— Вай, мое нежное дитя, вай, мое красивое дитя, — со слезами на глазах причитала мать Нуник, сидя на кровати.
В тот день, когда Нуник не вернулась с работы, она слегла. Только от Ахавни, навещавшей ее, получала весточки о дочке. Сейчас она крепко обняла свою девочку и шептала ласково:
— Это тебе наука, чтобы ты больше ничего не таила от матери. Не болели бы у меня ноги, повела бы тебя в баню, искупала бы...
— Нуник! — крикнули со двора.
— Это Гаюш... — сказала Нуник.
— Что хочет она от тебя?
— Ничего, мама, нам нужно пойти по одному делу, скоро вернемся.
— Какое еще дело?
— К Гукасу домой, — не скрыла Нуник.
— Чтобы я больше не слышала, не видела, что ты переступаешь порог их дома! Разве не из-за него все это стряслось?
— Где Гукас? — Нуник не понравились слова матери.
Мать промолчала.
Гаюш едва появилась в дверях, как упреки посыпались на ее голову.
— Тикин Сатеник, мы ничего не сделали, эти наговор, честное слово! — клялась Гаюш. — Видите, нас же выпустили...
— Выпустили! — горестно проговорила тикин Сатеник. — Если бы не мои мольбы... Я пригласила домой капитана и вымолила простить на сей раз, поклялась, что больше мое дитя не будет делать этого.
— Мама! — крикнула Нуник и поднялась с кровати. — А меня ты спросила?.. Ты все еще считаешь меня ребенком!
— А кто ты, если не ребенок? Если пошла служить, думаешь, что во всем разбираешься? Видишь, какая беда на наши головы...
Нуник не знала, как успокоить мать.
— Ты ложись, ложись... Ничего не будет, мы сейчас вернемся, — и выбежала вместо с Гаюш.
— Вай, Гарсеван, Гарсеван, где ты?.. — безутешно жаловалась тикин Сатеник. — Открыл бы ты глаза, посмотрел, какой огонь дочь твоя зажгла в душе матери...
Мастер Ованес сидел под деревом на своем излюбленном месте и беседовал с крестьянином. Нуник и Гаюш подошли поближе, поздоровались.
— Какие вести от Гукаса, мастер Ованес? — спросила Гаюш.
Мастер Ованес недовольно взглянул на девушек-гимназисток, потом обратился к собеседнику:
— Ты скажи, дед Маркар, если что-нибудь знаешь!
Нуник с надеждой смотрела на старика, притулившегося у стены.
— Сел на поезд, вот уже будет дней десять, и поехал в российские края, — проговорил он наконец. Немного помолчав, добавил тихо: — Мне тоже из-за него досталось — плеть пьяницы Айро. Пристал ко мне: я, мол, знаю, где он...
Девушки только сейчас заметили, что лицо старика, от левого виска до самого подбородка, исполосовано плетью.
Нуник и Гаюш вышли подавленные.
— Попался бы мне в руки этот негодяй! Надо же было так разделать старика, — со злобой говорила Гаюш.
...Дома Нуник осторожно стряхнула пыль с букетика майорана, глаза ее увлажнились. Никто ничего не знает о Гукасе. Может, он на свободе, может, идет без устали через долы и горы, а может, под арестом, как Агаси и другие ребята, которых перевезли в тюрьму...
Трудные дни наступили для Нуник после того, как она вышла из арестантской. Мать, правда, ничего больше не говорила, но Нуник знала, что в душе она укоряла дочь за то, что та лишилась места. Неделю ходила Нуник без работы, потом устроилась рабочей на складе, возле Кантара.
Когда в это утро она добралась до склада, скрипучая заводская арба уже дожидалась ее.
Ее сосед, бакалейщик Сако, засунув ключ в замочную скважину, никак не мог отпереть ржавый замок, так и сяк вертя ключом. Ежедневно видя этого человека, Нуник преисполнялась жалостью к нему, хотя и ее положение не намного лучше...
Как тяжелый мельничный камень, легла забота на плечи девушки. Хлеб выдают по карточкам, по полфунта, да я те попробуй получи. Мать целыми днями торчит в очередях...
Когда-то дом их был полной чашей. Из Харькова в ярких жестяных коробках привозили конфеты, из Москвы, из Елисеевского магазина, в красивых бочонках — устрицы. Потом салаши, итальянское вяленое мясо — деликатес, которым отец потчевал лишь избранных гостей, и громовскую селедку, которую так любила Нуник, — в детстве она была равнодушна к сладостям, любила острое и соленое... Она тогда и думать не думала, что есть на свете ребятишки, для которых кусок ячменною хлеба слаще ананасов, доставляемых в Ереван караванами верблюдов из Индии.
А сейчас на пачку чахараков дают полфунта смешанного с отрубями жесткого хлеба или горсть фасоли и заплесневелой чечевицы. Изредка можно достать конопляное масло, а зачастую незаправленную чечевичную похлебку. Вот и вся еда...
Каждое утро Нуник поднимается и идет на работу. И даже тогда, когда она размещает пустые пивные бутылки по ящикам и катит их на своей тележке по всему двору, даже тогда тягостные думы не покидают ее.
А вечера?.. По вечерам собираются друзья, спорят, шутят, иногда забредут на какую-нибудь лекцию или на спектакль в парламенте. Так или иначе, но живут. И сейчас, укладывая ящики, полные грязных бутылок, на подводу, которая должна отвезти их в Зангинское ущелье, Нуник была занята своими мыслями.
Вдруг она заметила Арменака, спускающегося к Кантару.
Арменак, увидев Нуник в грубом кожаном фартуке, в замасленных рукавицах, увидев ее бледное измазанное лицо, смутился, не знал, как себя держать, что говорить. С минуту он разглядывал ее, стоящую на противоположном берегу арыка, затем со всего размаху перепрыгнул через него, кепка упала в воду, быстрое течение унесло ее в сторону шустовского завода. Арменак кинулся следом. Нуник смеется...
Отдирая прилипшие к кепке желтые листья, Арменак подошел к ней. Вид у него был такой жалкий, что Нуник спрягала улыбку.
— Извини, Нуник, — заговорил Арменак, как провинившийся, затем протянул руку, чтобы поздороваться, но Нуник не подала ему своей.
— Ты ведь пропахнешь маслом... И так тебе досталось из-за меня.
— Да ничего, высохнет, — теребя в руках кепку, ответил Арменак.
Поговорили еще немного о всякой всячине...
— Гукас болен, мы узнали... — сказал Арменак, и Нуник окаменела.
Арменак пошел своей дорогой.
«Гукас болен»!.. Начиная с того дня, когда ее выпустили из арестантской, Нуник ждала, и это было счастьем. Она уже привыкла видеть Гукаса, когда его нет здесь, рядом, видеть глазами своей души. И каждый раз он ей виделся на зеленом склоне Алагяза, бросающим на голову врага огонь и пламя... И еще чудилось Нуник, что Гукас где-то далеко-далеко, там он спорит, убеждает, увещевает, надсмехается, и в конце концов эти широкие дороги и узкие тропы приведут его к ней, к Нуник... Гукаса нет рядом, но душою она все равно с ним.
Иногда Нуник задыхается — так ей хочется быть с Гукасом и никогда не расставаться с ним. Когда приедет Гукас, она больше не отпустит его от себя...
Трудна жизнь Нуник. Нужна какая-то опора, а Гукас болен...
Гукас болен, сказала она дома матери и, только услышав собственный голос, поверила, что так оно и есть. С упавшим сердцем вышла она на балкон, чтобы спуститься оттуда во двор и пойти к Гаюш...
Больше трех недель Гукас лежал в постели. Дважды приходил опытный пожилой врач, в свое время пользовавший семью Степана Шаумяна. Он подтвердил диагноз молодого врача-женщины, посетившей его первой, — брюшной тиф. Около месяца он был в дороге, и какую только воду не приходилось пить, какую только зелень не ел за это время. И вот подхватил тиф. Температура спала, но он еще очень слаб.
Сейчас он в комнате на втором этаже старого кирпичного домика на окраине Баку. Лежа на кровати, рассматривает при свете электрической лампы цветные иллюстрации книги в дорогом переплете... Дверь открывается, и входит Оля.
Гукас встал, пошел ей навстречу, помог спять плащ.
— Галантным кавалером ты стал, — улыбается Оля.
На Оле новое шерстяное платье, красиво облегающее ее стройную фигуру. Русые волосы свободно падают на плечи.
Очень красивое у нее лицо — с перламутровым лбом и невинными глазами газели.
— Это что, Брэм? — с восхищением спрашивает Оля, увидев книгу на столе. — Откуда?
— Купил у немца-букиниста, возле думы...
— Не дума, а Баксовет, товарищ! — поправила Оля. — Был Бакинский Совет и останется им. — И стала перелистывать книгу. — Люблю Брэма, у меня было два издания, оба... О, Фламмарион, обожаю!.. — воскликнула она, разглядывая книги, сложенные в нише.
— Ты читала? — обрадовался Гукас.
Оля смерила Гукаса с головы до ног: мол, неужели есть на свете человек, который не читал Фламмариона...
— Я тоже его очень люблю, — сказал Гукас.
— Профессор Мюллер, «Сферическая астрономия»... Занимаешься? Интересно, — серьезно заметила Оля.
— Да, у меня была эта книга в Тифлисе, когда работал в обсерватории. Но затерял ее по дороге, упала ночью с крыши вагона...
— С крыши вагона?.. — поинтересовалась Оля. — А может, и мне придется так путешествовать, кто знает... Три дня осталось: пройти через деникинский фронт, добраться до Москвы на Второй съезд комсомола, вот боевая задача...
Опасную поездку предпринимает Оля. И не зря товарищи, делегаты Первой Закавказской конференции комсомола, в которой участвовал и Гукас, доверили это дело ей. Оля — единственная дочь известного профессора юриспруденции, бунтаря, который бесстрашно боролся с несправедливостью, подвергая злой насмешке невежд и взяточников. С детства Оля питала презрение к бесчестию и малодушию, преисполнилась ненависти к угнетателям, к национальной дискриминации. Уже в четвертом классе она была душой всех общественных начинаний, а с шестнадцати лет — рьяным просветителем на нефтяных промыслах Биби-Эйбата...
Гукас знает обо всем этом и сейчас, глядя на возбужденное лицо Оли, не удивляется, что она так спокойно говорит о предстоящей опасной поездке. Эта девушка во имя идеи пройдет и через ворота ада...
— Наши сейчас выходят к морю, провезут бензин к Астрахани, — глядя на часы, сказала Оля. Вытащив из кармана плаща маленький бинокль, она прошла на веранду. Гукас последовал за ней...
Черные тучи закрыли небосвод. Неистовствовал северный ветер, доносился рокот волн.
— Хорошо, непроглядная темень, пробьется Рогов, — ликует Оля.
Да, неспокойно море, небо темное, стихия поможет вырваться из пасти зверя.
Неожиданно яркий сноп света прорезал волны.
— Что-то подозрительное творится в бухте, — забеспокоилась Оля. — Товарищ, что это такое? Хочешь, чтоб все началось сначала? — рассердилась она. Побежав в комнату, она принесла и накинула на плечи Гукаса свой плащ.
Тьма сгустилась, ничего не видно, как ни напрягай зрение. Бурное море и покрытое тучами небо слились, стали единой темной массой. Вот вдали вспыхнула белая свеча и погасла... Снова вспыхнул багрянцем темный горизонт. Лучи света собираются, соединяются в одной точке, в в этом пучке ясно вырисовывается баркас, пытающийся в сопровождении барж незаметно выскочить из бухты.
— Собаки, напали на след Рогова!.. — с болью крикнула Оля, перевешиваясь через перила, словно могла протянуть руку помощи мужественному капитану. — Что сейчас будет... — прошептала она. — Если откроют огонь, загорится бензин...
Мощный прожектор на мгновение осветил балкон, позолотив белый башлык девушки. Пока не стреляют. Мерцают, двигаются огоньки, флотилия устремляется в открытое море. Издали навстречу движутся фонари, они то вспыхивают, то гаснут, как светлячки.
— Английская брандвахта, — проговорила Оля.
Сойдясь с четырех сторон, фонари окружили качающиеся на волнах бензовозы. А они уже и не пытались выйти из смертельного кольца. Вот, освещенные прожекторами, показались вражеские патрульные суда. Как стая гончих собак, набросились они на добычу. Наставив дула пушек, к парусному баркасу двинулась канонерская лодка. Никакого сопротивления...
— Никифор Рогов сдается, это ужасно! — с болью воскликнула Оля, передавая Гукасу бинокль.
И тут на верхушке мачты взвился красный флаг... В ту же секунду в черное небо поднялся багряный фонтан, и страшный грохот разорвал ночь. Словно вулкан извергся со дна моря...
Снова грохот, еще... Воспламенились волны. Запылали бензовозы...
— Рогов поджег баржи!.. — завопила Оля, словно задыхаясь в пламени. Башлык упал на плечи; сжав руками голову, она смотрела вдаль, глаза ее горели...
Огонь разливается все шире, окружая патрульные суда. Пламя лижет борта канонерки. В огненном потоке смешались вода и воздух.
— Почему, за что? Ушел, погиб Рогов, — шепчет Оля еле слышно.
Снова оглушительный грохот. Что это? Это канонерка взлетела на гребни волн, пожираемая огнем...
— Рогов вместе с собою потопил и врагов! — закричала Оля.
И еще два корабля, охваченные пламенем, погибли в неистовствующей стихии. Оля крепко сжала руку Гукаса.
— Какие у вас герои!.. — с печалью и восхищением произнес Гукас.
Оля прошла в комнату, серьезная, как никогда. Гукас снял с себя плащ и накинул на плечи девушки. Она взглянула на Гукаса, подошла к нему и крепко-крепко обняла. Гукас ослабевшими руками обхватил ее голову и поцеловал.
Оля быстро направилась к двери.
На море снова темно. Облака повисли над стальной гладью вод серыми рваными покрывалами. Мрачная ночь опустилась на город ветров. Перед усталыми глазами Гукаса все еще горит, пламенеет огненное море и, как мифический богатырь, поднимается Никифор Рогов на капитанский мостик, отдавая последний свой приказ...