1

Скрипнули ветхие дощатые ступени. Как буря ворвался на веранду Гукас.

— Оставь, чудак... — еле слышно проговорила Нуник.

Гукас осыпал ее лицо поцелуями.

— Соскучилась?

Они сели на веранде. В широко распахнутые окна врывались белые гроздья акаций. Гукас, перебивая самого себя, рассказывал:

— Ты не думай. Ванадская крепость... — хотя Нуник ничего дурного и не сказала об этой крепости. — Знаешь, какая! На берегу реки, на крутой скале — цитадель. Знаешь?..

— Знаю, знаю... — ласково посмотрела в сторону Гукаса Нуник.

— Опять перебиваешь? Ну, коли знаешь...

— Ладно, рассказывай дальше, — потянула его за рукав Нуник.

Гукас снова воодушевился:

— А река!.. Какие там места для купания! Мы пошли к Буйволиному озеру. Вода — лед, сечет как меч...

— Ты ведь с пеленок Нептун, — засмеялась Нуник.

— А родники какие! — продолжал восхвалять Гукас открытый им край. — Вода прозрачная, студеная. Сюда каждое воскресенье совершают паломничество жители Карса. Раз я был в цитадели с товарищами. Какая ночь! Перед тобой раскрываются объятия неба...

Нуник заглянула в глаза Гукаса. Что только она не прочла в них: огонь сердца, томленье души... Бессильна Нуник, маленькая, слабая птичка она перед этой бурлящей силой Гукаса.

— А что за ребята, золото, да и только!.. — все восторгался Гукас. — У одного солдата голос такой, что звенели форты. Я ему говорю: «Давай поезжай в Тифлис в оперу». А он: «Зачем в Тифлис, откроем оперу в Ереване...» Хорошую песню я выучил у него...

— Споешь? — попросила его Нуник.

В застекленной веранде тихо зазвучала песня:

Мать и сестра Нуник слушали из комнаты. Когда Гукас кончил петь, Нуник ласково сжала его руку, прошептав:

— Хорошие слова...

— Ты не слышала?

— Аршавир всегда насвистывает эту песню.

— Аршавир? Вот хитрец, — рассердился Гукас, и они оба расхохотались. — Хороший он... Привоз твое письмо. А ты мое получила?.. Ну, как тут Чаренц, там был один капитан, очень просил передать ему привет.

— Чаренц?.. Выпустил новую книгу, у Ахавни она есть.

— Какую?

— Поэма «Неистовые толпы».

— Неужели, — удивился Гукас, — ты прочла?

Нуник поднялась и стала декламировать поэму, голос ее звучал высоко, чисто и уверенно:

Гукас слушал затаив дыхание.

Из открытого окна на веранду упал свет лампы.

— Идите в комнату, — позвала мать Нуник.

Гукас и Нуник лишь улыбнулись друг другу и, громко стуча по деревянным ступенькам, выбежали на улицу.

Чаренца не оказалось дома. Гукас так и не смог найти его в этот вечер.

На следующий день, в сводчатом полуподвале, Гукас рассказывал товарищам о том, что происходит в Шираке и Вананде.

И очень грустные, и радостные вести принес Гукас.

Пятеро суток закрыты пекарни Александрополя, а пройдохи спекулянты достают муку на складах и продают на черном рынке. Даже на железной дороге рабочие сидят без хлеба, единственный выход — забастовка. Бронепоезд «Полководец Вардан», игнорируя приказ военного министра, прошел из Араратской долины в Александрополь... Командир бронепоезда заявил о своей солидарности со справедливой борьбой рабочих...

— Бесстрашный человек!.. Клянусь честью...

Вот и Чаренц. Он без кепки, черная сатиновая блуза, как у Гукаса, подпоясана широким кожаным ремнем. Гукас пошел ему навстречу.

— Послушай-ка, ты здесь, а я тебя днем с огнем ищу! — громко приветствовал его Чаренц.

— Это я тебя днем с огнем искал, — ответил Гукас, и они обнялись, будто два брата, истосковавшиеся и наконец обретшие друг друга в этом хаотическом мире.

— Что за поэму ты написал, с ума можно сойти, честное слово! — восторженно заговорил Гукас.

— Мои «Толпы»... Ты прочитал? — обрадовался Чаренц. — Ну, рассказывай, рассказывай, как там у нас?

— Твой одноклассник, капитан, передавал тебе огромный привет.

— Мой Лино! Светлая голова! — воодушевился Чаренц. — В четырнадцатом году мы вместе ходили на маевку... Запретили... Ты же знаешь наш город: казармы и церковь, начетчики и торгаши — вот и все, чем мы богаты... Бросили книги и пошли... Давно я его не видел...

В дверях показался Амаяк Варданян. Высоко держа над головой гимназическую фуражку, он крикнул:

— Товарищи, в Баку Советская власть!..

Все зашумели, окружив Амаяка плотным кольцом, засыпали его вопросами.

Амаяк был в радиодивизионе. Полчаса назад радисты поймали эту новость, которую по беспроволочному телеграфу передавали из Баку.

— Баку красный, очередь за Ереваном! — провозгласил Чаренц.

— Сейчас важна малейшая подробность, предупреди товарищей, пусть тщательно следят за передачами, — попросил Аллавердян.

— Погоди, пойдем, я угощу тебя таким коньяком, — Чаренц схватил Амаяка за руку.

— Я не пью коньяк, — отказался Амаяк. Но Чаренц, обняв его, повел к лестнице.

Только они вышли, показался Аршавир, и его звонкий голос разнесся под кирпичными сводами:

— Узнал, товарищ Степа... Баку... — голос его дрогнул. — В гараже узнал, телефонист сказал... и Агаси был там, — уже спокойнее рассказывал он. — Я сказал: «Товарищ Степа спрашивает», позвонили в радиодивизион, верно... Я побежал на телеграф, и там подтвердили... Хатисов еще ничего не знает, — весело подмигнул он Гукасу.

А Гукас унесся мыслями далеко, в город нефти. Перед глазами встали его товарищи — Оля, Артавазд, парни из типографии. Они опьянены победой... Сейчас все — на берегу Севана, в долине Агстева, на железной дороге, в Александропольском депо, в Карсской крепости, — все услышат эту весть... Какая радость!

— Послушай, парень, больше ничего не знаешь? — спросил товарищ Мартик, положив обе руки на плечи юноши.

— Знаю, сейчас скажу... — Аршавир поднес палец к виску. — Так. Председатель ревкома — Нариманов... Красная Армия в Баку... Пойду поздравлю своего мастера, — заявил он и побежал к выходу.

— Парень, осторожнее, — крикнул ему вслед товарищ Мартик, — побежишь вот так очертя голову и нарвешься на маузеристов.

Деятели Арменкома еще взволнованно обсуждали создавшееся положение, те перемены, что принесет переворот в Баку, а Аршавир мчался по улицам Еревана — и не понимал, как люди могут так спокойно заниматься своими будничными делами.

Миновав недостроенную гимназию, Аршавир вошел в типографию с черного хода.

— Поздравляю, мастер! — крикнул он, ворвавшись в наборную, и, разочарованный, остановился: очень уж красноречивым было лицо Вазгена.

— Знаем уже, знаем, — ответил новый ученик Вазгена, круглолицый Левон. Этот шустрый мальчуган был земляком Вазгена, его недавно взяли в типографию.

Аршавир исподлобья взглянул на листочки, сложенные на его кассе. Здесь открыто набирали воззвание Арменкома в связи с предстоящим праздником.

Вазген подозвал Аршавира, шепнул ему что-то на ухо, и тот кинулся бежать. Покинув типографию господина Эмина, он ворвался в типографию эсеровской партии, затем побежал к гаражу, расположенному недалеко отсюда. Там сейчас все выглядит иначе — тоже за какой-нибудь час произошел переворот. Ребята вытащили на солнце большой глобус, который три дня изготовляли в задней комнате. Никто уже не боялся маузеристов, шныряющих возле цирка и публичного дома по соседству... И ворота открыты настежь, праздничные лица у шоферов и телефонистов, у всех рабочих и особенно у жалкого сторожа-селянина. Здесь распоряжался Агаси. Аршавир бросился к нему. Агаси имеете с рабочими поднимал глобус на грузовую машину, стоявшую посередине двора. Когда они управились с этим делом, Агаси заметил Аршавира. Перекинувшись с ним парой фраз, Аршавир помчался дальше. Вскоре он свернул с Астафяна к Гетарчаю и спустился в прохладное ущелье Авана.

Гетарчай словно взбесился. Мутная, илистая вода, грохоча, неслась по узкому руслу. Поток нес ветви ив. Так прохладно здесь, таким сладким ароматом напоен воздух, но Аршавир ничего не видит, ничего не чувствует... Его ищущий взгляд блуждает по другому берегу реки. Вот громадное ореховое дерево, другого такого нет в ущелье. Вот и «волосяной мостик», упомянутый Агаси. По бревну, перекинутом у через реку, Аршавир перебрался на другой берег. Пройдя еще немного, он как кошка взобрался на дерево. На прибрежных камнях сидели девушки и парни, они хором пели под аккомпанемент флейты... Острый, оглушительный свист прорезал воздух. «Марсельеза» умолкла. Соскочив с дерева, Аршавир поскользнулся на круглом валуне... а внизу ревел поток... Крик ужаса исторгся из груди девушек...

2

Грозно ревет Агстев. Две девушки идут по берегу с корзинками в руках. Вот они остановились возле небольшого домика, прилепившегося на краю ущелья, у зарешеченного окна.

— Опять прибыли? — с напускной суровостью приветствовал их часовой.

Он подошел, открыл дверь.

Вышли Егише, Шамахян, Мушег, Серж и присели на камни рядом с девушками. Домик этот — Дилижанская военная тюрьма; политических заключенных перепоручили охранять местному полку. Откуда было знать городскому голове, что и в этом полку имеются «смутьяны», что, возможно, они здесь даже хозяева.

Пока подруга Еразик о чем-то оживленно рассказывала Сержу, сама она стала беседовать с двумя учителями. Хорошие вести принесла сегодня Еразик. В Ереване товарищи в курсе всех событий, происходящих здесь, новых арестов там не было, письмо товарища Мушега — учителя музыки — дошло в Тифлис и попало в руки адресата — поэта Туманяна. А здесь в школе ученики очень взволнованы, новый учитель математики плохо знает свои предмет, и его ни во что не ставят; на педагогическом совете было выражено доверие арестованным учителям как высококвалифицированным педагогам.

Девушки уже вытащили вареный картофель, маринад в горшочке, груши, яблоки; пустую посуду положили в корзину. Раздался условный свист часового — какие то офицеры, стоя на мосту, осматривали ущелье.

Ночь. В низеньком домике возле реки лежат на полу шестеро. В темноте звучит мягкий голос:

— Что ни говорите, но на свете нет профессии лучшей, чем наша... — это говорит математик «Лесной гимназии».

Молчат... Прислушиваются к агстевскому камнепаду.

— И отец у меня был учителем в Карабахе, в селе Ханкянд, — немного погодя откликнулся Шамахян, — он умер в тысяча девятьсот шестом году, когда мне было двенадцать лет. После его смерти мы переехали в Шушу, но крестьяне, при каждой встрече с нашей семьей, говорили матери, что никогда не забудут, сколько добра он им сделал... Я тоже многим обязан отцу. Он говорил: сколько у тебя профессий, столько раз ты человек. Еще говорил: если начинаешь какое-либо дело, не останавливайся на полпути. Знаете, где мне пригодились отцовы слова? — Шамахян улыбнулся. — Первой моей «профессией» была игра в бабки. Я задался целью играть так, чтобы у меня не было соперников. Вы, наверное, бывали на Шушиском бульваре. Со всех кварталов собирались там заядлые игроки, и все бабки в конечном счете попадали в мой мешочек. Но на следующий день я снова раздавал их, а то бы мне не с кем было играть...

— Зря ты оставил эту профессию, фокусники сейчас — самые почетные люди, — ухмыльнулся учитель пения.

— Потом, — продолжал Шамахян, — мчаться по крутым извилинам, ведущим в Шушу, — звон бубенцов караван-баши и завывание ветра в ушах... вы представляете, какое это блаженство...

— Мне не посчастливилось испытать этого, — с грустью сказал Мушег: сегодня у него было плохое построение.

— Куда уж вам, в вашем Тифлисе... А у нас есть студеный родник в лесу, в тени граба, — с тоскою вспоминал Шамахян. — А какие тутовые сады в долине, как они прекрасны, особенно когда звучит тар и льются печальные баяти... Эх, стосковался я по родному краю, лет пять не был там.

— Да ты, парень, боготворишь природу, — заметил учитель математики, он был здесь старшим.

— Не было бы природы, нечего было бы и боготворить... — ответил Шамахян и продолжал: — В нашей речке есть белые плоские валуны, и я подобрал их один к одному, все одинакового размера и тонкие-тонкие, словно их отшлифовали на станках, прямо рисовать на них можно...

— Я видел их у тебя. Здорово ты нарисовал. Особенно хорошо у тебя получаются цветы и деревья, — похвалил его Мушег.

— Жаль, покинули мы наши горы и родники, наши реки и леса, перебрались в город, погнались за куском хлеба, — сетовал Шамахян.

— И еще какая у вас профессия, товарищ Егише? — спросил молоденький заключенный с почтением — он был из учеников «Лесной гимназии».

— Егише еще и часовщик, — с гордостью сообщил младший брат учителя, лежавший рядом с ним.

— И где только ты этому выучился, не знаю, — с удовлетворением сказал математик. — Пройдя через твои руки, моя жестянка вот уже второй год работает исправно.

— Разве только ваши... Половила Дилижана приносит ему чинить часы, — добавил младший Шамахян.

— Мне искусство это досталось от отца, — пояснил Егише. — Он говорил: «Не останавливайся на полпути». Ну вот, в нашей шушинской епархиальной естественные науки проходили кое-как. Потому, закончив ее, я поступил в вашу Нерсисяновскую, чтобы восполнить пробел, пока еще молод. Химию там усвоил у вас. Потом пошел добровольцем — это было весной тысяча девятьсот пятнадцатого года. Вынес ли я оттуда что-нибудь? — спросил он самого себя и ответил: — Вынес. Глубокое разочарование в «патриотизме» и «Оризона»[71] — раз, и на крупе своего коня — осиротевшую восьмилетнюю девочку, это два. И еще древнюю рукопись «Нарека»[72]. Девочку, звали ее Воски, определил в приют в Тифлисе, а «Нарек» храню у себя; выписал синонимы в тетрадочку, способным ученикам даю ознакомиться с ними. Потом, когда будет время, сделаю критический разбор. Какой изумительно богатый язык, диву даешься!.. — Шамахян замолчал, глаза его блестели в полутьме. Он предался иным воспоминаниям. — В Нахичевани есть село под названном Месропаван, вряд ли вы слышали о нем. Гористая местность, мужчин там днем с огнем не найдешь. Один ушли на войну, другие кинулись на чужбину искать счастья... Рядом были медные копи, но кому их разрабатывать? Одним словом, нищета беспросветная. Была там начальная школа, жалкое заведение, ничего я там не сумел сделать... С осени начал работать в селе Карели, что на батумской дороге, в приюте. Там были сироты — армяне, грузины, евреи и моя Воски тоже. Никогда но забуду тех ребятишек, а они, вероятно, — меня... — Шамахян помолчал минуту. — Мы организовали там журнал и назвали его «Росток». Мы тогда думали, были уверены, что росточек наш даст побеги, раскроются яркие цветы и зрелыми семенами оплодотворят целину... Это был год, полный ожиданий... В ту пору я очень много читал, писал по ночам... Там я начал свою поэму, первую песню, даже помню день — восемнадцатого сентября тысяча девятьсот восемнадцатого года. Назвал я эту поэму «Страсть тирана». И много играл на таре. Исполнял Саят-Нову, на всех трех кавказских языках. Полюбили мои ребятишки его песни, и для меня это был «год Саят-Новы».

Пятеро арестантов затаив дыхание слушали рассказ Шамахяна.

— Потом этот мирный уголок, я получил уроки пения в начальных классах. Как сладко поют малыши, — говорил он с тоской... — «Небо поклыто тучами... плиходи домой...»

— Варварство — запереть человека в четырех стенах, разлучить с детьми! — в гневе воскликнул Мушег.

— Скорее бы нас выпустили, пошли бы в нашу школу, прозвучал бы звонок, пошли бы в классы, — размечтался Шамахян.

...Тишина. Баюкает ночную мглу вечно живым напевом Агстев.

3

Премьер Александр Хатисов только что вернулся с заседания парламента в сопровождении помощника министра внутренних дел Сократа Тюросяна. Там разговор шел об аресте большевиков.

Господин Хатисов прекрасно знал, что зачинщики запроса сами не выносят большевиков. И тем не менее ему надо было дать объяснение, этого требовал несуразный парламентский порядок, без которого, впрочем, бескрайняя Россия столь успешно обходилась сотни лет вплоть до злосчастного 1917 года.

Было сказано, что после господ Саркиса Касьяна и Орсена Погосяна за пределы Армении были сосланы еще два большевистских лидера — уроженец Гандзака Асканаз Мравян и уроженец Владикавказа Николай Александрович Панфилов. Но, однозначно, это объяснение не удовлетворило авторов запроса. Оратор оппозиции стал распространяться об аресте учителей и учеников Дилижана, их обвинили в большевистском пропаганде в школе... И снова господин Тюросян своим необдуманным ответом создал неловкое положение: «Аресты большевиков произведены по решению не только министерства внутренних дел, но и совета министров»... В ушах премьера до сих пор звучит громкий смех оратора оппозиции.

— Оставим пока учителей, вы собрались в полном составе и решили арестовать шестнадцатилетнего юношу, который поехал в Дилижан лечиться от чахотки. Я видел этого парня... Не понимаю, как может правительство целой страны считать опасным политическим противником этого младенца...

И тут господин Тюросян снова подлил масла в огонь:

— Господа, не забывайте, когда в августе большевики выпустили воззвание, призывая солдат к неповиновению, министерству внутренних дел удалось установить, что это дело рук учащихся...

— У меня есть предложение, — прервал его автор запроса, — как только младенцы научатся произносить «мама», сажать их на три месяца в Ереванскую тюрьму в целях профилактики...

Раздался смех — среди сидящих не только по левую сторону, но и в центре.

Ерзая в кресле, господин Хатисов упрекнул Сократа Тюросяна:

— В самом деле, что вы опять пристали к ребятам? Или не проучили вас в прошлый раз?!

— В прошлый раз, как вы помните, ребят арестовал капитан Шахпаронян...

Премьер сдержанным жестом остановил Тюросяна.

— Вообще, предпринимая подобные шаги, вы должны быть более осмотрительны. Вот полюбуйтесь, к чему все это приводит, — и он, вытащив из конверта письмо, написанное на гербовой бумаге, положил перед Тюросяном.

Посол Армянской республики в Тифлисе передавал содержание своей беседы с поэтом Туманяном. «Знаете, что говорит Туманян? — прочел Тюросян. — Не везет парню... Сначала грузины заточили его в Метехе, я пошел к Рамишвили[73], рассказал ему, что он музыкант, днем и ночью носится со своими песнями и сазом... Какая вам разница, коммунист он или нет... Его выпустили. Тогда он приехал в Армению, служить своей нации. А сейчас узнаю, что и у вас он посажен в тюрьму».

Речь шла об учителе музыки дилижанской школы Мушеге Агаяне. Туманян еще сказал:

— Что же получается? Грузины выпустили, армяне снова засадили! А ведь среди нас, армян, не так уж много людей, получивших высшее музыкальное образование... Если армянское правительство не питает особой любви к музыке, пусть хоть уважит память отца Мушега, самого известного у нас детского писателя... Допустимо ли это?

— Хорошенькое дело! — пробурчал Тюросян. — Раньше он вмешивался в дела католикоса, а сейчас сует нос в государственно дела.

— Да, но у него огромный авторитет, нельзя оставить его просьбу без внимания. Глядишь, еще пропишет в тифлисских газетах, это же вопрос престижа правительства, — встревожился Хатисов. — С другой стороны, эта акция оказала нежелательное воздействие на ереванских учителей, знаете вы об этом?

— Я не буду возражать, если вы дадите санкцию... письменно... — произнес Тюросян немного погодя, испытующе глядя в лицо премьера.

— Надо подумать, — ответил господин Хатисов и, поднявшись, добавил: — Вопрос сложный, пусть совет министров выскажет свое мнение...

4

В это самое время, когда сообщение Аршавира произвело переполох на берегу разбушевавшегося Гетарчая, Арменак, лежа на тахте, читал книгу, — после ночи, проведенной в доме садовладельца Седрака, он чувствовал себя неважно.

Стук в дверь его раздосадовал, он никого не ждал в этот час.

— Заходите! — сказал Арменак, не отрываясь от книги.

На пороге стояла Седа, младшая дочь садовладельца Седрака.

— Сбежала из школы, — шепнула она, поднеся к губам указательный палец: мол, это секрет, никому не рассказывай.

— Как ты убежала? — заражаясь радостью девушки, спросил Арменак.

Седа положила сумку на подоконник, прошла вперед, в глазах ее искрилась лукавая улыбка.

— Представляешь, только хотела выйти из коридора, вижу на улице Евгению Минаевну... Стою у открытого окна, жду, когда она войдет. Как только вошла, я прошмыгнула в соседний класс, стала прислушиваться... Слышу, топает по коридору, потом входит в учительскую... Хочу выйти, но боюсь, как бы она не вернулась и не сцапала меня, кто ее знает, эту сатану...

Арменак улыбнулся. А Седа продолжала:

— Потом она возвращается и заходит в свою комнату... И тут я как сорвусь, видел бы ты...

— Получается, ты куда больше сатана, чем она...

— Ага... — с удовольствием подтвердила Седа, даже представить себе не можешь, как колотится у меня сердце... — Она помолчала минуту. — Знаешь, кого я встретила по дороге? Аршавира... И знаешь, что сказал этот негодник...

— Что?

— Говорит: «Ахчи, ты куда мчишься, ты не... — лицо Седы посерьезнело, — не влюбилась ли?..»

— А ты что сказала?

— Я? — Седа опустила глаза. — Я сказала: «Сгинь».

— И он сгинул?

— Сгинул... — кивнула девушка. — А какое ему дело, если даже я... — Она снова замолчала, а щеки запылали как алая майская роза. — Но потом он снова подбежал ко мне и говорит: «Скажи тому, к кому ты идешь...» А я: «Ах ты, хвост сатаны, ты что, знаешь, куда я иду?» Я совсем не к тебе шла, просто сбежала, и все...

Арменак как завороженный слушал ее.

— Ой! — воскликнула Седа. — Забыла самое главное! Аршавир сказал: «В Баку Советская власть!»

— Что-о?! — крикнул Арменак.

Седа кивнула кудрявой головой, глаза ее загорелись...

— Сказал: передай Арменаку, непременно...

Счастливая улыбка осветила лицо Арменака, он обнял Седу...

Девушка вырвалась из его объятий и убежала. Арменак кинулся за ней. Но девушки и след простыл. Арменак вернулся. На подоконнике лежала черная, блестящая ученическая сумка. Он подошел, взял ее, но не знал, что с ней делать.

Весеннее солнце стало припекать, наполнив комнату радужными лучами... А девушки нет — прилетела, как вестник радости, и нет ее...

5

Ясное утро. В саду у бассейна барышня Марго следит за игрой солнечных лучей в воде. Она ждет свою подругу.

— Пойдем, Марго, пора! — позвала Ахавни, стоя в калитке. Сегодня она в школьной форме, косы падают на спину, она похожа на ученицу выпускного класса. — Где твои сестрички?

— Удрали с самого утра, — засмеялась Марго.

Она повела свою подружку к кусту розы возле дома.

Сорвав веточку, Марго прикрепила ее к груди Ахавни.

— Подожди, — в руках у нее появились садовые ножницы.

Садовладельца Седрака не было дома, он уехал в Эчмиадзин.

— Распустятся, пока приедет отец, — сказала Марго и стала безжалостно срезать цветы.

Грянул духовой гимназический оркестр. Парни играли туш в честь девушек, явившихся на митинг с букетами красных роз.

Кого только нет сегодня на Астафяне: железнодорожники, кожевенники, учителя, телеграфисты, чернорабочие... Правительство приняло требование профессиональных союзов: сегодня нерабочий день.

Явился Вазген со своими товарищами. Они принесли с собой только что отпечатанную газету «Голос крестьянина».

Пришла Гаюш и сразу привлекла всеобщее внимание: на ней ярко-красная кофта, а в руках букетик алых гвоздик.

Молодежь окружила своего товарища Степу. В костюме цвета хаки у него боевой вид.

— Хорошо с вами, ей-богу, — говорит товарищ Степа, — как в Москве, в мои студенческие годы...

Появились и рабочие гаража на грузовых машинах. На головной машине протянут красный транспарант, на котором крупными буквами написано: «Да здравствует Первое мая!» К бортам прикреплены портреты Маркса, Энгельса, Ленина и Карла Либкнехта, а в кузове — глобус, обвитый цепью, и здоровенный рабочий мощными ударами огромного молота разбивает эту цепь.

На бортах второй машины портреты Шаумяна и Джапаридзе, Азизбекова и Фиолетова, вождей Бакинской коммуны, расстрелянных англичанами. А самое интересное — горн, установленный на этой машине, настоящий горн, с мехами и наковальней. Здесь и кузнец со своим помощником.

Наконец показалась Нуник. Рядом с ней шагает Гукас, неся на плече свернутое знамя.

Гукас развернул знамя. Засверкала на солнце золотая бахрома. Ахавни читает вышитые буквы: «Армянская секция Коммунистической партии (большевиков) России».

— Ну, теперь построимся в колонну, знамя у нас есть, — говорит Степан.

Вазген, самый высокий из демонстрантов, берет знамя. Загремел духовой оркестр, и, как весной 1917 года, полетело по Астафяну: «Отречемся от старого мира...»

Плотные ряды протянулись до недостроенного здания мужской гимназии. Едва замолкли трубы, как на балконе красивого дома из красного камня, что напротив мужской гимназии, показался сам Александр Хатисов. Одной рукой он застегивал сюртук, а другою, вытянув вперед... приветствует демонстрантов! Вслед за премьером показался артист Шахпаронян — уже в золотых погонах полковника и белых аксельбантах.

Каменное молчание воцарилось на Астафяне. И в этом молчании стало слышно, как раздувают горн на грузовике... Кузнец, громадный детина, вытащил из горна раскаленное железо и стал бить по нему тяжелым молотом.

Белые листовки, брошенные Аршавиром, рассыпались перед каменным балконом и понеслись над толпой.

— Он еще не проснулся! — крикнул Сирота Саак.

— Это наш коньяк вдарил ему в башку, — добавил стоявший рядом шустовский рабочий.

Ахавни увидела, как на самодовольном лице Хатисова показалось какое-то неопределенное выражение, протянутая рука медленно опустилась и больше уже не поднималась... Премьер шагнул назад и, резко повернувшись, исчез...

Оглушительный смех раздался на Астафяне. Приспешники Хатисова все еще стояли на балконе. Комендант, подавшись вперед, смотрел вниз...

Толпа всколыхнулась, двинулась тяжелой, грозной поступью. Незваные патрули показались на мостовой: рыцари маузера, глядят из-под темных бровей, бормочут что-то глухо... Демонстрация остановилась перед парламентом, на краю бульвара. Навстречу двинулась группа дашнакской молодежи с государственным флагом. Снова показался Александр Хатисов. Да, это он, на балконе. Ахавни с удивлением разглядывала премьера, он стоял невозмутимо, словно ничего не произошло...

— Этот прекрасный дель принес нам чудесную весть из столицы мира, — заявил он: в руках у него какая-то телеграмма. — Союзники решили признать свободную, независимую Армению...

— Пусть берут себе свое признание! — заорал Вазген.

— Нам нужна Армения рабочих и крестьян! — крикнул пожилой шофер.

Ахавни ликует: в руках Вазгена, взобравшегося на машину, развевается красное знамя с золотистой бахромой.

— Долой дашнаков! Да здравствует гражданская война! — провозглашает какой-то гимназист.

— Потерпи, потерпи, всему свое время, — останавливает его товарищ Мартик.

Но вот на балконе появился Степан Аллавердян вместе с двумя товарищами...

— Граждане! — прогремел его зычный голос. — От имени Коммунистической партии привет нашему Первомаю...

Ахавни увидела Гукаса: опираясь на жерло пушки, он обнимался с солдатами.

На второй балкон парламента высыпали иностранные дипломаты. Непрестанно щелкают фотоаппараты.

— Земля горит у вас под ногами! — говорит Степан. — Над городом нефти уже четвертый день снова развевается красное знамя...

Радостные крики заполнили площадь. Кто-то бросил снизу камень, разбив стеклянную дверь балкона. Хатисов прошел внутрь.

— Долой авантюристов русофилов! — бушует Сантурян.

И тут же Гаюш молнией врезалась в его группу, вцепилась Сантуряну в горло. Красная кофта ее мелькала, как знамя, на фоне серой и черной одежды. Вазген соскочил с машины, кинулся вызволять девушку.

— Собаки! — крикнула Гаюш. Кофта ее разорвалась, из расцарапанной щеки текла кровь.

— Пошли скорее в аптеку, пусть смажут йодом, — тянула ее за рукав Марго. Но Гаюш, прижав платок к щеке, не трогалась с места.

— Только рабоче-крестьянская власть может вытащить из пропасти армянский народ! — разносится далеко голос Степана Аллавердяна.

Снова загремели медные трубы «Интернационал».

Толпа двинулась к гаражу, на другой митинг. Дорога открыта. Артиллеристы шагают вместе с рабочими. На грузовике громадный кузнец бьет молотом, кует железо.

6

Было около четырех часов дня, когда Ахавни и Марго опять вышли на Астафян. Впереди они заметили коменданта Шахпароняна. Расставшись возле дома Хаскеля со своими спутниками, он подошел к барышням.

— Это что такое, ты тоже записалась в большевики? — дружески пожурил он Марго. — Не представляю... дочь садовладельца Седрака — и политический деятель... бывают же метаморфозы...

— Нет, нет, — нараспев произнесла Марго, — я просто так пошла... А ты что, совсем не сочувствуешь рабочей идее? — спросила она его.

— Я?

— Господин полковник весьма сочувствует своему правительству, — вмешалась Ахавни.

— Боже! — воскликнул Шахпаронян. — Барышня, тысячу извинений, — он только сейчас узнал ее, — не могу забыть вашей декламации, — и энергично пожал руку Ахавни. — Да я бы первый приветствовал толковых деятелей, настоящую власть, нежели вот это быдло... — указал он глазами на своих спутников, с которыми недавно расстался. И, как всегда, галантно поклонился: неотложные дела...

...Полковник Шахпаронян у премьера. Они втроем в кабинете. Напротив коменданта сидит Сократ Тюросян и злобно выговаривает ему:

— Вы все время твердили, что они еще дети. Вот вам и дети. Видели, какую толпу они вывели на улицу... под знаменем Третьего Интернационала. Вы лично отвечаете за все. Да, вы выпустили на свободу главарей этого злосчастного «Спартака»...

— Неужели вы полагаете, что эта горсточка шустрых ребят и есть источник зла? — спросил Шахпаронян, разглядывая в упор своего противника. — А не предполагаете ли вы, что за их спиной стоит организация более опытная и серьезная?

— А разве вам кто-нибудь препятствовал нейтрализовать и эту организацию?

— О, извините, у комендатуры иные функции, она отвечает только за общественный порядок. Нейтрализация элементов, угрожающих государственной безопасности, всегда была обязанностью министерства...

— Но смутьяны уже были в ваших руках, и, вместо того чтобы предать военному суду, вы их освободили... — Тюросян повысил голос.

— Господа, господа, не надо ворошить прошлое, — вмешался премьер, внимательно слушавший спор.

— Либеральствующие должностные лица — страшное зло для молодого государства, — обратился к премьеру Тюросян.

— Хватит, господин Тюросян, я уже давно подал в отставку, меня ничто не связывает... — Шахпаронян, вспылив, поднялся. — Сцена зовет своих служителей, пусть беспокоятся те, чьим единственным талантом является интриганство. Извините меня, Александр Иванович, — поклонился он, протянул обе руки премьеру и зашагал по блестящему паркету кабинета к двери.

— Полковник, что вы делаете? — крикнул ему вдогонку Хатисов.

— Видите, видите? — Тюросян скривил лицо. — Вот что такое доверить высокий пост беспартийному карьеристу.

Испытующий взгляд премьера остановился на лице Тюросяна. Не таится ли другой, скрытый смысл в этих словах?.. Партийная карьера его, премьера, ведь едва насчитывает два года...

— Тем не менее я не могу принять отставку Шахпароняна, — сказал Хатисов, нахмурив лоб, — он крайне необходим на дипломатических приемах... Вы знаете, он, так сказать, фасад нашего государства. Я полагаю, вы понимаете, что это значит.

— Нынешний момент требует деятелей иного типа, Александр Иванович...

— Вы думаете? — спросил Хатисов с подозрением. — А помните, когда нам понадобилось уладить конфликт между хмбапетами, мы использовали артистические способности Шахпароняна. Здраво рассуждая, никакое правительство не может отказаться от такого служащего...

— О нет, Александр Иваныч! — возразил Тюросян. — Хватит! Сколько были запряжены в одну повозку лебедь, рак и щука... Пусть лебедь наконец получит возможность парить в небесах...

Хатисов промолчал.

— Я уверен, что на чашу весов вы не кладете две несоизмеримые ценности, — продолжал Тюросян. — При создавшихся обстоятельствах ваш покорный слуга будет вынужден, в свою очередь, сложить с себя полномочия, если... — Он неторопливо поднялся и, вежливо подав руку премьеру, взял портфель, лежавший на ближнем стуле...

———

Выйдя на улицу, полковник Шахпаронян увидел, что его «талбо» и «бенц» Тюросяна стоят рядом, а водители задушевно беседуют. Велев шоферу заехать за мадам, он зашагал к площади Часов. Он только прошел почту, как навстречу ему появился Степан Аллавердян, окруженный молодежью.

Шахпаронян непроизвольно отдал честь:

— Привет героям дня!

Аллавердян тоже полушутя ответил на его приветствие.

— Баку уже красный, очередь за Ереваном, что вы на это теперь скажете, господин комендант? — с вызовом спросил Гукас.

— Пусть откроется занавес, пусть начнется второе действие, — с величественной улыбкой произнес Шахпаронян, — артисты всегда найдутся.

— Второе действие? — спросил Аллавердян серьезно. — А если это будет новым... совершенно новым спектаклем? И вдруг это будет не ваше амплуа?

— Пусть только будет представление, истинный артист всегда останется на высоте... — изрек Шахпаронян, чувствуя себя в новой роли, — и нет конца этому пути...

— Если этого артиста не пугает полет к недосягаемым вершинам, — в свою очередь засмеялся Аллавердян.

У ворот комендатуры они расстались.

Хорошее нынче настроение у Аллавердяна и его молодых друзой.

— Настал час сбросить ненавистное ярмо! — воскликнул Арменак. Миндалевидные глаза его светятся.

— Авангард поднимется, массы пойдут за ним, — сказал Агаси уверенно.

— Да, нож дошел до кости, и в Александрополе царит воинственный дух, — возвращается Гукас к своим впечатлениям, вынесенным из последней поездки.

Беседуя, шли они по Астафяну. Вскоре их нагнал товарищ Мартик с несколькими деятелями Арменкома. Один из них, белолицый интеллигентный человек, выделялся изящными, несколько женственными движениями. Он сообщил неожиданную для всех новость — полуофициально спрашивали у него: каково будет отношение Арменкома к возможности коалиционного правительства?

— Коалиция? — спросили все разом.

— С кем коалиция? — воскликнул Гукас. — С господином Хатисовым, холуем Николая Второго?

— Гукас, дорогой, ты не удивляйся, — обратился к нему товарищ Мартик. — Ваш этот волк в тысяча девятьсот шестом году чуть не перекрасился в красный цвет... Раз он заходит в редакцию «Кайц»[74], где его ноги никогда не было, и спрашивает без всякого зазрения совести: «Если я запишусь в вашу партию, вы не выставите мою кандидатуру в Государственную думу?»... Тимофей съязвил по обыкновению: «Господин Хатисов, лишь это является мотивом или у вас есть еще какая-нибудь причина примкнуть к социал-демократии?..» Шаумян рассмеялся тогда: видишь, какой у него лисий нюх, хотя и из волчьей стаи...

Коалиция, конечно, была немыслимой. Все были единого мнения, что это западня, цель которой — усыпить их бдительность, что наступил момент, когда и угнетенным массам, и правителям стало совершенно очевидно: так больше продолжаться не может...

Дойдя до Докторской улицы, друзья разошлись.

Гукас с товарищем Мартиком пошел к фельдшеру Логосу, который пригласил его на обручение своей дочери. А Агаси, зайдя к себе в дом, удивленно остановился на пороге: домашние, собравшись за столом, играли в карты; здесь же находился и сослуживец отца Хикар Хаммалбашян. Встав из-за стола, он с неожиданным воодушевленном обратился к Агаси:

— От всего сердца поздравляю оратора... Еще одного Португаляна и Зохраба[75] обрела армянская нация...

Поморщившись от такой неприкрытой лести, Агаси заметил холодно:

— Давно вы не появлялись в этих краях, господин Хикар...

— Решили сыграть в «искямбил», — пояснил Хикар. Его плоские щеки едва заметно дрожали, а глаза блестели лихорадочно.

— Я думал, вы позабыли игру в «искямбил», — бросил Агаси и прошел в свою комнату.

Мать вышла за сыном.

— Где ты был, сынок, три ночи кряду я не спала...

— Больше людей не сыскалось, что играете с ним в «искямбил»! — рассердился Агаси.

— Как-никак он наш дальний родственник, нельзя же ему отказать... — мягко заметила мать и добавила: — Говорит: Агаси скоро станет городским головой, он даже достоин должности министра...

Презрительная улыбка появилась на лице Агаси. Он молча принялся за танапур[76].

— Я слышала твою речь, когда ты говорил на автомобиле, — продолжала мать, — отец твой тоже был там. Он сказал: «Мысль хорошая, но было много трудных слов»... У гаража один в папахе говорил: «Чей это сын, какой дерзкий парень! Надо с ним расправиться!» Я ему сказала: «Чтоб твоя мать надела черное — не говори таких слов».

Агаси весело рассмеялся. За пять минут он покончил и с пловом, а мать все сообщала ему новости.

— Мама, Аршавир не появлялся? — спросил Агаси.

— Приходил два раза. Амаяк тоже приходил...

— Амаяка я сейчас увижу, — сказал Агаси, поднявшись. — Не беспокойся, если не приду ночью.

Кроме дел, связанных с молодежной организацией, на Агаси была возложена еще одна обязанность, он был избран секретарем-организатором Ереванского комитета большевистской партии... А ситуация с каждым часом становилась все напряженнее...