Гукас в санях, запряженных двумя лошадьми, мчался по белой равнине. Густо падает снег, ничего не видно кругом, кроме сплошной густой пелены. Гукас задумался. Он все еще с комсомольцами из приюта уездного городка, перед глазами все еще парень и девушка, сидящие за ученической партой. Странное имя у этого парня — Папик, что означает «дедушка», глаза с искринкой, огромная копна волос. А девушку зовут Арцвик, это имя вполне ей соответствует — «орленок»... Упершись подбородком в сложенные на парте руки, она так и впилась своими острыми глазенками в Гукаса...
— Хорошие ребята! — произнес вслух Гукас.
...Въехали в село, накрытое снежным одеялом. Возница наклонился к Гукасу:
— Куда теперь везти тебя?
— К учительнице Астхик.
— В такой поздний час?
Гукас с удивлением посмотрел на возницу. Ведь только начало смеркаться. Возница резко натянул вожжи, лошади встали. Гукас спрыгнул и увяз по колено в сугробе. Возница рукояткой плети уже стучал в маленькое оконце.
— Открой, человек к тебе.
В дверях показалась голова, повязанная черным платком.
Гукас прошел в комнату. Земляной пол, оштукатуренные стены. Закопченный потолок такой низкий, что казалось, находишься в конуре или птичнике. В тишине сложены столиками книги и тетради. Мебель соответствующая: грубо сколоченный стол, такая же табуретка, узенькая тахта у стены. На эту тахту и уселся Гукас рядом с молодой учительницей из села Каранлух, расположенного на берегу озера.
— Как ты, Астхик? — спросил Гукас, потирая замерзшие руки. Он был доволен, что находится здесь, в этом глубинном наирском селе, у своей подруги. На Астхик платье из грубой серой материи, шерстяные некрашеные чулки и стоптанные башмаки.
— Хорошо-то хорошо, — воскликнула Астхик, голос ее огрубел, — да условий нет тут! Я послала жалобу Ахавни, — засмеялась Астхик, — написала: кто ты там, министр или помощник, пришли хоть книги, тетради, жалованье хоть присылай, а то мы тут зачахли...
— Казна как раз находится в руках Ахавни. Обязательно пришлет, — поручился Гукас, и теперь они оба громко рассмеялись.
Раздались тяжелые шаги. Показались двое мужчин. Первый стряхивал снег с кожуха, на густых бровях и усах поблескивали ледышки.
— С добром приехал, Гукас-джан? — радостно приветствовал он гостя. Все глаза проглядели, ожидая вас. Слава богу, добрался благополучно... Вчера был солнечный день, я подумал: пойдy-ка навещу сироту, посмотрю, как она там... — кивнул он на Астхик. Но налетела туча, все небо заволоклось, повалил снег...
Гукас хорошо знал этого человека. Любопытный он, Ованес Саруханян. Будучи сельским учителем, он долго скитался и все же умудрился сдать экстерном экзамены в Тифлисской учительской семинарии и получил высшее образование. Сейчас он был инспектором у себя в уезде.
Саруханян представил товарища:
— Это наш солдат Мехак. Опять попал в беду, кое-как выкрутился.
Солдат Мехак очень походил на русского, у него было веснушчатое лицо и усы пшеничного цвета. Шинель, накинутая на плечи, вся в заплатах...
— Ну, скажи, какие ты вести привез? — устраиваясь возле Гукаса, спросил Саруханян.
— Вести? — улыбнулся Гукас. — Ну, крещение будешь справлять в Ереване...
— Какое там крещение, нас тут совсем занесло бураном...
Астхик принесла кизяку и засыпала в жестяную печурку. Едкий дым поднимался к потолку, а затем медленно опускался вниз ядовитой копотью.
— Ну, рассказывай, рассказывай, — требовал Саруханян. — Пока ты был в Баку, мы и тебя в Арменком избрали.
Гукас стал рассказывать. В этой тихой лачужке, затерявшейся в снегах, они чувствовали себя участниками великих событий, происходящих на земле.
Дым рассеялся, жестяная печурка накалилась. Гукас рассказал кое-что и о делах «Спартака». Солдат Мехак, молча сидевший, не снимая помятого картуза и шинели, хотя стало довольно тепло, спросил:
— Ты говоришь, что этот «Спартак» в Ереване молодой союз?
— Да, молодежный, — подтвердил Гукас.
— Ну, коли так, этот союз мы основали раньше вас...
— Вы?.. То есть кто?
— Мы — из Гомадзора, Еленовки...
— Когда вы основали?
— Когда?.. Когда вернулись, тогда и основали...
— То есть?
— Когда мы вернулись с германского фронта — в декабре исполнилось два года. В России мы были в Красной гвардии, вернулись в село, собрали молодых и стали Молодой гвардией.
— Сколько вас?
— Двадцать семь, не считая меня; хочешь, всех перечислю.
— Тогда составьте список, отнесите в уезд и действуйте вместе с товарищами из Нового Баязета, — посоветовал Гукас.
— А кто остался, чтобы действовать...
— Куда же они делись?
— Куда делись... Ованес, скажи ему, пусть он узнает, куда делись... — обратился солдат Мехак к Саруханяну и повернулся к Гукасу: — Многих забрали в солдаты, чтоб убрать из села. Двое умерли. Осталось нас человек семь, и мы света божьего не видим. Вот получается, что страна наша армянская, правительство наше — армянское, а мы из чистилища вышли и попали в ад. Правды все равно нет, она у того, кто не работает, а ест. Трудимся, трудимся, в поте лица зарабатываем хлеб, отдаем его собакам, а сами опять на голой земле...
Разволновавшись, Мехак стал рыться во внутреннем кармане шинели, но не нашел того, что искал.
— Послушай, — обратился Саруханян к Астхик, — почему твой жених не явился?
— Не знаю, — смущенно ответила девушка.
Из каморки притащили расшатанный столик на коротких ножках и приставили к столу. Вскоре появился ячменный лаваш, сыр, несколько яиц и кусок мяса. Солдат Мехак вытащил из мешочка несколько круглых деревенских лепешек. Саруханян поставил большую бутыль вина, навалил целую кучу сушеных абрикосов.
— Это из вашего города, — обратился он к Гукасу.
Астхик поставила на край стола зеленый горшок:
— Ованес принес.
Вытащив из горшка большой маринованный огурец, Саруханян похвастался:
— А ну-ка взгляни, Гукас, это посолила мать Агаси. Я собрался в дорогу, она принесла. «Эй, Ованес, возьми, едешь далеко, я не была там, но люди говорят: ни зелени там нет, ни фруктов...»
Гукас заразительно рассмеялся. Саруханян прекрасно передал интонацию матери Агаси.
— Ну, не будем отвлекаться, — взяв на себя обязанность гостеприимного хозяина, Саруханян пригласил всех к столу. — Армянин говорит: «Хлеб на столе, сердце нараспашку». А ну-ка погляжу... чем мы хуже какого-нибудь министра!
Посреди стола стояло блюдо с рассыпчатым картофелем, два стакана, две деревянные ложки, одна вилка и широкий кухонный нож. Перед Гукасом, как перед дорогим гостем, поставили фаянсовую тарелку с отбитыми краями.
— Ну, будем здоровы! — воскликнул Саруханян, счищая шелуху с картофеля. Остальные последовали его примеру.
— Интересно, не наступил еще Новый год? — спросила Астхик.
Часы были только у Гукаса — часы с римским циферблатом, подаренные Агаси.
— Замерзли, — приложив их к уху, сообщил Гукас.
— Наступил Новый год! — воскликнул Саруханян, поставив стаканы перед Гукасом и Астхик.
Гукас отодвинул стакан, Саруханян запротестовал:
— Здесь старший я, и ступа в моей руке, и пестик... Ахчи[60], где тот ваш глиняный кувшинчик? — повернулся он к хозяйке.
Глиняный кувшинчик появился на столе. Саруханян наполнил его вином, передал Мехаку, выложил огурцы из горшка в миску и спросил:
— Никто больше не обижается? — поднялся, держа горшок в руках, и сказал задумчиво: — Соображать надо! Вступаем в Новый год... Царь свергнут. Произошла революция. Народ почуял запах свободы. Э... а после... — Саруханян помолчал какое-то время, вспоминая. — Был у нас в Карсе один учитель — откуда он родом, не помню, — у него было излюбленное выражение: «Вместо соловья спела ворона»... Так оно и получилось у нас. — Замолчал Саруханян, глаза стали строгими, глубже морщины на широком лбу. И вдруг заявил решительно: — Надо опрокинуть этот строй, горе тому, кто называет этот кошмар «строем». Колесо судьбы крутится сейчас для нас! Ручей времени льет воду на нашу мельницу... Ну, товарищи, — заговорил он торжественно, — поздравляю вас с Новым годом, с нашим Новым годом! — и, наклонившись, поцеловал Гукаса в лоб.
— Я тоже хочу поцеловать моего дорогого брата! — крикнула Астхик и обняла Гукаса. Она раскраснелась, заговорила, осмелев: — Любому ученику скажи: иди бросься в Севанское море ради меня — пойдет, бросится! И родители готовы пожертвовать собой ради учителей... Хорошо, хорошо! Пусть хоть весь мир сгорит, дети никогда не забудут нас. Стали мы ходить по домам — сидит голая ребятня. Достали одежонку, одели их и привели в школу. Ованес тоже помог, достали книги, тетради, роздали. И из ничего, на голом месте, создали школу.
— Ребята все из этого села? — поинтересовался Гукас.
— Нет, что ты! Из Золакара, Адямана, Авдалагалу, — Астхик стала перечислять глухие деревушки, раскиданные на северо-восточном берегу Севана. Гукас там ни разу не был, даже не слышал названия...
— Дети ходят за пятнадцать верст, даже в пургу. Вот из Чёла, через него ты ехал. А на ногах хоть бы трехи были! Кто раздобыл кусок войлока и смастерил из него что-то вроде лаптей, другой просто обмотал тряпками. Сама я, крестьянская девушка, не поверила бы, если б кто другой рассказал... А знал бы ты, какие они смышленые. Только очень жалкие, очень, Гукас-джан... Кто только не бьет их по голове! Как увидят папаху, думают, для того она и есть, чтоб по ней ударить покрепче...
Голосистый петушок где-то поблизости пропел свое кукареку. Гукас спорил с Саруханяном:
— Если буду спать в этом кожухе, просплю. А мне нельзя, надо до рассвета двинуться в путь.
— Послушай, парень, доехал до нас цел-невредим, а теперь в пасть волку хочешь попасть? Рассветет — а там мое дело...
Гукас уступил.
Забрезжил первый день 1920 года.
Утром, когда Гукас вышел из убогого домика сельской учительницы, буря уже утихла. Свежевыпавший снег покрыл белым пуховым одеялом низенькие кровли и груды кизяка. Белая равнина, раскинувшаяся до Севанскою озера, ослепительно сверкала. С солнечных берегов озера дул теплый ветер.
— Вот сейчас как раз самое время пуститься в путь, — обрадовался Гукас.
Вскоре он уже шагал по снежному полю. Путь долог, а зимний день короток.
Вот слова показалось окутанное синей мглой озеро. Гукас остановился на минуту, глубоко вдохнул прозрачный воздух, идущий с гор, и снова зашагал.
Глаза его уже привыкли к ослепительной снежной белизне. Неожиданно звон колокольчиков привлек его внимание. Сани догнали его.
— Садись! — крикнул возница Зено, который вечером привез его из Нового Баязета. — Ованес велел отвезти тебя до Дилижана, его слово для меня закон...
Уже был полдень, когда они свернули в лесистую долину Агстева.
— А ну-ка слезай, согреемся, — скомандовал возница, когда они доехали до горного молоканского села. Гукас вслед за ним вошел в корчму на обочине дороги, но в нос ему ударил запах водки, и он тут же вышел обратно.
И вот они снова мчатся по петляющей дороге. Зено высвободил подол бурки.
— Да будь ты собака или волк, натяни на себя, если не хочешь, чтобы одеревенели ноги! — крикнул он пассажиру.
Такого приглашения Гукас в жизни своей не слышал. Водка, наверное, сделала свое дело. Гукас не дотронулся до бурки, Зено сам накинул ее ему на колени и, стегнув лошадей, наклонился к нему:
— Дал я жару твоей Астхик!
Гукас, отпрянув, посмотрел на возницу. Глаза его зло блестели — с таким шутки плохи...
«Это и есть жених Астхик, — догадался Гукас. — Что же натворил этот дикарь?.. Но если ему так не понравилось, что я переночевал у Астхик, почему он взялся довезти меня? Может, что другое у него на уме?.. — И вспомнил: — «Слово Ованеса для меня закон». Ради него везет...»
— А в Дилижане в дом какой учительницы повезти тебя? — спросил Зено. Сверкающие под оледенелыми усами зубы придавали лицу звериный оскал.
— Останови! — закричал Гукас.
Теперь настала очередь возницы удивляться. Что особенного он сказал?
— Останови! Слышишь? — потребовал Гукас. Он хотел уже спрыгнуть, но резкий толчок вышвырнул его из саней. Гукас покатился по склону и упал в сугроб.
Сани съехали с дороги и, ударившись о толстое дерево, перевернулись. Лежавшие там ящики тоже угодили в сугроб.
Гукас поднялся. Правое колено болело, ногу нельзя было выпрямить. Возница нещадно ругался, распрягал коней.
«Ну и жениха выбрала себе Астхик! — думал Гукас, сидя на снежном бугорке и растирая колено. — Только бы не отстать», — забеспокоился он. Из Дилижана ему надо было отправиться в Каракилису и Александрополь и самое позднее через неделю вернуться в Ереван. Лошадей возница распряг, у одной бок был исцарапан, передние ноги в крови.
— Встань и помоги вытащить эту колымагу... — потребовал Зено. — Или ты ничего не умеешь?
Гукас поднялся. Вдвоем они взялись за сани, пытаясь их перевернуть. Неожиданно раздался треск. Новый поток ругательств сорвался с языка возницы.
Гукас посоветовал ему съездить на лошади в Дилижан, привезти мастера.
— Что же мне, товар оставить в поле, да? — заорал Зено. — Коли такие, как ты, будут нас поучать, житья не станет... Покарауль здесь, я скоро вернусь. — Он оседлал здоровую лошадь и помчался вверх, к корчме. Возле нее они видели, когда спускались вниз, порожние сани.
Гукас подошел к ели, обломал зеленые лапы и бросил перед раненой лошадью. Лошадь лишь обнюхала ветки и отошла. Жалкий вид был у нее.
Тихо в лесу. С неба, обложенного тучами, и из бездонных глубин ущелья выползают сумерки. Мороз крепчал с каждой минутой.
Когда показался Зено, было уже совсем темно.
— Они поехали в Чибухлу, часа через полтора будут здесь... Если торопишься, решай сам, — и показал на наган. Это означало: я в безопасности и в тебе больше не нуждаюсь...
Гукас задумался. В поле полтора часа могут длиться до самого утра, а с этим человеком он ни минуты не хотел больше оставаться. Похрамывая, поплелся он в сторону ущелья.
Тропинка просматривалась с трудом. Гукас спускался по петляющей тропе, и ему казалось, что топчется он на месте. Вот внизу, справа, качаются снежные кроны елей. Рокочет речушка. Значит, близко горловина ущелья, и Дилижан недалеко. Вот впереди в кромешной тьме показались и исчезли два слабых огонька... Опять эти мелькающие огоньки. Дом на берегу реки?
В ответ раздался волчий вой... Гукас с детства не выносил его. Случалось, в родной деревне голодные волки в долгие зимние ночи приходили на противоположный берег Зангу, собирались у ивняка и начинали выть. Только страх перед овчарками не давал им переплыть реку. А сейчас — лес, ночь...
«Да, это волк», — Гукас уже не сомневался, хотя вой и прекратился. Он сунул руку под бурку, вытащил кривой огородный нож... Спички тоже на месте, в кармане брюк.
Опять доносится завывание, на сей раз близко. Один или стая?
Мозг лихорадочно заработал. Что делать, если нападут? Взобраться на дерево? Он оглянулся. Вокруг высокие деревья с прямыми стволами, а у него болит колено...
Вблизи посверкивает речушка, Гукас шагает, превозмогая боль, в одной руке держа нож, в другой — коробок спичек.
Опять эти движущиеся огоньки...
Красное пламя вспыхнуло в темноте. Выстрел из ружья сотряс лес. Гукас подался вперед... Волчий вой сверлит ему мозг. Гукас стоит неподвижно.
Boй прекратился. Лес снова замер. Шум речушки становится все громче.
«Надо крикнуть», — промелькнуло в голове Гукаса. Что это? Из-за ближайшего сугроба поднялась какая-то огромная фигура. И, словно исполин из сказки, встал перед ним человек.
— Не узнаешь? Я — Тали-Кьёхва...
Открыв глаза, Гукас не сразу понял, где он, что это за комната с белыми стенами. Когда он чуточку привык к ослепительному свету, осмотрелся вокруг и увидел на низеньком комоде футбольный мяч с насосом. На стене висят две винтовки, боевая и охотничья, а над ними — голова кавказского оленя.
— Ну, хорошо поспал? Не жестко было тебе? — раздалось из полуоткрытых дверей.
Гукас встал, натянул носки, взял брюки — и удивился.
— Мои или не мои?.. Что это, Грикор, как могли мои брюки за ночь прийти в такой порядок?
— Дело мастера боится, — загрохотал все тот же мощный голос, и на пороге появился великан, встретившийся ему в лесу. На нем сейчас одни трусы...
— Ты что, парень, не лето ли принес? — натягивая брюки, сказал Гукас.
Грикор засмеялся:
— А для меня что лето, что зима... Пощупай, — предложил он Гукасу потрогать свои мускулы. — Видишь, сталь, — похвастался он.
Гукас улыбнулся. Круглое лицо Тали-Кьёхвы с крупными чертами очень гармонировало с его мощным станом. Словно каменная статуя, ожив, встала перед ним.
— Пошли мыться, — предложил он Гукасу.
Вышли на балкон, висящий над бездной. Горизонт скрыли снежные горы, леса покрылись густым инеем.
— Какие места, чудо!.. — не мог скрыть своего восхищения Гукас, беря кувшин из рук Грикора.
Он подошел к краю балкона. Внизу рокочет речка, воюя со скалами. На другом берегу стоят здания казарменного типа, на этом берегу — красноватая, прихваченная морозом крапива, высокая, в человеческий рост.
— А я вот тут сплю, нравится тебе? — Под окном на тахте поверх войлока было расстелено тонкое серое одеяло.
— Неужели ты спал под этим одеялом? — недоверчиво спросил Гукас.
— А что же, мало? Мы же не неженки, как ереванские дачники. Мы же горцы, дружим с морозом...
Только Гукас умылся, Грикор принес бритвенные принадлежности и, придвинув табурет, сказал:
— Давай быстрее, товарищ Егише звал.
Гукас взял бритву.
— Острая?
— Разве у сына уста Саака спрашивают такое? — рассердился Грикор и, схватив Гукаса за плечи, усадил его на скамейку, взял бритву.
Какая-то девочка провела Гукаса к товарищу Егише. Здесь его ожидал сюрприз. В комнате он увидел Аршавира. Смотрит на него лукаво. И Шамахян тоже...
— Благодари этого юношу, — серьезно сказал Шамахян, кивнув на Аршавира. — Явился вчера: где Гукас? Мы ему говорим: не появлялся в наших местах. Вечером всех поднял на ноги: мол, что-то случилось с Гукасом, он уже должен быть тут. Вот Грикор и вышел навстречу...
Гукас посмотрел на Аршавира: тот стоял опустив голову, как деревенская невеста.
Шамахян обнял Гукаса за плечи и подвел к письменному столу.
— Посмотри, что принес парень, — и он показал на папку, на обложке которой было отпечатано: «Министерство внутренних дел Армянской республики», а посередине крупными буквами написано: «Дело» и ниже: «Спартак», Союз молодых интернационалистов, 3 мая 1919 года».
Гукас нетерпеливо раскрыл папку. Там лежала бумага, текст, отпечатанный на машинке, был на английском языке. Прочел резолюцию: «Приостановить печатание газеты, взыскать с хозяина типографии штраф в размере 100 тысяч рублей за печатание газеты без разрешения». Гукас узнал витиеватую подпись своего бывшего учителя. Он перевернул страницу. Опять какой-то циркуляр на английском, но уже без резолюции.
— Да, знаю, — сказал Гукас. Он увидел свое имя. Это то предписание британского штаба, которое перевела ему Нуник. — Но мы уничтожили ту бумагу... — удивился он. — Да, здесь фиолетовый шрифт, а там был черный, — значит, это копия...
Потом он обнаружил перечеркнутый список, написанный мелким красивым почерком Агаси. Пятнадцать имен...
— Вот этот список принес беду на наши головы.
Перевернул страницу. Снова бумага на английском и опять резолюция Тюросяна: «Приняты чрезвычайные меры для выявления виновных, доложено в совет министров...»
— Как вы это захватили? — обратился Гукас к Аршавиру.
— Мне передал товарищ Мартик, — сказал Аршавир. Подробностей он не знал.
— Выкрали, — добавил Шамахян. — Предложено доставить в Кавказский комитет. Ты быстрее пролистай, мы уже прочли.
Гукас стал торопливо просматривать довольно объемистое «дело».
— Негодяй, доносчик! — воскликнул он в гневе.
Хикар Хаммалбашян, представив жалобу на «анархию» и действующие в школе «неблагонадежные элементы», упомянул имя сына учителя Гевонда Ханджяна. Вот почему явились тогда рано утром к Агаси...
— Гаюш его припугнула — убежал как трусливый заяц, вот он и мстит, — заявил Аршавир.
Характеристика, данная Гукасу Сантуряном: «Герострат, каких мало», — понравилась ему.
— Хорошо, прекрасно! — воскликнул Шамахян, когда Гукас прочел вслух ответы своих товарищей на допросах в комендатуре.
Были тут и большие выдержки из дневника Забел, это тоже интересно, но вчитываться было некогда.
Кого только не заинтересовало дело «Спартака» — и маузериста Хачо, и хмбапета Зарзанда, и деятеля «Союза дашнакской молодежи» Колика, который донес на Вазгена, — он был их одноклассником в епархиальной и давно таил злобу, и абаранца Картошку-Макича, служившего сейчас помощником начальника тюрьмы. С наслаждением прочел Гукас докладную, нацарапанную Картошкой-Макичем. Оказывается, Агаси и Вазген в знак протеста объявили в тюрьме голодовку, а он ничего не знал об этом...
Шамахян подошел ближе, положил руку на плечо Аршавиру.
— Молодцы, не ударили лицом в грязь, — похвалил он юношу, хотя его имя в документах не упоминалось. — Мы думаем послать Аршавира в Казах, ты не возражаешь? — спросил он Гукаса. — Там он передаст «дело» нашим ребятам и вернется.
Гукас посмотрел на своего юного друга.
— Поеду... — сказал Аршавир коротко.
— Он и тюркский знает, — добавил Гукас.
Аршавир перекинул через плечо старенький хурджин и сейчас был похож на крестьянского паренька, продающего мацони...
Аршавир ушел. Гукас только сейчас осмотрелся внимательно. На этажерке стоял портрет Карла Либкнехта.
— Это откуда? — В Ереване ни у кого не было такой фотографии.
Хозяин дома взял фотографию, перевернул. «Дилижан, средняя школа, учителю Егише Шамахяну, — прочел Гукас. — Поздравляю с Новым годом. Новый год принесет нам новых Либкнехтов. Да здравствует этот Новый год! Твой Артавазд».
На пороге показалась Еразик, остановилась, улыбаясь.
— Знаешь?..
— Кто же не знает Еразик!
— А это Гукас, — сказал Шамахян.
— Знаю, — ответила и девушка.
Гукас крепко пожал ей руку, они и правда хорошо знали друг друга, хотя встретились сейчас впервые. Дружески положив руку на плечо девушке, он спросил:
— Когда вы собираетесь?
— Вечером, у Сержа, он болен...
— Хорошо, — сказал Гукас, и взгляд его снова упал на открытку, которую держал в руке. — «Новый год нам принесет новых Либкнехтов. Да здравствует этот Новый год!» — прочел он еще раз, обращаясь к девушке.
В ущелье рокочет Агстев. Солнце поднялось над горой...
— Я же сказал, пока ты не съешь шашлык из косули, не уйдешь из нашего дома, — обратился Тали-Кьёхва к своему гостю.
Он втащил мангал прямо на балкон, повисший над пропастью. Запах шашлыка разнесся по всей округе. Дверь отворилась, вошла Еразик.
— Ты вовремя явилась, — обрадовался Грикор, раздувая огонь. — Проходите в комнату, сейчас.
— Товарищ Егише сказал: пусть Гукас сразу же садится в машину шофера Нерсо, она стоит у библиотеки...
Грикор оцепенел.
— Это почему же?
— Васо спросил нашего Арсена: «Кто это показался из ваших главарей?» Пошли, — пригласила девушка Гукаса.
Гукас, привыкший к таким словам, протянул руку Грикору.
— А шашлык?! — крикнул тот.
— Как-нибудь в следующий раз, — грустно улыбнулся Гукас. — На железной дороге ребят много, голодным не останусь.
— Минутку... — Грикор ловко снял куски мяса с шампура и, завернув их в лаваш, дал Гукасу.
— Ну, пошли, — торопила Еразик.
Гукас снова протянул руку Грикору и пошел вместе с Еразик к двери. Грикор поспешил за ними.
— Товарищ Егише велел Грикору не показываться с Гукасом на улице...
Грикор покорно повернул назад. Еразик, не выходя на улицу, показала Гукасу грузовую машину. Она видела, как Гукас сел в кабину шофера и машина с грохотом сорвалась с места...
Гукас спешит... Боль в колене стихла. Он торопится. В конце Царской улицы Гукас стукнул железной колотушкой в ворота и отошел. Стоя посередине улицы, он с нетерпением глядел в окно второго этажа. Наконец дверь открылась. Гукас быстро прошел вперед, даже не взглянув на проем в левой стене и на чернеющую под потолком щель. Здесь много потайных ходов...
Пройдя через арку, Гукас вышел во двор. Это был обычный ереванский дворик с плотной низкой оградой. Отсюда при желании можно пройти в соседние дворы, затеряться среди прилепившихся друг к другу домов Конда или выйти к кладбищу, раскинувшемуся на склоне холма. Но у Гукаса не было сейчас такого намерения. Оставив хозяйку у очага, он взбежал по каменным ступенькам и оказался в длинной комнате, окна которой выходили на Царскую улицу и на два переулка, ответвляющихся от нее.
— Что вы тут делаете, ребятки? — Гукас поцеловал маленького мальчика и девочку, играющих в углу. Вытащив из кармана по большому яблоку, он протянул их ребятишкам, потом выглянул в окно. Не заметив ничего подозрительного, он прошел в следующую, более просторную комнату. Дневной свет проникал сюда через окна, выходящие на балкон.
— Здравствуйте, товарищ Мартик.
Товарищ Мартик в эту минуту закрывал в углу комнаты большую крышку погреба. Положив ее так, чтобы нельзя было отличить от пола, он пошел навстречу Гукасу.
— «Гости» приглашены, товарищ Мартик, можно начинать новогоднее пиршество... — сказал Гукас. Настроение у него сейчас было прекрасное.
— Знаю, знаю. Ты молодец, они уже приезжают.
Не обращая внимания на похвалу в свой адрес, Гукас вынул из кармана золотую монету и вместе с пачкой «кавказских бон» положил на стол.
— Что это, парень?
— Товарищ Асканаз дал, я их не потратил.
— А как же ты проделал такой путь?
Гукас только сдержанно улыбнулся.
— Возьми, это твои, — товарищ Мартик вернул ему деньги. — Потратил, не потратил — неважно.
— Деньги не мои, они из партийной кассы, — возразил Гукас.
— Послушай, парень, а я говорю — твои. Возьми, купи себе брюки, смотри, на что твои похожи...
— Не возьму, — возражал Гукас как упрямый мальчишка. Он хмуро посмотрел на только что вошедших товарищей, словно прося у них помощи, и вышел из комнаты.
Мартик, склонив голову, улыбнулся:
— С совестью парень... И хозяин своему слову, сказал «нет» — как отрезал...
Один за другим входили «гости», приехавшие издалека.
Второй день продолжается «новогоднее празднество» в доме на Царской улице.
— Муж мой, кого ни встречал, всех звал, попробуй справиться, — жаловалась молодая хозяйка соседке во дворе у очага.
В то время как женщины беседовали под раскидистым орехом, с которого уже облетели листья, внутри, в большой комнате, вдоль стен расположились «гости». Вместе с местными товарищами здесь находятся Егише Шамахян и Ованес Саруханян, приехавшие в Ереван на время зимних каникул. Сейчас Агаси рассказывает о деятельности «Спартака». Ахавни помогает хозяйке угощать «гостей».
— Прямо здесь, у нас под носом, они основали союз «Хавараван»... — рассказывает Агаси.
— Как же это «Хавар аван»?![61] — спросил всегда задумчивый Сергей Иванович Касьян, ученый-естественник, недавно выпустивший в свет книгу «Где же выход?».
— Нет, не так, — вмешался Гукас. — «Хавараван» означает «Изгоняющий мрак»... — Собравшиеся засмеялись. — Это ведь не шутка, это дело серьезное, — чуть ли не обиделся Гукас. — Это общество основали мои одноклассники, крестьянские парни из села Канакер. Такую библиотеку они собрали у себя в селе, любо глядеть... Начиная от «Аскера»[62], детского журнала, до романов Раффи... И как они ее содержат... Крестьяне помогают, говорят: «наша библиотека». Имеется у них копилка, опускают по двадцать — тридцать копеек, затем вскрывают в присутствии комиссии...
— Представляете, в Гомадзоре тоже!.. — с воодушевлением заговорил Касьян, прерывая Гукаса. — И какое великолепное название: «Молодая гвардия»!.. А это общество, «изгоняющее мрак», — на родине Хачатура Абовяна!.. Подобные начинания займут достойное место в истории армянской общественной мысли. Стремятся рассеять мрак, вековой мрак, кошмаром осевшим в мозгу армянского крестьянина. Они стремятся к свету и солнцу... Именно об этом мы и мечтали. Это было мечтой и Маркса и Энгельса...
— Вот ты, Сергей Иванович, удивляешься, — вступил в разговор Ованес Саруханян, — а я, говоря честно, совершенно не удивляюсь. Если бы вы были близки к армянскому крестьянству, и вас бы это не поразило. Я не хочу сказать, что вы не знаете боль и нужду крестьян, вовсе нет. Но когда живешь среди них, это совсем другое... А ты знаешь, какого мнения о крестьянине наши армянские варжапеты[63], недоучки? — спросил Саруханян и сам ответил: — Как не видать плодов на иве, так и не видать образованного человека из крестьянина», — говорят они. — Саруханян умолк, устремив гневный взгляд в окно, словно оттуда выглядывал один из этих ненавистных варжапетов. — Мне хочется сказать, — продолжал он, — что армянский крестьянин издавна стремится к свету. Вы только подумайте, в нашем селе Цахкунк по соседству с Гомадзором, в тысяча девятьсот тринадцатом году был основан «Союз молодых». Целью его было всячески способствовать прогрессу. Я не скажу, что они перевернули мир, нет. Но действовали по своему разумению, кое-что им удавалось все-таки делать... Одним словом, жажда учиться безгранична у армянского крестьянина. А какие ребята сейчас в наших краях... Глаза — как светильники... Откуда в глухих местах такая острая мысль, от кого эти чертенята унаследовали ее, не пойму. — Саруханян помолчал немного. — Целина, плодородная целина перед нами, пышная жатва взойдет на этих полях. И наши спартаковцы — сеятели. Способные ребята, преданные, энергичные. Говорят — цену золота знает золотарь. Лучшего золотаря, чем я, вряд ли сыскать, всю жизнь я провел среди юношества. От всей души говорю вам — золотые ребята наши спартаковцы... Но я хочу сказать и другое. Золото должно находиться в умелых руках. Возьми ребят нашего уезда. Главным врагом сегодня они считают безграмотность, воюют с ней. Я их похвалил, стремления у них благородные. Но, как вы понимаете, в настоящее время одной войной с безграмотностью не насытишь голодных, не свергнешь режим маузера. Мы с Гукасом солидарны в этом: надо встать на защиту материальных интересов рабочих и крестьян, бороться за насущный хлеб. Надо объяснять, что единственный путь — это единение с Россией, с Советской Россией, другого пути нет... И вот задача «Спартака» — взять эту установку на вооружение... — Саруханян резко поднялся. — В народе говорят: «Много знаешь — мало говори», а у меня сегодня вышло наоборот.
Едва за ним закрылась дверь, появился Амаяк Варданян. Он обратился к мужчине с бронзовым лицом, молча сидевшему во главе стола:
— Товарищ Дануш, сегодня передавала Москва, парням из радиодивизиона удалось записать.
Амаяк передал листочки товарищу Данушу, тот Аллавердяну, сидевшему рядом с ним.
— Прочти-ка, посмотрим...
Это было воззвание Армянского комиссариата в Москве[64] к беженцам из Западной Армении, проживающим в России. Степан стал читать:
— «В то время, когда царское правительство и европейские империалисты тайно разделили между собой Армянское плоскогорье, Советская Россия сейчас же после Октябрьской революции провозгласила перед всем миром независимость Армении»[65].
Аллавердян поднялся, голос его звучал торжественно:
— «Весною 1918 года Советская Россия предоставила армянам, отправляющимся из России на родину воевать против турецких захватчиков, вооружение и боеприпасы на сотни миллионов рублей.
....В настоящее время правительство Армении и европейские империалисты препятствуют вашей репатриации. В Черном море обстреливают и возвращают обратно пароходы с армянскими беженцами, боясь, что они принесут в Армению светлые идеи коммунизма.
...революционные волны, вздымающиеся в России, распространяются все шире. Запад и Восток соединяются в пламени революционного пожара, и недалек тот день, когда солнце коммунизма зажжется над многострадальным и обескровленным народом Армении...»
Ованес Саруханян появился на пороге, крикнул:
— Идемте, червячок гложет наши животы!
Товарищи с удивлением посмотрели на него, но не заставили повторять приглашение. Все были голодны.
Собрались за столом, накрытым в проходной комнате. Товарищ Мартик резал колбасу, которую достал для сегодняшнего праздника у своего друга — военного. Хотя стояла зима, но на столе была свежая зелень. Был и традиционный плов с рыбой. Хлеба не хватало, масло Саруханян привез из села. Рыбу раздобыл Гукас через знакомого шофера, ездившего на Аракс. И только вина было вдоволь, даже сейчас его было полно в Ереване.
...Гости ушли, хозяйка уже убрала посуду и укладывала детей, когда постучали в дверь. Она выглянула в окно, но на дворе было темно. Различить, кто стучит, трудно, — в этой части города давно уже нет фонарей. Младший брат хозяина пошел открывать дверь, но поздно: по темному коридору пробирались четверо.
— Это дом Месропа Тер-Газарянца? — спросил мужчина в черкеске и, не дожидаясь ответа, поднялся по ступенькам.
Ворвавшись, незваные гости стали разглядывать находящихся в комнате. За столом сидел хозяин дома, рядом с ним — военный в форме офицера старой русской армии и еще какой-то черноусый юноша, очень похожий на них. Это — трое братьев, сыновья Месропа Тер-Газарянца. Хозяйка успокаивала плачущих ребятишек.
Мужчина в черкеске толкнул ногой дверь и вошел в соседнюю комнату. Один из его спутников шарил на балконе, другой последовал за своим шефом.
Немного погодя глухо брякнула бронзовая колотушка на уличной калитке. От кованых сапог незваных гостей остались на блестящем полу следы.