1

Был холодный осенний вечер, когда Гукас приехал в Ереван. Верго обрадовала брата — Нуник выпустили из комендатуры.

...Вместо Нуник дверь открыла Гаюш... Пока Гукас и Нуник говорили, Гаюш перелистывала книгу, принесенную Гукасом.

— Интересная! — воскликнула она.

— Нравится тебе? — обрадовался Гукас. — Наша Оля знала ее наизусть.

Вошла Ахавни.

встретила ее Гаюш стихами.

— Ахавни, и тебе понравится эта книга, — сказала она, протягивая ей «Двенадцать» Александра Блока. — Гукас привез, только не мне и не тебе, а Нуник...

Гаюш собиралась продолжать чтение, но вошла Забел и тут же обратилась к Гукасу:

— Хорошо, что ты приехал, а то не знаю, что он хочет от меня.

— Кто?

— Этот Амаяк.

— Амаяк? — Девушки с недоумением глядели на Забел. Они и прежде уважали этого образованного гимназиста, а когда сидели в арестантской, он совсем покорил их своим мужеством и самоотверженностью.

— На, почитай! Ученический комитет выпустил первый номер, — Забел показала небольшую по формату газету, отпечатанную на грубой, шершавой бумаге.

Она обратила внимание Гукаса на статью, обведенную синим карандашом. Гукас вместе с Ахавни прочел первые строчки. Почему Амаяк недоволен? Должен радоваться...

— Давай я прочту, — попросила Забел.

Гукас передал ей газету. Забел написала о школьной жизни. Неожиданной в этой статье была ее насмешка над учениками, занимающими четкую позицию в политической борьбе... Это явление она называла «болезнью незрелых людей». Вывод крайне удивил всех.

— «Внутренняя борьба лишает учащихся возможности свободного мышления, обрекает их на застой, — с воодушевлением читала Забел. — Нездоровая партийная атмосфера лишает учащихся научного отношения к жизни... Пусть ученичество будет беспартийной массой...»

Закончив, Забел бросила самодовольный взгляд на слушателей. Гукас смотрел на нее так, будто видел впервые.

— Пристал ко мне Амаяк: плохо написала, говорит, — снова пожаловалась она.

— Так, стало быть, нам надо распускать «Спартак»? — спросил Гукас.

— Почему же?

— Разве ты не пишешь, что борьба обрекает учащихся на застой, что не нужны группировки?

— Я разве так пишу? — растерялась Забел. Ее узенькие плечики дрогнули.

— А как же? — Гукас взял газету, прочел несколько строк.

— Значит, я нечетко выразила свою мысль. Я не против «Спартака»!

— Что значит «я не против»?.. — вмешалась Ахавни сердито. — Так говоришь, словно ты не член нашего союза.

Забел объяснила, что значительная часть учащихся идет за Сантуряном, — и разве не было бы лучше, если бы они остались вне партийной борьбы, чем были под его влиянием...

— Вот что я хотела сказать... Даже не хотели печатать: мол, это большевистское воззвание, требовали, чтобы не упоминала русскую революцию. А теперь получается, что я плохо поступила?..

— Надо было прочесть кому-нибудь! Ведь то и дело приходишь к нам, чтобы выбрать воротник для блузки... — упрекнула подругу Нуник.

— Я прочла господину Рушаняну, он сказал, что написано хорошо.

Ахавни засмеялась:

— Господин Рушанян прекрасный человек, но придерживается старых взглядов.

— Он живет рядом с нами, — оправдывалась Забел.

— Послушай, офис американцев тоже рядом с вашим домом, — пошла бы еще к мистеру Хаскелю попросить совета, — усмехнулась Нуник.

— Мистер Хаскель не здесь, а в Баку, — вмешалась Гаюш, — мадам Хаскель больше не приходит играть в теннис...

— Он не в Баку, уже перекочевал в Тифлис, а оттуда в Константинополь, — сообщил Гукас.

— Ничего, зато прибыл помощник генерала Харборда, он примет Забел, — все подшучивала над ней Гаюш.

Зеленые глаза Забел сверкнули, как у кошки.

— Ты лучше пойди станцуй с Павликом вальс... и пей вино. Какое тебе дело до других.

Гукас взглянул на Гаюш.

— Почему ты говоришь об этом? — упрекнула подругу Нуник. — Гаюш и сама жалеет.

— И вовсе не жалею, — глухо откликнулась Гаюш, — вовсе не жалею. — Она подняла затуманившиеся глаза, заговорила незнакомым, отчужденным тоном: — Было грустно, меня пригласили танцевать, я и пошла, теперь что — биться головой об стенку?

— Разве этой весной я не предупреждала тебя, что Павлик хлюст? — крикнула Забел.

— Хлюст, — усмехнулась Гаюш. — Сама ты хлюст. Откуда только взяла такое слово...

— Почему она меня оскорбляет? — Забел призвала Гукаса на помощь. — Сама черт знает что делала с Павликом и еще смеется над нами.

Гукас растерянно смотрел на них.

Гаюш, выйдя из себя, накинулась на Забел, схватила ее двумя руками и стала трясти за плечи, приперев к стене:

— Молчи! С виду монашка, а внутри — сатана!

Гукас разнял их.

— Спартаковки, а сцепились как драчливые петухи... И не стыдно?

Гаюш, не говоря ни слова, ушла. Тревожный взгляд зеленых глаз Забел блуждал по комнате.

Никто не смотрел на нее.

— А что мне теперь делать? — спросила она. — Я напишу другую статью, дам прочесть Арменаку и Агаси и после этого помещу в газете.

— Не стоит. Вместо того чтобы поправить бровь, выколешь глаз, — рассердился Гукас. — Как следует подумай и определи, что ты хочешь.

— Хорошо, подумаю, — согласилась Забел. — Ну, я пошла...

— Я хочу тебе сказать, что Гаюш лучше тебя, намного лучше... Тебя снедает зависть, вот и занимаешься всякими пересудами...

Ахавни, обняв Нуник за плечи, отвела ее в сторону. Забел стояла с опущенной головой. Потом на ощупь открыла дверь...

2

Была уже поздняя ночь, когда Гукас, проводив девушек, явился к Вазгену, в его маленькую комнату возле почты. Аршавир поехал в село, Вазген был один.

— Ух ты!.. — вскочив, воскликнул он спросонья.

Три месяца они не виделись. Чего только не произошло за это время... Гукас сел на тахту и стал расспрашивать Вазгена. Узнал, что у Гаюш дела идут неважно. Евгения Минаевна даже слышать не хочет о том, чтобы принять Гаюш обратно в прогимназию, Забел же восстановили. Чего только не наговорила Гаюш инспектрисе... И сейчас не учится, ничем не занимается.

Агаси родился под счастливой звездой: он не только вернулся в школу, но даже нашел работу и помогает своей многочисленной семье... Амаяк и Миша тоже восстановлены. Амаяк первый ученик в классе, единственный, кто имеет пятерку по латыни. Его товарищ Миша умеет играть на семи-восьми инструментах, он создал в школе духовой оркестр. И потому его очень ценят в гимназии...

— А как твои дела? — поинтересовался Гукас.

— Не волнуйся, из-за наборщиков сейчас стреляются, — похвастался Вазген, — я снова в типографии Ханбегяна.

С теплотой отозвался Вазген об Ахавни. Гукасу это было приятно. Когда ребята были брошены в тюрьму, Ахавни вместе с новыми товарищами, высоко держала факел, зажженный «Спартаком».

Затем стал рассказывать Гукас, и Вазген засыпал его вопросами. Вазген в юности провел четыре года на бакинских промыслах, и этот город очень интересовал его.

Гукас так и не пошел домой в эту ночь. Когда забрезжило утро, он встал и направился к театру Джанполадовых.

Здание театра сейчас было занято под больницу. Степан Аллавердян, разъезжая по селам, схватил сыпняк и теперь лежал здесь. И хотя сыпной тиф болезнь очень заразная, Гукас беспрепятственно прошел в палату.

— Слава аллаху, наконец дезертир вернулся! — засмеялся Степан.

Гукас стал оправдываться: ему самому пришлось хлебнуть тифозного счастьишка...

— А это мой родной брат, — представил Аллавердян соседа по койке.

Гукас внимательно посмотрел на парня, лицо его было знакомым...

— Тико? — спросил он с сомнением.

Да, это был первый водонос в Ереване... Потом он исчез куда-то, оставив на память о себе сочиненную им же самим мелодию.

— Знаешь, какая это личность? — восхищался Степан юношей, имевшим сейчас весьма плачевный вид. — Если бы ты знал его историю — настоящий рыцарский роман. Он явился сюда с Сасунского нагорья, потеряв по дороге родителей. Затем из Еревана добрался до России, дошел до Петрограда. Он участник двух революций, не шути... Царя он свергал, буржуазию также, — разговорился Степан, — потом дрался с белыми генералами. — Степан подмигнул съежившемуся на койке юноше: мол, верно я говорю? — Орджоникидзе лично знает его, Серго Орджоникидзе, он был радистом у него в штабе. В Пятигорске, кажется?

— Во Владикавказе, — поправил Тико.

— Да, Владикавказе... Потом он попал в плен к белым и сбежал... знаешь, как?.. — Степан повернулся к юноше. — Из уборной! Ха-ха-ха! — засмеялся он. — Убежал в эти края, пересек Военно-Осетинскую дорогу, был в моем родном Кутаиси и через Тифлис добрался до Армении... И после всего этого какой-то несчастный микроб свалил его... Но парень этот под счастливой звездой родился, — сказал Степан, переводя дыхание. — Вот на этой посте ли, на которой я лежу, за неделю до моего прихода один за другим отдали концы семь человек. А он ждал меня, и мы подружились. Потому что у нас с ним один счет к миру, понимаешь... А для тебя это — готовый спартаковец...

Гукас посмотрел на Тико, тот тихо улыбался.

— Мы сейчас комсомольцы, члены Коммунистического союза молодежи, — уточнил Гукас.

— А я кто? РКСМ, — произнес Тико раздельно.

— Вот и вы соединились, — обрадовался Степан. — Подумайте, на какую работу его определить, он радист, это не шутка, редкая специальность...

— Подумаем, — пообещал Гукас и взглянул на Степана. Его бледное лицо было взволнованно. Гукас вспомнил, как однажды он хвастался, что никогда еще не болел, если не считать испанки, полученной в Метехской тюрьме. В самом деле, у него было атлетическое телосложение, и сыпняк, видно, протекал у него легче, чем у других.

Удовлетворив в какой-то степени любопытство Степана, Гукас поднялся. Но в тот же день он явился сюда вторично. Войдя в палату, поставил на пол корзину с великолепным виноградом — кишмишом, проделавшим двадцатикилометровый путь: эчмиадзинские друзья передали его для больного...

У Гукаса от усталости горели пятки, но он все же решил пойти к Агаси: там должны собраться товарищи, и ему надо было отчитаться о своей поездке.

3

Вазген никогда еще не был так доволен своей работой, как сейчас... Господин Матевос был человек открытый, с самого утра все его мысли были сосредоточены на вине и шашлыке, и, не будь этой маленькой типографии, он, видимо, никогда бы не вылезал из сада Сардара, где проводил время с Карапетом Африковым... Сейчас, когда в Ереване днем с огнем не сыщешь хорошего наборщика, Вазген был настоящей находкой для владельца типографии. Аккуратный, сноровистый, он принимал и вручал заказы, а иногда и доставал выгодные заказы для своего хозяина... Еще весной, через своих друзей-метранпажей, он раздобыл из других типографий несколько видов шрифта, и типография господина Матевоса благодаря этому прославилась на весь город. Даже министерства предпочитали государственным типографиям развалюху Матевоса Ханбегяна, как он сам называл свое неказистое предприятие. И Вазген хозяйничал здесь...

Однажды он сложил в брезентовую сумку несколько пачек только что отпечатанных ордеров и пропусков и, тщательно вымыв руки, предупредил товарищей, что направляется в министерство внутренних дел.

— Явился, душечка, — по-приятельски приветствовала его секретарша, протянув ему пухленькую ручку.

Эта представительная дама была землячкой Вазгена и, хотя получила хорошее образование в Тифлисе, любила говорить с ним на родном карабахском диалекте.

И для Вазгена не было большего удовольствия, чем переброситься парой фраз на этом диалекте. Он словно утолял таким образом тоску по пышным лугам и журчащим ручьям редкого нагорья, вспоминавшимся как пленительная сказка ярких детских лет.

Вазген сел на предложенный ему мягкий стул и стал вытаскивать ордера из сумки. В это время внимание его привлекла папка, лежащая на столе, на которой крупными буквами было выведено: «Спартак».

Вазген пересчитывал и складывал на стол бланки, а сам не мог отвести глаз от папки... «Дело Союза молодых интернационалистов «Спартак». Кто знает, что там находится, как бы прочесть, мучительно размышлял он.

Женщина встала, взяла со стола бланки, папку и положила все это в шкаф.

Потом уселась на место и только собралась расписаться в книжечке о принятых бланках, как раздалось сердитое бренчание электрического звонка. Удостоив приятеля-наборщика любезной улыбкой, она дата ему жестом понять, чтоб подождал ее, пока вернется, и поспешно прошла в кабинет.

Когда она переступила порог, Вазген вскочил, кинулся к шкафу, открыл его и выхватил оттуда «дело «Спартака». Спрятал его в свою брезентовую сумку и, поставив ее на прежнее место, возле стула на полу, уселся как ни в чем не бывало на стул.

Вазген был здоровым парнем, но сейчас у него чуть не разорвалось сердце.

К приходу секретарши он уже полностью овладел собой — сидел и спокойно просматривал газету, затем завел с ней приятную беседу, рассказывая о своем паломничестве в храм Дизапайт, которое совершил в детстве.

Потом он с удовольствием выпил стакан чаю, предложенный секретаршей, и с сожалением произнес:

— Наш господин Матевос в Сардарском саду, типография осталась без присмотра, надо идти, — и, взяв сумку, направился к выходу.

— Почаще приходи... — услышал он на прощание.

Дойдя до ступенек, Вазген оглянулся: никогда еще в своей жизни он не подводил людей... Растерянный стоял он возле лестничной клетки... И тут перед глазами возникла картина: Агаси, которого заперли в одиночную камеру, его крик... Колебания оставили Вазгена, и он вскоре уже смешался с толпой, заполнившей Кантар.

Вазген передал «дело «Спартака» друзьям и только после этого направился в типографию. Господина Матевоса в самом деле не было, и вряд ли он явится сегодня. Вазген прошел на свое место перед кассой.

— Дружок, не тужи... — задумчиво ответил он на вопросительный взгляд Аршавира: что случилось?

Никто не показался до конца работы в типографии.

Закрыв ее, Вазген поспешил к друзьям. Там сидели двое.

— Мы думаем отвезти твой драгоценный трофей в Кавказский комитет... — обратился к Вазгену один из них, мужчина лет сорока, очень хваткий, быстрый, глаза его сверкали из-под пенсне. — На кого, как ты думаешь, возложить эту обязанность? — обратился он к Вазгену.

— Я повезу сам, — ответил Вазген.

Подпольщик в пенсне вопросительно взглянул на товарища.

— Ты сделал свое дело, тебе лучше покинуть город, уехать куда-нибудь, в Баку например... — сказал сидящий за столом товарищ Мартик.

— А кто еще есть?..

— Аршавир, головой ручаюсь за него, — заявил Вазген и тут же начал перечислять его достоинства. И бесстрашен он, и ловок, умеет находить общий язык и с крестьянами и с городскими, грамотный парень, окончил пять классов гимназии, неприхотлив в быту...

— Жаль, Гукас уехал утром, это дело как раз по нему, — задумчиво сказал товарищ Мартик.

— И Аршавир из того же теста! — настаивал Вазген, и на этом вопрос был исчерпан.

...Вазген в синей сатиновой блузе, надвинув шапку на лоб, быстро шагает по окутанным туманом улицам Еревана. Отправив своего ученика «по делу», он взял у знакомого телеграфиста «что ему было нужно» и отправился к своему хозяину. Господин Матевос укладывался спать, когда метранпаж явился к нему... Прочитав телеграмму, что в далеком карабахском селе тяжело заболела сестра Вазгена, он повздыхал малость, вытащил из кошелька два золотых и вручил ему:

— Это тебе на дорогу...

Через полтора часа Вазген был на железнодорожной станции, с пропуском министерства внутренних дел в руке. Жаль, что, доехав до станции Евлах, он не сойдет с поезда. Карабахское нагорье останется по правую сторону, а Вазген будет продолжать путь до Баку, в город черного золота...

4

Как стремительный соколиный полет мчались дни. Гукас давно уже дома, но, занятый неотложными делами, так и не смог до сих пор спокойно побеседовать с Нуник, а когда лежал больной в Баку, ему казалось, что, как только они будут вместе, он ни единого шага не сделает без нее. Правда, куда бы ни шел в эти дни Гукас, он чувствовал на себе пристальный взгляд Нуник, слышал ее заразительный смех, биение ее сердца, ощущал в своей ладони тепло ее руки. Где бы он ни был — на дорогах ли, утопающих в грязи, или в тесных крестьянских избушках, — повсюду вставала перед ним Нуник; она радовалась и веселилась, печалилась и горевала вместе с ним. Гукас не успел рассказать ей о самом главном, а им уже снова надо было расстаться... Товарищи из Арменкома[59] поручили ему важное дело.

Гукас уехал. Нуник дома, во дворе, перед очагом.

Гукас только что уехал, а Нуник уже кажется, что с ним что-то случилось, — может, влез в драку, может, заболел...

Нуник знает: она незаменима для Гукаса, как и он для нее. Знает это Нуник, но каждый раз, ложась в постель, она предается мечтам, хочет представить, как это будет, когда они наконец будут вместе, — и не может. Иногда ей вдруг кажется, что она не любит Гукаса... и тогда она вздрагивает, пугается...

Нуник в тревожном ожидании... Никогда еще не было у нее такого чувства. Даже сейчас, перед закопченным очагом в холодной кухне, Нуник вновь переживает прощание с Гукасом у него в комнате, и мягкий туман опускается на ее душу, и какая-то тревога подкрадывается к сердцу... В ту минуту взгляд Нуник упал на фотографию, висевшую над тахтой. Гукас не скрыл от Нуник, вернувшись из Баку, сам показал ей эту карточку. Нуник сразу почувствовала, что эта девушка особенная. Ни у кого Нуник не видела таких умных, проницательных глаз, таких милых пухлых губ, таких роскошных волос, волнами падающих на плечи. И с какой теплотой Гукас произносил ее имя: «Наша Оля» — и рассказывал о ней: «Наша Оля должна была уехать, прорвать деникинский фронт...»

Нуник чувствует, какая в этой девушке сила, какая страсть, размах. А она слаба перед ней. Что она?.. Что она сделала в жизни? Нуник преклоняется перед Олей и любит ее... Да, любит! Как можно не любить девушку, к которой душою привязан Гукас... Гукас и сам парень мужественный, волевой, они очень подходят друг другу... Конечно, и Нуник хочется быть такой же сильной, мужественной, как они... Но разве плохо быть такой, какая она есть? Чем плохо? Гукас и ее любит, ни секунды она в этом не сомневалась. Да, но почему в ее сердце проникает какая-то тревога, тело охватывает дрожь? Что это? Неужели то самое, что люди называют ревностью? Нуник не знает. Чего хочет от нее эта незваная печаль? Чем виновата Оля? Она ничего и не знает о Нуник. Нуник сама придумывает все это. Оля тут ни при чем. Да, ни одна фотография так не запечатлелась в ее памяти. Заколотилось сердце Нуник. «Я люблю, очень люблю Гукаса». Нет ее, Нуник, без Гукаса... Нет, и все... Совсем иной была бы она без Гукаса... бескрылой. Нуник так счастлива, что она близкий друг Гукаса, любимая его девушка... А Гукас — настоящий, он верный, твердый, как обожженный кирпич, нет, как базальтовая скала, его никто не может сломить, затопить, он крепко стоит на земле, как и Оля... Опять Оля... При чем тут Оля? Что ей делать?.. Еще месяц назад Нуник ничего не знала об Оле, а сейчас знает: Оля неразлучна с Гукасом. Где сейчас Гукас, где Оля? Они оба в пути, отвечает сама себе Нуник. А она дома, перед очагом... Далекие, снежные тропы, полные опасностей, лежат перед ними и объединяют их...

Нуник наклонилась над очагом поворошить сырые поленья. Едкий дым защипал глаза.

Подошла мать и прервала думы Нуник:

— Зачем ты разожгла очаг?

Нуник не ответила.

— Ты что, опять хочешь навлечь беду на наши головы? — глядя на котел, развела руками тикин Сатеник. — С таким трудом вызволила тогда, неужели это тебе не послужило уроком?

Она была уверена, что беседа с Шахпароняном и заступничество того прапорщика помогли освободить Нуник и ее подруг.

Нуник вытащила из ниши мешочек с крахмалом.

— Дочь моя, брось упрямиться! Вы заварили это дело в городе — и чего добились, какая для вас польза? Лишилась и службы и сейчас мучаешься... Разве это должно было выпасть на долю дочери Гарсевана?..

— Мама, не надо... — протирая глаза, застонала Нуник.

Тикин Сатеник повысила голос:

— Себя не жалеешь, пожалела бы меня...

— Мама, что же, по-твоему, я из другою теста сделала или моя кровь краснее, чем у других?

Нуник уже не слушала жалобы матери, продолжала заниматься своим делом. Но, видя, что та никак не может успокоиться, сказала:

— Мама, если ты не хочешь, чтобы я варила клей у нас дома, я пойду в другое место...

Помолчали какое-то время. В очаге трещали дрова, и на серой стене запрыгали красные отсветы...

— Нуник! — позвали с веранды.

— Посмотри, кто там, — прервала молчание мать. — Пойди, я послежу. Поднимись наверх, озябнешь, на тебе же ничего лет...

Нуник обрадовалась, что мать смягчилась.

Оказывается, явился работник министерства внутренних дел, посланный господином Тюросяном.

— Что у него за дело ко мне? — встревожилась Нуник, но, тут же овладев собой, пошла надевать пальто.

5

С кислым лицом встретил Сократ Тюросян свою бывшую служащую.

— Барышня Нунэ, будьте любезны, помогите нам... Нужен один документ, вам, должно быть, известно, где он.

— Какой документ?

— Полученное из британской миссии... предписание, ну, предостережение...

Нуник пожала плечами:

— Я не знаю, не помню...

— Ага... не помните... — Тюросян повысил голос: — А куда вы дели пропуска, пограничные пропуска? Это тоже не помните? Сто штук, целую пачку?..

Сердце Нуник забилось. Эти пропуска понадобились Гукасу... Она стояла настороженная.

— Пропуска были на месте, господин Тюросян, — ответила Нуник. — Все бумаги были разложены по...

В проеме двери Нуник увидела Хикара Хаммалбашяна с какой-то полной женщиной...

— Безобразие! — крякнул он с порога и, кряхтя, зашагал по блестящему паркету приемной.

— Господин Тюросян, — обратилась женщина к помощнику министра. — Это «дело» еще месяц назад было на месте...

Нуник напрягла слух. Интересно, какое «дело»...

Господин Хикар с досадой покачал плоской головой.

— Не понимаю!.. — возмутился Тюросян. — Это же не иголка, не могло исчезнуть.

— Что же случилось? — заговорила женщина... — В чьих руках оно не было... Кто только его не брал по вашему распоряжению... Уполномоченный премьер-министра, его личная секретарша, представитель господина Хаскеля, служащие британской миссии, господин Амазасп, военный министр Дро, прокурор Варткес Агаронян... Кто-нибудь из них, вероятно, позабыл вернуть.

— Позабыли? Помилуй господь, — Хикар Хаммалбашян вперил богобоязненный взгляд в лепной потолок.

— Как так? — упрекнул Тюросян секретаршу. — А вы почему не проследили?

«Сейчас обязательно скажет: за что вы получаете министерский паек?» — подумала Нуник. Но Тюросян не сказал этого, а распорядился строго:

— Я ничего не знаю. Это «дело» отдано вам на хранение, будьте столь любезны, разыщите его, — твердил Тюросян. — Барышня Нунэ вам поможет... И смотрите, не затеряйте еще чего-нибудь...

Нуник вышла с полной женщиной.

— Настоящее столпотворение! Собака не узнает хозяина! — трагически произнес господин Хикар, садясь. — В министерство даже отсутствует штатное расписание. И это называется государственность? От имени Бюро партии я обследовал министерство попечения, — сообщил он, — жалкая картина. Поголовное взяточничество... И кто это обнаружил? Большевики, господин Аллавердян и какой-то русский, Панфилов... И взяли на вооружение. Прискорбно! Хотя и в вашем департаменте далеко до совершенства. Есть возмутительные факты, равносильные преступлению. — Господин Хикар надел очки на мясистый нос, придвинул к себе небольшой листочек, исписанный мелким, четким почерком. — Тайная переписка ни для кого не является секретом, зашифрованные телеграммы распечатываются тут же, в вестибюле департамента, «ключ» тоже здесь... Даже книга секретных ассигнований валяется в незакрытом помещении. Чего только нет в этой книге, господи! Пятьдесят тысяч рублей заплачено Ахмету-ага, сто тысяч рублей — Киракосу Мартиросяну за меры против большевиков. В этой же книге записаны поступления в столько-то тысяч рублей от продажи патронов, и столько-то тысяч отпущено Каро Сасуни. Непредвиденных расходов около двенадцати миллионов. Представляете?! По этой же статье проходят все осведомители.

Господин Хикар, отодвинув листок, воскликнул в сердцах:

— Хаос!.. Я уже перестал записывать, не было сил... Докладная моя готова, но... — его желтоватые глаза загадочно заблестели, все ж таки мы с вами были коллегами, вместе трудились на ниве просвещения, хотя нам и приходилось заниматься кое-какими низкопробными делами.

— Верно... — отозвался Тюросян.

— Почему я махнул рукой на все это? Если хочешь знать правду, то... — Он замешкался. — Если хочешь знать правду: «Кривая борозда от большого быка». У русских тоже есть подобная пословица, возможно, ты слыхал ее: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лошадь».

В глазах Тюросяна засверкал насмешливый огонек.

— Это вовсе не пословица, а стихотворение, и совсем не «лошадь»... «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань!»

— Лань? — в недоумении переспросил господин Хикар. — А что это?

— Лань — это газель, — пояснил Тюросян.

Смущенный господин Хаммалбашян стал оправдываться:

— Господин Барсам так говорил... он ведь из России.

— Господин Барсам? Избави нас бог от таких знатоков русского языка, как господин Барсам, — вспомнив коллегу по школе, проговорил Тюросян. Затем, взглянув на часы, спросил серьезно: — А что вы имели в виду, сказав: «Кривая борозда от большого быка»?

— Да, да... — Господин Хикар пояснил: — Да, как покончить с неразберихой, когда в одном и том же министерстве два столпа не только не созвучны по характеру, но, напротив, противоположны и даже враждебны друг другу, — это лошадь и корова, запряженные в одну телегу. И вы хотите, чтобы эта упряжка двигалась без срывов, без тряски... — Воодушевившись своим собственным красноречием, Хаммалбашян продолжал: — Такое не допускает жизнь! Это ненатурально, — произнес он на французский манер, видимо желая компенсировать оплошность... И наконец пояснил: — Министр — деятель вулканического склада, а его помощник — педагог и, будучи таковым, сторонник спокойных, мягких действий... нептуновского склада...

Господин Хикар намекал Тюросяну, что человеком «нептуновского склада» является именно он. Задумчивые глаза Тюросяна вопрошали: «Братец, что тебе надо?» И вдруг, оживившись, он выпрямился в кресле.

— Все это не так уж существенно. Ваши представления несколько превратны... Наш «вулканический» министр, — он улыбнулся, — в последнее время совершенно не вмешивается в дела департамента. Ему будет поручено другое министерство. Мне же велено разработать законопроект реорганизации департамента, да, да, департамента внутренних дел. В связи с этим я и попросил создать вашу подкомиссию в качество вспомогательного органа.

— Да, — согласился господин Хикар.

— Если вам интересно, — Тюросян перешел на официальный тон, — могу вам сообщить кое-какие свои соображения.

— Будьте добры...

— Во-первых, нет самого главного, нет сознания того, что министерство внутренних дел является столпом государственной власти и на него должны опираться все прочие министерства.

— Сейчас отмечу, — прервал его господин Хикар, вынимая блокнот.

— Во-вторых, нет свода законов, законов как таковых. В силе еще старый царский кодекс с дополнениями и примечаниями по Кавказу и Армении, — это мешанина противоречивых, взаимоисключающих формулировок, чистая несуразица. Народ лишен всех прав и не может выбраться из этой пучины.

Господин Хикар, одобрительно кивая, быстро записывал.

— Третье. Могу засвидетельствовать, мы сами способствовали беззаконию, вооружив толпу праздношатающихся людей, людей без определенных занятий, которые сейчас диктуют свою разбойничью волю...

Господин Хикар перестал записывать. У него отвисла челюсть, и непонятно было, слушает он или дремлет.

— Что важно, — подчеркнул Тюросян, — честному заработку предпочитают разбой. Вооруженные банды занялись набегами и грабежом, это уже не считается преступлением.

Господин Хикар вытаращил глаза: и об этих порядках, установленных правящей партией, спокойно говорит не кто иной, как человек, который является также председателем «парламентской фракции» этой партии.

— Что делать? Никто не может сказать... — признался Тюросян. — Осенью на бульваре произошла вооруженная стычка между игдирцами и ереванцами. В результате — десятки жертв, все попытки обуздать разбушевавшихся оказались напрасными... Добраться из Еревана в Эчмиадзин стало не просто... Вчера, в пять часов вечера, на Астафяне напали на мою служанку. Вот какова картина... Подумайте и вы в вашей подкомиссии, поищите выход — может, найдете какое-нибудь мудрое решение...

— Да, об этом надо подумать, — согласился Хаммалбашян.

Вошла секретарша.

— Господин Тюросян, все обыскали, «дела» нет.

— Сами будете отвечать перед премьером. Хорошо, что он вас рекомендовал...

— Ладно, пойду доложу, — с плохо скрытой угрозой прошептала женщина. — А барышня Нунэ никакого отношения к этому не имеет... После ее ухода «дело» находилось в канцелярии, где оно, кто знает?..

— «Кто знает, кто знает»... Черти, что ли, поселились в этом департаменте?.. — вышел из себя Тюросян. — Отпустите Нунэ, — произнес он с досадой и поднялся.

Уже смеркалось, когда Нуник вернулась домой. Она была довольна собой. Видел бы Гукас, как она держалась... А куда, в самом деле, исчезло это «дело»? Нет ли спартаковцев и в министерство господина Тюросяна?.. Надо немедленно известить Агаси.

Она успокоила мать: нужна была одна бумажка, они ее не могли разыскать — и немного погодя вышла из дому с корзиной в руке. Сверху, в жестяной миске, лежал мелкий, весь в комьях земли, картофель.

— Послушай, дочка, — снова запричитала вслед ей мать, — в прежние времена в этот святой день твой отец устраивал елку для вас... сколько детей мы приглашали! А сейчас чем ты занимаешься! Господи, что за напасть! — ударила себя по бедрам мать.

Нуник, стуча каблуками по ветхим деревянным ступенькам, вышла на улицу.