знаешь?.. Ему приглянулась нареченная Севачеряна, увел он ее от него, парень прямо почернел с горя.
Гаюш сжала губы. Она вспомнила слова Айцемник, — то было прошлой весною...
С подозрением посмотрела она на Павлика. Может, придумывает? Но откуда он может знать эту историю? Хотя Павлик знает все...
— И дальше что? — сдерживая волнение, спросила Гаюш.
— Э... сказал что-то...
— Что?
— Мол, ничего, она и эти примет, лишь бы я их дал, а ты позаботься о себе. «Эйвалла»[77], — сказал я и ушел. Иду я себе, вижу — калантарские ребята направляются ко мне. Они подходит, а я думаю: какой это ветер их занес, не задумали ли чего... Один из них обращается ко мне: «Послушай, не встречался тебе в этих садах большевик-меньшевик?..» Я сказал: «Подальше от греха».
Гаюш нахмурилась. Что в рассказе Павлика правда, что нет? И почему он все это ей рассказывает? Просто так или со злым умыслом?
— Ты не мог видеть Агаси, он у себя дома, — сказала Гаюш.
Павлик, склонив голову, многозначительно смотрел на Гаюш. Никакого сомнения не осталось у нее: Павлик не придумал, Агаси в самом деле был в саду.
Гаюш, встревоженная, поднялась.
— Не испортил ли я тебе настроение? — спросил Павлик.
Гаюш снова села, взгляд ее скользнул по чечевице, рассыпанной перед ней. Неожиданно Павлик кинулся к ней и обхватил ее руками.
— Оставь! — пытаясь подняться, она оттолкнула Павлика.
А его руки все крепче и крепче сжимали ее, запах коньяка и одеколона опьянял ее.
— Оставь! — крикнула Гаюш, вырываясь из объятии распалившегося юноши... Поднапрягшись, она разжала его руки и выбежала из комнаты.
...Усевшись возле Нуник, Гаюш передает ей разговор с Павликом...
— Что нам делать? — с мольбою, будто и не была мужественной, бесстрашной, обратилась она к подруге.
Нуник сидела задумчивая, не зная, что сказать.
Гукас уехал. Приходил недавно Мукуч, уговаривал не волноваться из-за Гукаса и сказал: как стемнеет, притащит муки... Идти к Агаси бесполезно, его все равно нет дома. Товарищ Степа и Мартик покинули «штаб» на Катанском, — Аршавир сказал утром, — а где они, пока он и сам не знает... Аршавир и Вазген перебрались на другую квартиру. Он сказал адрес, но до тех пор, пока не сообщит, ходить туда нельзя. Вазген, Агаси и Ахавни с сегодняшнего дня не ходят на работу, а школу Агаси не посещает уже десять дней. Нуник пока ничего не было сказано относительно работы. Но сегодня и она не пошла. Гукас уехал... С утра еще предчувствовала Нуник, что произойдет что-то плохое, непредвиденное... И вот сейчас...
— Нуник! — с болью проговорила Гаюш. — Может быть, Павлик... — Гаюш не договорила. Вопросительно смотрят ее голубые глаза...
И у Нуник проносится в голове такая же мысль: не донес ли Павлик... Нуник, опустив голову, глядит на свои стоптанные чувяки...
На веранде послышались осторожные шаги, и кто-то тихо постучал в дверь. Нуник и Гаюш переглянулись. «Не Павлик ли?» — прочла Нуник в глазах Гаюш... Снова постучали. Нуник пошла открывать.
— Агаси! — в тревоге прошептала Гаюш.
Нуник схватила Агаси за руку, повела его в комнату, словно ребенка.
Сосредоточенный, строгий взгляд Агаси несколько смягчился.
— Что вы так на меня смотрите?
— Откуда ты идешь? Откуда, говори! — потребовала Гаюш.
Агаси снова посерьезнел, внимательно посмотрел на девушек.
— Готовится заговор... надо быть начеку... На какое-то время перейти куда-нибудь в другое место...
Агаси не кончил, еще раз взглянул на девушек. Гаюш поднялась.
— Гаюш, — проговорил он как можно спокойнее. Но голос его дрогнул, рука опустилась на плечо девушки. — Гаюш! — повторил он. — Я пришел предупредить тебя... — Агаси стиснул зубы, — о сыне солеторговца.
Гаюш прикрыла ладонью рот Агаси.
Агаси подался назад, его задумчивые глаза разглядывали девушку. Гаюш отвернулась, опустила голову. Агаси помолчал минуту, потом сказал спокойно:
— Связь со мной будете поддерживать через Вазгена... И через Ахавни... и Амаяка, — и сообщил адрес Ахавни. Амаяк же был дома и продолжал посещать школу.
Гаюш повернулась.
— Ты уходишь? — Она больше не смогла сдержать слез, разом хлынувших из глаз.
Агаси кивнул. Гаюш прильнула к Агаси, прижалась щекой к его щеке, покрытой грубой черной щетиной, растрепала мягкие кудри... и отошла.
Взволнованный, обрадованный, Агаси повернулся к Нуник.
— Гукас уехал, верно? — спросил он мягко и добавил: — Он на своем посту.
Нуник кивнула, вздохнула облегченно.
Взгляд Агаси снова остановился на Гаюш.
Гаюш долго стояла на крыльце, провожая Агаси, пока он не затерялся в темных тревожных улицах Еревана...
Тринадцатое мая 1920 года...
Гукас вместе с товарищами шагает по обочине каменистого поля с пулеметом на плече. Сзади, на гористом плато, в отблесках заката, вырисовывается мрачный силуэт Карсской крепости. Слева их шагам неумолчно вторит шум реки, а справа тянутся хаотическими бесформенными глыбами холмы.
Товарищи Гукаса, а их около тридцати человек — солдат, интеллигентов и рабочих, вооружены винтовками и револьверами, за ремнями у них гранаты. Рядом с Гукасом, прихрамывая, шагает солдат, неся обойму для пулемета. Гукас — в своем черном кожаном пиджаке с биноклем, перекинутым через плечо.
Шагают молча, держа курс на восток. Сон смежает веки, но останавливаться нельзя. Лишь временами обмениваются короткими фразами.
Когда Гукас уезжал из Еревана, была звездная ночь...
Паровоз мчался по Араратской равнине. Здесь, на этом поле, весной 1918 года народ героическими усилиями отвел меч, занесенный над его головой.
Неужели прошло только два года?
Сдерживая дрожь, Гукас устремляет взгляд в бескрайние звездные дали... Вселенная без начала и конца в своем вечном движении, полная тайн. Нетерпеливо дожидается она всепроникающих стрел разума...
— Ты только посмотри, — говорит Гукас, — какое небо... Наступит время, и люди проложат дорогу в небо и космические корабли полетят к звездам...
— Корабли полетят к звездам? — усомнился коренастый машинист, который давно уже сдружился с Гукасом. — Ты на земле наведи порядок, а потом уж отправляйся в небо...
Гукас не впервые слышит эти слова... Примерно то же говорил ему школьный учитель в 1915 году.
Утром они были на Александропольском вокзале. Опять дорогие сердцу места... Здесь он расстался в тот счастливый осенний день 1917 года со Степаном Шаумяном... А сейчас здесь хозяйничает бронепоезд «Полководец Вардан». Давно Гукас не ощущал такой буйной радости, как тогда, когда американские чиновники стояли покорные и жалкие перед командиром поезда.
Это была незабываемая минута: статный капитан бесстрашно бросал в лицо представителю Хаскеля:
— Вы, империалистическая Америка, захватили Армению и не позволяете Советской России протянуть нам братскую руку помощи. Да, я распорядился, чтобы ваш вагон отцепили... Чья это воля? Вот их, — капитан указал рукою на патруль рабочих депо с красными повязками на руках. — Меня совершенно не интересует, что полковник Хаскель ждет вас в Санаине. Меня занимает судьба народа... Я распоряжусь прицепить паровоз только в том случае, если вы дадите письменное обязательство, что пшеница, привезенная в Батум, не будет отправлена назад, какое бы правительство ни было в этой стране... пока не будут восстановлены отношения с красной Россией...
Это был бунт. Американцы подписали обязательство...
Гукас ликовал.
Потом наступил долгожданный день, и на самой высокой башне Карсской крепости гордо развевался красный флаг. На устах рабочих и солдат, столпившихся перед гаражом, было одно:
«Да здравствует Советская власть...»
Все события этих десяти дней одно за другим снова и снова вставали перед Гукасом. И сейчас мозг его сверлит роковой вопрос: «Почему же нам пришлось отступить? Как это произошло?»
Гукас знает — читал в книгах, слышал от старших товарищей, — господствующие классы никогда не сдают добровольно свои позиции. Так было всегда, так и теперь. И тем не менее Гукас не мог представить, что человек может быть столь низок и вероломен...
— «Я готов служить новой власти», — с гневной усмешкой повторяет Гукас, и его посиневшие губы кривятся. — И мы поверили этим матерым волкам... — щемит у него сердце.
Да, не знал Гукас, не представляли и его товарищи, с кем имеют дело. Не знали, какая черная душа обитает под добротной генеральской формой. Не знали они, что он был лишь верноподданным чиновником Николая Второго — этот губернатор, который не гнушался никакими средствами, лишь бы держать в повиновении народ.
Откуда было знать Гукасу, что именно в ту минуту, когда этот безбородый генерал, похожий на скопца, отдавая воинскую честь, говорил: «Я слуга новой власти», его наемные агенты разжигали низменные страсти среди населения окрестных сел против честных людей, готовых отдать свою жизнь, лишь бы бесправным и угнетенным открылись ворота спасения.
Гукасу и в голову не могло прийти, что эти бестолочи и словоблуды, засевшие в министерствах Араратской республики, органически не способные ни на какую полезную деятельность, могут так цепко противостоять натиску. Увы, инстинкт самосохранения у хищных зверей. Даже обескровленная гиена, видя перед собой газель, находит в себе силы для прыжка. А сейчас в агонизирующую плоть дашнакского «государства» вливала свежую кровь иноземная «скорая помощь». Да, поднимая знамя восстания, они пошли на бой не только против местных властителей. Там, в Ереване, уже была расставлена сеть, в которую они должны были попасть и запутаться, как гладиаторы в цирке древнего Рима. Идущие из Парижа, Лондона и Вашингтона по металлическим проводам «Индо»[78] и беспроволочному телеграфу депеши давно продиктовали меры, которые обязаны были в решительную минуту предпринять руководители Араратской республики. Даже золотая пшеница, подаренная матерью-землей, была средством шантажа в их грязных руках. «Америка не даст хлеба, если победят Советы».
Гукас знал из «Коммунистического манифеста», что темные силы Европы еще семьдесят лет назад заключили «священный союз» против «призрака коммунизма». Знал также, что войска четырнадцати иноземных государств под черными стягами ведут против Советской России войну не на жизнь, а на смерть. Да, Гукас отлично знал, что жертвой ее были Степан Шаумян и его товарищи. Но чтобы щупальца этой гидры дотянулись до ксенофонтовских деревень Ванаида, не представлял Гукас... Тяжесть пулемета не так угнетала его, как упреки, которыми он осыпал себя.
— Обманули нас, заманили в ловушку! В наших руках была крепость... И теперь, вместо того чтобы поддержать других, мы сами нуждаемся в помощи. Стыд и позор! Как можно было доверять гиенам?!
С яростью шагает Гукас по твердой земле, не замечая колдобин под ногами, и ругает себя на чем свет стоит...
— Молокосос, глупец, а еще член Арменкома...
Жестоко бичует Гукас себя, берет на себя всю вину провала, хотя вместе с ним были более опытные взрослые товарищи деятели, наделенные большими полномочиями. По их совету и вместе с ними покинули они крепость... Правда, сейчас их нет здесь, ночная тьма разделила их; возможно, они впереди и также шагают на северо-восток, к Александрополю, к центру красного восстания, откуда должен был прийти на подкрепление бронепоезд с красным знаменем... Но и он не пришел, непонятно почему не пришел...
Если бы мы с тобой, читатель, знали, что творится на душе у Гукаса, если бы были с ним, мы бы остановили его на этой древней земле, затерявшейся в сумерках, мы бы попросили его опустить пулемет и сказали ему:
— Гукас, дорогой, зря ты так нещадно казнишь себя. Поверь, так невелика твоя вина перед миром, перед людьми, перед твоими товарищами и так весом будет твои труд — как ядреный спелый колос пшеницы...
Четыре дня назад ты смотрел на красное знамя, развевающееся в голубой лазури неба на самой высокой крепости, весь наполненный ликованием.
Родился солнечный младенец, и тебе казалось, что даже чудовище, полное дьявольской злобы, не сможет нанести ему вред. Добромыслящий и добросердечный, великодушный и доверчивый, ты терял разум, когда перед твоими глазами был образ этого солнцеликого младенца... Да, дорогой Гукас, ты грешишь перед собственной душой, так люто ругая себя: мол, недальновидными мы оказались, простодушными... Тебе ведь всего двадцать один год....
Ты удивляешься? Ты говоришь, что этот возраст вполне зрелый — возраст, когда бурлит кровь, когда горит сердце, когда тебя баюкают улыбчивые грезы, когда воображение рисует межзвездные полеты, когда хочется атаковать небо, проникнуть в недра земли, открыть тайны души, сорвать оковы, сковывающие мысль, душу и сердце, создать мир справедливости, мир красоты и добра, о котором люди мечтали тысячи и тысячи лет и верили, что придет этот день и наступит рай на земле... Ты говоришь, что долг твой — быть всегда впереди, быть смелым и побеждать...
Но ведь ты всегда и был впереди, всегда. Вспомни последние три года, начиная с весны 1917‑го... Неужели был хоть день, когда ты мог предаться безмятежному покою... когда дремала твоя мысль и отдыхала душа...
Ты удивляешься, хочешь прервать нас? Но оглянись назад: все эти три года ты был воином в горячем бою, пожарным в борьбе с бушующим пламенем. Оглянись назад, и ты увидишь, что не было и часа в твоей жизни, чтобы душа твоя не болела болью земли, чтобы не волновалось сердце, чтоб не влекло тебя в бой против темных сил. Скольким людям ты раскрыл глаза, зажег в сердцах пламя, уводя их от преступного равнодушия, скольких вытащил из пропасти отчаяния, и кто знает, скольким людям ты протянул руку в тот момент, когда сам не имел гроша в кармане... Полетом орла была твоя жизнь, ты был неугасимым факелом в темной ночи, нависшей над родной землей...
Ты сердишься, говоришь, что не можешь больше ждать, что должен идти вперед, драться и побеждать, непременно побеждать, ибо тебе не положено останавливаться на полпути, поскольку цель, к которой ты стремишься, священна и ты должен достигнуть ее именно сейчас, именно сегодня. Зачем же ты берешь на себя вину за тяжкие грехи, которых ты не совершал? Ведь душа твоя чиста и непорочна, как у невинного младенца...
Да, ты такой... Мы бы сказали обо всем этом Гукасу, если бы были с ним там, вечером 13 мая 1920 года... Но, увы, нас не было тогда... А если бы и были, сумели бы мы сказать все это? Именно в ту самую минуту, когда кто-то, задыхаясь от бега, звал с ближайшего холма:
— Гукас... Гукас...
Это был Аршавир, в запыленной одежде крестьянина, с папахой на голове, в разбитых трехах... Он так устал, что, подойдя к Гукасу вместе с солдатом, своим спутником, схватил его за руку, едва держась на ногах... Гукас снял с плеча пулемет.
— Откуда ты?..
— Из Александрополя...
...Клочьями нависали сумерки. Вокруг ни живой души. Ближайшее село в пяти верстах отсюда... Они присели отдохнуть немного.
С болью рассказывает связной Арменкома: три дня назад, когда он выезжал из Александрополя, там действовал Военно-революционный комитет. Ему наказали сообщить о непреклонности рабочих Александрополя, о том, что скоро выедет бронепоезд, пусть только карсские товарищи не оставляют позиций... Опоздал Аршавир: заговорщики разобрали рельсы и, внезапно обстреляв паровоз, вывели его из строя. Он пешком добрался в Карс в тот момент, когда повстанцы уже уходили...
— Я вошел в дверь и выскочил в окно, — прошептал Аршавир, полузакрыв глаза.
Еще несколько слов смог разобрать Гукас: в Казахе и на берегах Севана вот-вот приступят к боевым действиям — так передал товарищ Степа...
...Аршавир глубоко вдыхает прохладный майский воздух, несущийся с реки ветерок баюкает его. Гукас лег рядом, но не спится ему... Произошло чудовищное вероломство, поставившее их перед провалом.
— Теперь я знаю, как поступать... — говорит Гукас самому себе, и глаза его сверкают в темноте. Он не один, отважные товарищи у него... Перед глазами возникают парни, охраняющие бронепоезд в Александрополе, самоотверженные и непреклонные, как Аршавир. Мысль Гукаса понеслась далеко по пройденному им пути... Что, интересно, делают сейчас товарищ Мартик и товарищ Степа, Агаси, Нуник, Арменак, Вазген и Гаюш... Что они делают?.. Они тоже на своих постах, конечно... Вот на берегу Севана Ованес Саруханян ведет задушевную беседу с крестьянами, показывает им путь избавления. Начеку и учителя «Лесной гимназии» в Дилижане, коммунисты полка, Серж в своей кожаной куртке, совсем охрипший... И Еразик, Еразик... и Грикор... Гукас улыбается Тали-Кьёхве... Наверное, красный Баку протянул им братскую руку... Мысль Гукаса перенеслась через горы и снега, вслед за Олей и Артаваздом, и домчалась до большого северного города, который сейчас стал сердцем нового мира. Там находится Ильич с ласковой улыбкой во всевидящих глазах...
Сердце Гукаса сжалось: что скажет Ильич, когда узнает...
— Правда, мы сейчас отступаем, но мы вернемся назад, черные тучи не скроют солнца, — разговаривает Гукас сам с собой, — наступает время, когда исчезнет рабство на земле... Другое было, когда пал Спартак... А сейчас?.. А сейчас — повсюду Спартак. Бушует Берлин... там вечно живой Либкнехт...
Гукас приподнялся, облокотившись на руку, сел. Его воспаленное воображение летело из страны в страну.
Вот бастующие французские моряки в Одесском порту... это наследники тех коммунаров, которые впервые подняли красный флаг... Вот английские моряки в далеком, незнакомом городе Белфасте, вместе с рабочим людом шагают по гранитной мостовой... Там тоже звучит горн свободы...
Гукас вскочил. Он поднимает и своих товарищей. Едва окрасился восток, а они уже шагают.
Небо покрыто тучами. С гор дует холодный ветер. Жалобно шелестит молодая трава.
Солнце поднялось на два локтя. Впереди виднеется низенькая мельница. Седобородый старец, приложив руку к глазам, разглядывает пришельцев.
— Молодые люди, коли с добром пришли, садитесь, отдохните в тени.
Приятно видеть здесь, в этой безлесной местности, желто-зеленые ивы, склонившиеся над водой...
— Пойди посмотри, что происходит вокруг, — попросил Гукас своего друга.
Аршавир, взяв бинокль Гукаса, взобрался на иву, а оттуда поднялся на крышу мельницы. По полевым тропам шагают одинокие крестьяне. Спокойно вокруг. Лишь колесо мельницы, монотонно скрипя, нарушает тишину.
Расселись под ивой. Старый мельник принес круглые лепешки, стал угощать их.
— Поешьте, сыны.
Он ничего не слышал о хмбапете Зарзанде и о его войске. Знал только, что какой-то сельский священник, «двоюродный брат сатаны», силой маузера собрал народ на войну с большевиками.
— Всадники... слева... человек восемь — десять... — крикнул Аршавир, — а за ними еще... Мчатся галопом.
— У них ружья. Нас не заметили.
Внизу, под ивами, все начеку.
— Вброд, сию же минуту! — приказал Гукас.
Четверо товарищей переходят реку — поскорее добраться до Александрополя, наладить связь... А что делать с этой группой? Перестрелку затевать нельзя. Надо уйти. Возможно, они скроются за холмом...
— Двигаются сюда... пришпорили лошадей... — сообщил Аршавир, лежа на крыше.
Крепость в руках врага, отступать некуда. Сбоку река, а противоположный берег отвесен и крут.
Пулемет перетащили на крышу. Гукас, спрятавшись в ветвях ивы, наблюдал за всадниками. Тжж... — просвистела пуля «мосина», врезалась в стену, и всадники, беспорядочно стреляя, помчались к мельнице. Ясно, кто они... И знают, кто скрывается здесь.
Гукас взобрался на крышу, припал к пулемету. Остальные тоже поднялись, залегли рядом. Застрочил пулемет.
— Получили? — раздается голос Аршавира.
Всадники рассеиваются. Только с другой стороны, видимо за ними следом, стремительно приближается группа куда больше первой. Гукас вырвал бинокль из рук Аршавира. Круглые папахи припали к конским гривам. Среди них — священник в черной рясе. Это он ходил из села в село и провозглашал от имени церкви, что большевики — «порождение антихриста».
Мельница — единственная выгодная позиция, покинуть ее нельзя... Группа всадников разделилась на две части. Один отряд галопом поскакал вперед по каменистому прибрежью, другой, миновав незасеянные поля, вышел к подножию холма.
...Серые облака, подхлестываемые ветром, несутся по небу. Солнце то показывается, то исчезает... Обманчивая тишина взорвалась. Смертоносный свинец сеет Гукас на голову врага. Лежа рядом с Гукасом, Аршавир стреляет из короткоствольного «лебеля».
Улетели все птицы, лишь кавказский орел высоко парит в облаках. Вдруг огненная дрожь прошла по телу Гукаса, пронзила бедро. Стиснув зубы, он разорвал на себе одежду. Белый бинт сразу стал багровым.
Застрочил пулемет в руках товарища-солдата. Потом замолк и он.
...С каждой секундой чернеет небесный свод, и черный диск солнца повис в небе.
— Неужели все еще продолжается затмение?..
Гукас взял в руки гранату. Опираясь на локоть, пополз к краю крыши.
— Вы не можете... Наша... жизнь, солнце...
Аршавир с ужасом смотрит на товарища. Взяв гранату из его ослабевших рук, он с размаху кидает ее вниз на бандитов...
Ночь, беззвездная ночь. Ветер воет в полях, среди потрескавшихся скал каменистого плато. Гремит гром, сотрясая ущелья. Ночь, беременная громом и молнией, скоро разродится в схватках.