1

Неверно, что в те давние времена, когда раскаты орудий на австро-сербской границе известили начало великой войны, на Ближнем Востоке именно Ереван олицетворял собою вековую косность. Правда, здесь не происходило каких-либо сногсшибательных событий. Жизнь текла спокойно и невозмутимо, словно бы по давным-давно проложенному руслу. Тем не менее жители Еревана весьма ощутимо чувствовали, что и их город хоть медленно, но поднимается по долгой лестнице прогресса, — и кто знает, не наступит ли день, когда он окажется не на самой последней ступеньке?

Если люди, не умевшие читать, и не подозревали об этом, то учителя шести средних учебных заведений Еревана, несомненно, знали, что население их города, которое в 1904 году составляло около тридцати тысяч человек, в 1914 году выросло до шестидесяти тысяч. Еще десятилетие — и жители одного квартала даже не будут знать, кто живет в соседних кварталах, рядом с ними.

Ереван казался средоточием непримиримых противоречий. Хотя он был одним из губернских городов Российской империи, все же и в 1915 году там нельзя было отыскать ни одного трехэтажного здания. Прямые мощеные улицы, пыльные и тускло освещенные по ночам, переходили на окраинах в кривые, узкие переулки, образующие настоящие лабиринты, в которых легко мог заплутаться человек даже днем, а уж в безлунную ночь — не приведи господь оказаться там!

Население в основном занималось садоводством, и ереванец любил родной город за то, что мог вырастить, живя в нем, отличные фрукты. Да и как можно не любить ереванский абрикос — золотистый и крупный шалах, равного которому не сыскать нигде на земле; агджанабат — мелкий и круглый, с медовым запахом. Любил ереванец и дурманяще ароматный персик — шафран, и шалали — гибрид персика со сливой, и янтарную грушу малача, пахнущую ладаном.

А как можно было не обожать виноград: и скороспелые езандари и каримханди, украшение стола в каждом доме еще задолго до августа, и тонкокожий аскяри, и целительный харджи, и «козьи соски» с чуть не аршинными гроздьями, и беломраморный хачабаш, который ереванцы связывали в связки и подвешивали на зиму. Все эти волшебные плоды росли в городе на каждом шагу. Вряд ли в Ереване нашелся бы хоть один двор, где не было бы лозы винограда или пары персиковых деревьев, не говоря уж об орешнике и тутовнике. Настоящий город-сад.

Всякие занятия и ремесла были в почете здесь испокон веков. Однако Ереван, этот древнейший город, силился отныне породить в своем чреве и нечто подобное новейшей машинной индустрии. Пример тому — железоделательная мастерская в самом центре города, имеющая громкое название «Механический завод Тер-Аветикова». А на берегу реки, в дальнем конце квартала, именуемого каменоломней, примостился кожевенный завод братьев Тархановых. В ущелье реки Зангу стоит пивной завод Артюши Аветова, а чуть подальше — миниатюрная электростанция и «динги» — небольшой завод, очищающий рис, который выращивают крестьяне ближайших деревень.

Что и говорить, это были пока маломощные предприятия, владельцы их были неизвестны за пределами губернии. Однако существовали фирмы, прославляющие Ереван в дальних краях, и этим город был обязан своим фруктам.

Если выйти на прогулку прохладным предосенним утром, как самая достойная примечательность бросятся в глаза караваны осликов, почти не видных из-под навьюченных на них огромных корзин. А во дворах, в тени деревьев и под навесами, женщины и босоногие ребятишки очищали от косточек персики и абрикосы. Этот рабочий люд поднялся на заре вместе с солнцем, придя сюда с убогих окраин. Благодаря их искусным рукам и прославился «персик Есапова», вкусные, приготовленные домашним способом консервы.

Слава персиков Есапова, правда, доходила до Ростова-на-Дону, но тускнела перед славой напитков, изготавливаемых из ереванского винограда. Карапет Африков, получивший европейское образование, был знатным человеком в Ереване. Ему принадлежал громадный сад, раскинувшийся по ту сторону Зангу, на солнечном склоне холма, — знаменитый сад Сардара, где веками выращивался превосходный сладкий виноград. Не боясь конкуренции с молдаванами, Карапет Африков продавал свои крепкие, густые вина и в одесском порту.

Было в Ереване предприятие, принесшее городу если не мировую, то, во всяком случае, европейскую славу. Владельцем его был Василий Николаевич Шустов, московский купец первой гильдии. Это он основал здесь свой коньячный завод.

Пусть никто не подумает, что мы преувеличиваем. Вот некоторые данные, говорящие сами за себя. Ереванский коньяк завоевывал первую премию, самую высокую награду «Гран при» на всех международных выставках, состоявшихся с 1900‑го по 1910 год в Париже, Глазго, Лондоне, Милане, Турине, Неаполе, Льеже. И только в 1907 году ереванский коньяк не получил награды, ибо в том году Василий Шустов был приглашен на выставку в Бордо в качестве члена жюри, распределяющего награды, и не принимал участия в конкурсе. Вот почему наряду с губернатором, графом Тисенхаузеном, самой влиятельной персоной в Ереване был Василий Николаевич Шустов, заводчик, дороживший честью фирмы, и предприимчивый, искусный купец.

Если Василий Шустов, не будучи армянином, стал истым ереванцем, то местные армянские богачи, наоборот, большую часть года проводили в чужих краях. Многие из них имели собственные особняки в Тифлисе, административном центре Закавказья, где жизнь была гораздо интересней благодаря множеству увеселительных мест, театру и опере. Обычно эти любители «светского общества» целое лето проводили на водах: ездили в Кисловодск или Железноводск, в Баден-Баден и Карлсбад, на Средиземноморье, на Ривьеру. Лишь с наступлением холодов эти беззаботные люди вспоминали о своем городе и возвращались домой. Они уединялись в теплых гостиных, стены которых были обвешаны дорогими хорасанскими коврами, покоясь в мягких креслах, лениво следили за пламенем, пылающим в каминах, или же ночи напролет проводили за покрытыми зеленым сукном карточными столами. К карточной игре не чувствовал отвращения даже нежный пол, а некоторые дамы не брезговали и позолоченными ароматными сигаретами, отдавая дань цивилизации.

Что касается вина, то и оно было весьма в почете. Не будь этого солнечного живительного напитка, который доставляли из подвалов Карапета Африкова да и из собственных винных погребов, вряд ли ереванские богачи согласились бы почтить своим вниманием родные места на более или менее продолжительное время. Кстати, о своей любви к вину они не преминули сообщить потомкам. В дни своей буйной молодости Карапет Африков поставил в подвале, вырытом в самой скале, в Сардарском саду огромную бочку, на которой на двух языках велел высечь похвалу вину.

Так и жили спокойно и благополучно эти люди, довольные собою и провидением, люди, о которых говорилось, что они «катаются как сыр в масле».

2

Как наваждение грянул гром и начисто расстроил уклад жизни, казавшийся незыблемым. То была весна 1905 года...

Догорающее солнце устало глядело с безоблачного неба на Араратскую долину, и покой вместе с сумерками опустился на утомленный город. Но в час, когда вспыхивали фонари, никто не зажег газовый фонарь у подъезда Чиновничьего клуба — самый яркий светильник в Ереване. В кромешную тьму погрузились и ярко освещенные подъезды ресторанов.

Буквально через час каждый в городе знал: швейцары, повары и кельнеры вышли из повиновения, предъявили требования — одним словом, забастовали. Требования гласили: не вычитать из жалования за битую посуду, не брать залог, когда нанимают на место. Эти требования были понятны. А вот что эти же люди отказывались брать на чай — это было сверх разумения. Среди завсегдатаев клуба находились бывалые, повидавшие всякое, и никто из них в своей жизни не видал такого, чтоб человек был врагом собственного кармана.

Да, невиданные наступали времена! С лакеями кое-как поладили — так теперь дети пошли против родителей. Сбежали из гимназии девушки, заявив, что больше не будут сидеть на уроках, так как, мол, во всей России делают то же самое. А спустя некоторое время стало известно, что мужская гимназия является гнездом смуты. Подозрительным оказался преподаватель Ландсман, имевший обыкновение по ночам бродить в полях, а в воскресные дни сидеть на берегу реки под мельницей и часами, как мальчишка, держать удочку. Удалили Ландсмана — не помогло. Гимназию закрыли совсем. И это оказалось бесполезным: начались волнения в армянской школе.

Огонь проник в души прежде покорных мальчиков-епархиальцев. Вместо грабара — древнеармянского — они стали требовать, чтобы их учили ашхарабару — новоармянскому литературному языку, а вместо Ветхого завета пожелали изучать историю древних египтян и ассирийцев. Русский язык, заявили они, следует начинать с подготовительного класса, и не менее шести часов в неделю. Ученики сами решали, что им изучать а что — нет!

Это еще куда ни шло. Достопочтенному священнику Корюну Панчулазяну его питомцы дружески посоветовали: «Святой отец, шел бы ты в свою обитель, зачем тебе утруждать себя и нас?» Господина Саркиса, преподавателя церковной истории, и вовсе ославили: он, мол, тряпка, половик, его надо уволить. Даже попечителям школы досталось. Когда господин Тигран Африков и управляющий Василия Шустова Мкртич Мусинян садились в фаэтон, ученики кричали им в лицо:

— Аршинники! Самоварники!

Эти негодные слова не раз слышали они от уволенного из школы «за длинный язык» инспектора. И долго еще они бежали за каретой и кричали вслед:

— Бакалейщики, у самих голова — пустой горшок, а еще хотите наставлять других!..

Справились кое-как с епархиальной. И вот однажды девушки-гимназистки явились домой со слезами на глазах. Они принесли с собой по листочку из тетради, на котором было написано: «Товарищи! Самодержавие и его чиновная орда казнили на днях доблестного Шмидта и четырех матросов. Весть об этом жестоком поступке царя и его палачей быстро облетела всю Россию и до глубины души возмутила население. Это возмущение во многих местах вылилось в демонстрации и забастовки учащихся. И мы, товарищи, в знак протеста против гнусного деяния подлой бюрократии откажемся посетить классные занятия. Группа товарищей».

Какая это была «группа товарищей» и какое дело было ереванским девушкам до того, что где-то далеко, на затерянном в море острове Березань была учинена расправа над несколькими смутьянами моряками? И это прошло. Тогда объявились еще какие-то люди, которые от имени жителей Еревана отправили прошение кавказскому наместнику, требуя открытия армянских приходских школ, закрытых два года назад. Ведь не каждый мог отдавать детей в гимназию, не у всех на это хватало средств. Но вместе с тем стали требовать и армянского университета. Громко расхохотались в своих мягких креслах местные тузы:

— Хотят в Париж превратить Ереван!

Однако и дня не проходило, чтобы у ереванских богачей не появлялось новых поводов для раздражения. Вот господин Карапет Африков, встретив на улице господина Матевоса Тарханова, владельца дубильни, «поздравляет» его: так называемые «товарищи», которые не могут обойтись без университета, сейчас желают «национализировать» землю.

— Хотят и твой сад и мой отобрать и передать «нации»!

На следующее утро господин Тарханов в воротах своего дома сталкивается лицом к лицу с купцом Аракелом Африковым.

— Здравствуй! Ты куда?

— На завод. Прибыла заказная машина, пустил ее в ход, да люди неопытные — боюсь, разобьют вдребезги.

— Лучше не ходи сегодня.

— Это почему же?

— Голову снимут... Понимаешь?

Господину Тарханову голова еще нужна, и, стараясь не замечать злорадства соседа, он прислушивается к его совету.

Прошло десять дней. Господин Тарханов въезжает на своей пролетке, устланной бычьими шкурами, на заводской двор и что же видит: его рабочие — армяне, турки, русские, греки, персы, грузины — собрались в тесный круг на поляне у самого берега Зангу, словно никаких раздоров между ними и в помине не было, словно не проливали они никогда кровь друг друга. Затеяли, знать, что-то невообразимое — стоят и слушают речи. Оратор, по всему видно, человек образованный, — что его сюда привело, на эти пустыри?

— Царь превратил в ад эту несчастную страну... Армяно-турецкая резня — ужасное зло...

Тарханов слушает приятный голос незнакомца, и поневоле ему приходится признаться: «Пожалуй, справедливо говорит. Разве не из-за этих раздоров мой завод оставался без присмотру целых десять дней? Видно, студент», — прикидывает он. И только сейчас удивляется по-настоящему: «А глаза-то какие — голубые что небо. Невинный младенец, да и только. Это, видно, приезжий, в нашем городе не сыскать такого, — заключает он в следующую минуту, с ног до головы смерив незваного гостя. — И что он городит?»

— Братоубийственные войны прекратятся в тот день, когда будет свергнуто самодержавие...

Тарханов озирается по сторонам: как бы не объявился жандарм. Он едва сдерживается, чтобы не крикнуть: «Эй, господин, знай меру», но голубоглазый молодой человек уже говорит о другом.

— Товарищи, повсюду рабочие пробудились от спячки.

И вдруг Тарханов слышит такое, чего он никак не ожидал от приличного и благовоспитанного юноши.

— Теперь самый темный, самый малограмотный рабочий знает, кто повинен в его страданиях, видит, что хозяева как пиявки присосались к горлу и пьют его кровь...

— Ложь! — не выдерживает господин Тарханов. — Безбожная ложь! — кричит он, и рабочие становятся свидетелями забавной сцены: заплывший и кругленький, он семенит по каменным ступеням и вдруг оказывается рядом со стройным юношей оратором. — Враки, не верьте ему, — не приказывает, а молит он своих рабочих.

Голубоглазый молодой человек с нескрываемым любопытством разглядывает хозяина дубильни, а тот, обхватив руками кругленькое брюхо, нервно мнет его, словно хочет от него отделаться.

Глаза юноши смеются, пальцы теребят усы. На угрюмых лицах рабочих появляются улыбки. Они понимающе подмигивают друг другу.

— Разве вас не заставляют от зари до зари гнуть спину в этой вонючей воде? — вопрошает оратор, указывая холеной, не знающей черной работы рукой на мрачные ворота дубильни.

— Кому не нравится мой завод, милости просим! Я никому не связал ноги веревкой, — вконец выходит из себя хозяин.

Кругом тишина, но Тарханов чувствует — снизу сверлят его десятки колючих глаз. Он отступает назад, тянет за рукав одного из местных интеллигентов, сопровождавших незваного гостя. А приезжий студент тихо беседует с рабочими:

— Что у вас за заработки, сводите ли вы концы с концами? Во что одеты-обуты, чем питаются ваши жены и дети? Тарелка похлебки из снятого молока с желтым горьким огурцом. Ячменный хлеб, сухой сыр чортан, который запиваете холодной водой... И это в Ереване, где самая дешевая жизнь на Кавказе! Хватит, сколько терпели! — уже другим, твердым голосом произносит он. — По всей России, — рука его описывает полукруг и останавливается на черте горизонта, — по всей России пробудился рабочий человек, осознал свою силу. Рабочий Еревана не в стороне от этой борьбы, — спокойно сообщает оратор. — Пример тому — забастовка пекарен. Хозяева уступили, сейчас у них шабаш в пять вечера. И фартук за счет хозяина, — на его лице появляется такая добрая и радостная улыбка, что рабочие Тарханова, позабыв свои горести, вместе с ним радуются за пекарей.

С минуту молодой человек молчит. Мечтательный взгляд его голубых глаз касается быстрых вод Зангу, с одного берега реки перебрасывается на другой и останавливается на цветущем миндальном дереве. Он прислушивается к голосам порхающих птиц, глубоко вдыхает благоухание цветов, приносимое ветром из прибрежных садов. И, успокоенный душой, произносит со своего пьедестала:

— Наступит время, и вы покончите с трутнями и насильниками, превратившими вас в рабочий скот, и горе тому, кто встанет поперек вашего пути!

...Уехал из Еревана красивый молодой человек, которого рабочие дружески называли «наш Степан», «наш Степан Шаумян». Кто знает, куда повезла его железная дорога, а рабочий уже не тот, и стали входить в моду стачки.

Следом за типографиями остановился коньячный завод Сараджева. Шустов пытается предотвратить это и, сидя в Париже, посылает депешу о прибавке жалованья рабочим. Где-то на кладбище устраивают сходку батраки, требуя надбавки в пять копеек. Бросают работу жестянщики Тер-Аветикова, та же беда стучится и в ворота господина Тарханова. Однако ему повезло, неожиданно спасение пришло от того же Тер-Аветикова: на механическом заводе стали петь «Марсельезу», явился пристав и засадил певцов в кутузку. Эта весть дошла до кожевников, и они взялись за ум...

После всего этого кто знает, что взбрело в голову мойщикам из бани Амбарцума Егиазарова — они вышли чуть ли не нагишом на улицу. Оказалось, у банщиков свои суждения: и мыть надо по часам, и за это должна быть назначена определенная плата. Но они опоздали, над ними только посмеялись...

— Город успокоился, — говорили между собой старожилы, однако они ошиблись: один скромный документ свидетельствовал, что рано еще судить об этом. То сохранившееся в архивах письмо, клеймящее инспектора мужской гимназии — «жандарма в шляпе», который из кожи лез вон, чтобы «подготовить верноподданных слуг колеблющегося трона». Вот последние строки этого письма:

«Мы, боевая организация ученического союза, поставив перед собой цель руководить ученичеством в умственном и моральном отношениях и воспитывать из них будущих борцов за свободу веками порабощенного трудового народа, считаем своим долгом выступить в защиту людей, которые терпят притеснения со стороны совета педагогов. В связи с этим Комитет боевой организации предупреждает Ереванский гимназический совет и требует от лиц, называющихся педагогами, прекратить позорную полицейскую слежку за учениками и не ставить себя наравне с царскими жандармами. В противном случае...»

Ниже был нарисован пистолет, и такая подпись красноречиво объясняла смысл многоточия.

Прошло еще какое-то время, и в один прекрасный день в Чиновничьем клубе появился в кругу своих старых знакомых его завсегдатай Василий Николаевич Шустов, только что прибывший из Парижа. С этого дня клуб снова ожил. Всегда спокойный и уравновешенный, этот человек одним своим присутствием вселял и в окружающих спокойствие и уверенность.

3

Да, прошли смутные времена. По-прежнему с наступлением ночи мирно усаживались вокруг ломберных столиков страстные игроки, безразличные к тому, чем живут пасынки земли. А жизнь простых смертных в этом городе, представляющем собой сплошной сад, оставляла желать лучшего.

Хотя маленькие глинобитные домики, где обитала голытьба, сплошь утопали в зелени, — беда заключалась в том, что с наступлением тепла здесь кишмя кишели огромные полчища кровожадных комаров. Очевидно, они чувствовали за собой право первообитателей земли, во всяком случае, ни за что не хотели уступать кому-либо своего жизненного пространства.

Правда, с начала лета и почти до самой осени по вечерам дул над городом прохладный ветер, и на какое-то время исчезала мошкара. Однако и это не радовало жителей. Из Гехаркунийских гор, окаймляющих дышащее прохладой Севанское озеро, ветер, с каждой минутой крепчая, несся к низине, принося с голых холмов несметные тучи пыли. Казалось, чья-то невидимая мощная рука трясет над городом тысячи огромных мешков из-под муки. И горе тому, кто в эту пору не находился в укрытии: песок забивал горло и рот, глаза и уши.

Однако от пыли еще можно спрятаться, — куда хуже было с водой. Питьевая вода, а также вода для орошения, кроме немногих колодцев, поступала из ручья Гетарчай и канав, проведенных от Зангу. Гетарчай брал свое начало в Крхбулаге, что в переводе означает Сорок источников. Крхбулагская вода была вкусной и холодной, но покуда доходила до города, становилась мутной и грязной. Потому кроме лихорадки из-за комаров в городе свирепствовали кишечные заболевания, а в конце лета нередко начиналась эпидемия холеры.

Многие сотни, а возможно и тысячи, лет жители Еревана мечтали направить родники Крхбулага к городу. Делались и кое-какие попытки, но результаты оказывались незначительными. Возможно, эта мечта так и осталась бы мечтой, если бы не благоприятный случай, который положил начало пути живительной воды в город. Передаваемая из уст в уста, история эта дошла и до нас...

Летом 1901 года инженер Василий Зурабович Мирзоев вместе со своей молодой супругой отбыл в Тифлис. У себя дома они оставили на столе графин, наполненный водой. Возвратившись домой через десять дней, молодая женщина увидела, что в закрытом стеклянном графине болтается зеленая водоросль и оживленно плавает головастик. И это в воде, процеженной через пемзовый дуршлаг! Последовал короткий разговор:

— Ни за что не стану жить в этом городе!

— Я доставлю тебе воду, дорогая!

Выезжая следующим летом в Петербург, супруга инженера Мирзоева взяла с собой две бутылки, наполненные водой из Крхбулагского источника. Результат анализа превзошел все ожидания. Оказалось, вода Крхбулага по своему составу мало чем отличается от прославленной на весь мир венской воды.

Инженер Мирзоев был человеком ловким и предприимчивым. Он имел солидное состояние и пользовался хорошей репутацией среди сильных мира сего. Проработав около десяти лет в Ереване, он построил многим богачам города комфортабельные, со вкусом отделанные дома. Торговый банк охотно согласился финансировать столь выгодное начинание, как водопровод в Ереване. Одиннадцать почетных граждан гарантировали кредит, двенадцатым членом компании стал сам Мирзоев. Один из пайщиков — купец Аракел Африков — сразу же внес свою долю наличными, остальные выдавали байку векселя, и, таким образом, было положено начало делу.

Возликовал ереванец — казалось, наконец-то путь воде открыт. Но кто бы мог предположить, что на этом пути словно из-под земли встанут базальтовые скалы. Возроптали крестьяне, живущие в окрестностях Крхбулага. Они прослышали, что их хотят оставить без воды, отвести ее в город, и изо всех сел сразу же посыпались по начальству прошения. Эта преграда была легко преодолена: жителей сел Башкянд и Агазор задобрили, наняв их рыть канал. Вскоре привезли и разбросали повсюду чугунные трубы. Но вот новое препятствие встало на заветном пути.

Скончался городской голова Исак Каграманович Агамалов, человек справедливый и деятельный. На смену ему пришел его подозрительный и раздражительный брат, Иван Каграманович Агамалов. Он предложил водопроводному товариществу провести в городе трамвай, ставя в зависимость от этого завершение сооружения водопровода. Тревога вкралась в сердца пайщиков: а нет ли связи между этим неожиданным запретом и затруднительным положением городского головы, проигравшего в покер изрядную сумму? Пайщики подали жалобу, но безрезультатно. В конце концов обязались провести вместо трамвая конку, но все равно строительство водопровода затягивалось.

Тревога охватила народ. Кто-то распространил слух, что во всем этом виноват один из почетных граждан города, Хачатур Диланянц, чей лимонад «Ласто» выдерживал конкуренцию со знаменитой тифлисской фирмой Лагидзе, но вряд ли бы смог тягаться с естественной крхбулагской водой. Но ходил слух, будто еще больше встревожен господин Ираванар Шахназарянц, владелец аптекарских складов. И право, у него была веская причина для беспокойства — ведь самым ходким товаром в его аптеках было касторовое масло, помогающее при расстройствах желудка. Если появится крхбулагская вода, его доходный товар более не найдет себе применения...

Вскоре стало достоверно известно, что и лимонад «Ласто» и касторовое масло не имеют непосредственного отношения к строительству водопровода. А воды все не было и не было...

Всеобщее волнение за судьбу водопровода нашло выход в гневных статьях, которые одна за другой появлялись на страницах газеты «Эриванские объявления» в 1909 году. Это было то самое время, когда всеми уважаемый этнограф Эмин, дружелюбно прозванный ереванцами «Бородой» — при невысоком росте он был самым длиннобородым мужчиной в Ереване, — раздобыл и опубликовал документ, бесспорно подтверждающий, что еще в XVII веке сын ереванца Арзумбека, Ходжа Григор, по прозвищу «Комар», вернувшись на родину после двадцатилетнего путешествия по морю и суше, довел ту самую крхбулагскую воду до двора церкви Катогике, а оттуда и в центр города. Восхваляя это великое деяние, Эмин осуждал заправил города за их постыдную бездеятельность. Еще раньше, бросив девиз «Город для горожан, а не горожане для города», он обнародовал всеобщую программу главнейших преобразований: первое — водопровод, второе — канализация, третье — электрический трамвай, а не конка, четвертое телефон, и, наконец, пятое — большая электрическая станция на Зангу мощностью в три тысячи лошадиных сил.

Прошло еще два года, и вот в брошюре «Необходимые мероприятия для города Еревана», напечатанной Эмином в собственной типографии, он настаивает на том, что его программа — вовсе не плод больной фантазии, не миф, не химера. А доказательства вот они! Господин Киракосян построил электростанцию на Зангу мощностью в сто восемьдесят лошадиных сил. Эта электростанция дает энергию не только дворцу графа Тисенхаузена, но и особнякам господина Шустова, Африкова и других. Но только ли это? Он, Эмин, подсчитал количество семей, имеющих граммофоны. Их оказалось уже около двухсот. А кто бы мог подумать лет пять назад, что сей шумный предмет может так широко распространиться в этом древнем городе, где испокон веку тишину нарушали лишь крики петуха да еще режущий слух рев осла.

Между тем неутомимый реформатор вновь и вновь взывал к сильным мира сего, обещая им в награду бессмертие: «Сии факторы человеческого благоденствия будут тем славным нерукотворным памятником, который на многие десятки лет, а может быть и на века, вы оставите в наследство вашим детям как живое свидетельство победы гордого и смелого разума и передадите их от сына к сыну, обеспечив навсегда доброе здоровье и благоденствие потомков».

Думал ли инженер Мирзоев о бессмертии своей души, мы не знаем. Но, бесспорно, он был уверен в том, что он сам на протяжении всей своей жизни и затем его потомки из поколения в поколение будут вкушать плоды его предприимчивости. Купоны, напечатанные на русском языке в типографии того же Эмина еще задолго до окончания строительства водопровода, разрешают всякие сомнения по этому поводу. Вот один из них:

Таким образом, получение прибыли уже на ближайшие тридцать — сорок лет было предусмотрено, а воды все еще не было: она шла, шла и никак не могла дойти до города.

Много чего произошло за это время. Эмин угодил, например, на шесть месяцев в тюрьму за оскорбление личности градоначальника. Но в конце концов изобретательный инженер воздвиг на бульваре в центре города фонтан. И вот однажды в жаркий знойный день из него забила мощная струя студеной воды, распространив вокруг прохладу и услаждая взор своей кристальной чистотой. Со всех сторон раздались ликующие возгласы: ереванцы, чувствуя себя осчастливленными навеки, выражали свою признательность защитникам водопровода...

Да, это только казалось, что, одурманенный восточной дремой, спит Ереван, точно в ухе верблюда, а на самом деле и здесь била жизнь, и здесь кипели страсти, подчас затаенные и незаметные на первый взгляд. Вскоре два бетонированных водоема в верхней части города, откуда живительная влага стекала вниз и расходилась по кварталам, стали местами паломничества. Мимо них пролегло шоссе, берущее начало в Тифлисе. И чтобы одним взглядом охватить Ереван и рассмотреть его, надо было встать здесь, чуть повыше бетонированных водоемов.

Отсюда, с подошвы Канакера, взору открывалась чудесная картина. Внизу, раскинувшийся в естественной котловине, лежал утопающий в зелени город; вдали, на широкой равнине высился сверкающий алмазной белизной Большой Арарат, а еще дальше — его младший брат, Малый Арарат, его конусообразная вершина также была покрыта снегом месяцев десять в году.

С подошвы Канакера начиналась Астафян, вернее — Астафьевская улица, которую основал русский губернатор Еревана Астафьев в пятидесятых годах прошлого столетия. И по сей день она оставалась самой длинной и самой широкой и прямой улицей Еревана.

Именно по ней проходила конка, проведенная вместе с водопроводом. Ее железные рельсы как бы делили город пополам. Несмотря на то что улица Астафян была густо засажена деревьями, отсюда, с Канакерской дороги, можно было ясно увидеть мчащийся вниз вагончик конки; казалось, не лошади тянули его, а он сам, своей тяжестью подгонял лошадей. А в том месте, где лошадь и вагончик терялись из виду, находился центр города. Здесь размещалась маленькая площадь, едва не в пять пядей. В ее верхней части был расположен «иллюзион», или «синема», единственный кинотеатр в городе, на фасаде которого каждый вечер сверкали электрические буквы, составляющие имя эллинского бога «Аполло».

О том, что именно здесь был самый центр города, говорили и городские часы, вделанные в башню кинотеатра. Часы смотрели на бульвар, идущий от площади. Бульвар этот был всего лишь чахлым, редким садом, где на грубо сколоченных скамейках в тени десятков деревьев по вечерам сидели пожилые ереванцы и мирно беседовали о ценах на рынке, о событиях на фронте, о добре и зле на земле. В тот счастливый для ереванцев день, 15 августа 1911 года, на этом самом бульваре и забил знаменитый фонтан крхбулагской воды...

По соседству с досточтимым фонтаном расположился павильон, нечто вроде полуоткрытой кофейни, где любили собираться заядлые игроки в нарды. Неподалеку находились увеселительные заведения «высшего света»; налево от бульвара — театр Джанполадовых. В нем давали представления приезжие актеры и местные любители театра. Направо от бульвара, как раз напротив театра — Чиновничий клуб, официальное место сбора губернской знати. До того как стать клубом, здание было караван-сараем — хлопковым торговым домом, его реконструировал тот же инженер Мирзоев.

По обе стороны от клуба стояли гостиницы «Ориант» и «Франция» с ресторанами при них. Благодаря их вывескам центр города имел облик почти европейский. Правда, в нескольких шагах, ниже «павильона», помещалась лавка сухофруктов Машади Гасана, рассеивающая эту иллюзию и возвращающая путника в лоно Азии.

Вагоны конки, проходя мимо гостиницы и клуба с одной стороны и бульвара — с другой, прежде чем свернуть налево, к железнодорожной станции, проезжали мимо Кантара. Откуда такое название? В дни владычества персидских сардаров на месте нынешнего базара стояли маленькие весы — «мисан», а затем большие — «кантар». От этих больших весов и произошло название торгового ряда Еревана.

В сторону от Кантара и от полуразрушенных караван-сараев, также оставшихся от сардарских времен, на спуске реки Зангу, возле древней разрушенной крепости, находился завод Шустова. В те дни, когда Шустов впервые объявился в городе, на этом мосте — от реки и до самого бульвара — был безлюдный заболоченный пустырь. Городской голова Исак Агамалов, обойдя Кантар, на землях, простирающихся к юго-востоку, к железнодорожной станции, построенной в 1902 году, посадил деревья и прозвал это место будущих гуляний Английским садом. И вдруг этот заболоченный пустырь оказался в цене.

Не прошло и десяти лет, как часть Английского сада, граничащая с Кантаром, стала золотой жилой для городского головы. Купцы, не жалея денег, приобретали у него по частям землю и открывали на купленных участках мастерские и склады. Через несколько лет эти магазины, составляя прямой угол с цепью древних караван-сараев и замыкая в кольцо Кантар, превратили прежде пустынный квартал в торговый центр, который с каждым годом становился все оживленнее.

Не забудем упомянуть еще об одной достопримечательности Еревана — самом высоком его здании, Николаевском соборе, находящемся между Английским садом и бульваром. Как мрачный исполин возвышался он над городом. Рядом с ним примостилось и двухэтажное здание Городской думы. Кстати, не только собор символизировал в Ереване самодержавное владычество российского царя. Самая широкая и более или менее благоустроенная улица, пересекающая Астафян, в честь благосклонного визита в Армению царя Николая I в 1837 году называлась Царской. Как это ни досадно, его императорскому величеству посещение Ереванской крепости принесло глубокое разочарование. Вместо неприступной цитадели, за овладение которой генералу Паскевичу был присвоен титул «Эриванский», он нашел здесь «глиняный горшок», как он сам же прозвал Сардарскую крепость, вернее — ее развалины, прилепившиеся к прибрежной скале...

Параллельно Царской тянулись Тархановская, Вебутовская, Назаровская улицы. Четыре эти улицы пересекала, спускаясь сверху, Тер-Гукасовская, параллельная Астафяну. Все они увековечивали имена русских и армянских генералов царской армии, отвоевавших страну у персов. Улица, на которой находилась канцелярия губернатора, естественно, называлась Губернской. Ее законными соседями были Казарменная и Новоказарменная улицы, хотя казармы помещались и в других частях города. Не было обойдено вниманием и духовное сословие: улицы, где стояли две из шести армянских церквей, назывались Церковная и Новоцерковная.

И хотя в честь имевшихся в Ереване шести мечетей ни одной улицы названо не было, зато существовала площадь Гоймечети, место сходок мусульманского населения. Не забыли и про торговую, деловую часть населения — были улицы Базарная, начинающаяся от Кантара и тянущаяся вплоть до железнодорожной станции, и Каравансарайская, хотя караван-сараи — постоялые дворы — находились в значительном отдалении от нее. Садовая улица в северной части города вся утопала в зелени, а соседняя с ней, Малярская, была тихой и спокойной.

Названия двух улиц — Докторская и Аптечная — свидетельствовали о том, что медицина в городе также пользовалась почетом и уважением, хотя врачи и жили в другой части города, а из только что открытых аптек ни одна не находилась здесь.

Наконец, были и такие улицы, для которых, как это случается в любом преуспевающем городе, еще не нашлось достойных названий. Все они назывались Безымянными. Это были улицы большей частью неблагоустроенные, темные и запутанные, как кривые переулки, на которых не встретишь ни одного магазина или казенного учреждения. Здесь обитал бедный люд, не удостоившийся чести занять подобающее место в летописи Еревана.

В одном из таких, ничем не примечательных закоулков и жил со своим семейством небезызвестный мастер Ованес.