1

Астафян со своими устремленными ввысь тополями погружался в сумерки, когда у подъезда Летнего клуба остановился запыленный автомобиль. Капитан Шахпаронян привез с собой барышню Марго. В клубе собирался ежедневно ереванский бомонд. Здесь была игорная комната, которую удостаивал в прошлом своим посещением почетный член Клуба грузинских дворян Александр Хатисов. Была и бильярдная, излюбленное место военных, дослужившихся до офицерских чинов еще в царской армии. И естественно, была ресторация, посещаемая состоятельными людьми города. Здесь выискивали себе «мамзелек» самые прославленные маузеристы в поздний вечерний час, обращая в бегство назойливого кавалера или убирая его с дороги при помощи маузера. И наконец, в занавешенных кабинах, в янтарно-розовых парах шустовских коньяков, успешно обделывались государственные дела...

Капитан Шахпаронян был одним из завсегдатаев этого клуба. Марго же была здесь только раз, и сегодня настроение у нее было совсем неподходящее для такого времяпрепровождения. Но другой возможности побыть с комендантом не было. Шахпаронян взял обратно свое прошение об отставке и рьяно отдался государственным делам.

Свободных столиков в зале не оказалось, но чуть ли не каждый любезно приглашал за свой стол артиста-коменданта. Шахпаронян только уселся со своей спутницей за стол рядом с почтенной дамой, как у входа раздался шум и послышалась брань. Извинившись перед барышней Марго, Шахпаронян поспешил туда.

— Этот герой сейчас наведет порядок, — уверял какой-то здоровенный мужчина, сидевший за соседним столом.

— Шалопай и шарлатан, это точно, хотя и божественно красив, — в свою очередь охарактеризовала «героя» женщина, пригласившая их за стол. Она загадочно сообщила, что ей надо что-то спросить у коменданта, и тут же добавила: — Шельмец, каких нет.

Наконец Шахпаронян вернулся, и за легким ужином завязалась приятная беседа.

— Славный гарнизон мы имеем, Аршо, выросла и окрепла армянская армия, — улыбнулась дама и подмигнула Марго.

Шахпаронян отодвинул от себя тарелку и прибор. Вытащив из планшетки бумагу и карандаш, он нарисовал квадрат, параллельно ему еще одни, но побольше, провел между ними линии и вдоль них написал названия центральных улиц столицы: «Тархановская», «Астафьевская», «Царская», «Тер-Гукасовская»...

Мадам, ее две дочери-гимназистки и барышня Марго внимательно следили за движением карандаша. Вот с торжественным выражением на лице Шахпаронян провел стрелу с Тархановской улицы до Астафяна, потом от Астафяна до Царской, а оттуда до Тер-Гукасовской. Затем стрелка повернула к Тархановской и оттуда снова к Астафяну...

— Понятно? — спросил Шахпаронян.

— Извините, ради бога, — вмешалась дама, — это были части войск различных родов, мы смотрели из окна... целых три часа.

Шахпаронян молча взял из рук девушек план. На углу Тер-Гукасовской и Тархановской он нарисовал дополнительный кружок и, написав на нем: «Базар Панах-хана», снова вернул им.

— Вот наши базы и арсенал.

Это уже было непонятно.

Он еще раз нарисовал на углу «базара» два квадрата и в конце концов раскрыл загадку потерявшим всякое терпение барышням...

— Вот здесь, на базаре Панах-хана, и в этих дворах перестраивались войска и происходила переэкипировка моих храбрецов. Объединенные музыкальные группы вместе со знаменосцами прошли сперва одни, а потом с войском. Показались шестнадцать пушек, затем они четырежды прошли по четверке, дважды по восьмерке и восемь раз парами, с войсками различного рода.

Они могли еще пройти шестнадцать раз...

— По одному! — захлопали барышни-гимназистки.

— Девочки, ведите себя благопристойно, вы в обществе, — пожурила их мать.

В это время их внимание привлекли трое здоровенных парней-военных, занимавших соседний столик. Сдвинув высоко стаканы, они стоя пели «Марсельезу Еревана», которую сочинил один из завсегдатаев этого клуба:

Шахпаронян почтительно кивнул головой своим поклонникам. Вскоре, вместе с барышней Марго, артист покинул Летний клуб.

Они уже долго прохаживались по Астафяну, а Марго еще не намекнула о своей просьбе. Ей мешали впечатления от клуба. Наконец она спросила:

— Сколько дней заперты у тебя девушки из нашей гимназии со своими друзьями?

— Разве у меня? — полушутя-полусерьезно спросил Шахпаронян.

— Не шути, — нахмурилась барышня. — Их совершенно зря там держат. Пойдем, выпусти их...

— Что, прямо сейчас? — уставился на Марго Шахпаронян. — Они наверняка сейчас спят, мы потревожим их. Подождем до завтра, я выясню, в чем их вина.

— О какой вине идет речь? — повысила голос Марго. — Пятерых я знаю, все они... очень хорошие девушки, и Агаси, сын Гевонда Хаиджяна, самый способный ученик епархиальной, как-то он выступил перед учителями. Замечательно... какой острый ум...

— Браво, ты говоришь как настоящий педагог! — воскликнул Шахпаронян.

— А ты не увиливай, — оборвала его Марго. — Если ты сейчас их не выпустишь, считай, что мы с тобой больше не знакомы...

Они стояли на тихой Церковной улочке, у ворот дома садовладельца Седрака.

— Дело совсем не такое простое, как тебе кажется, Марго, — уже серьезно начал комендант. — Сюда впутаны внутренние и внешние события, турецкие шпионы и мусаватистские агенты вызывают смуту в тюркских деревнях. Это опасная сила... Своим антиправительственным воззванием...

— Не знаю, не знаю, Гаюш и Нуник ничего такого не делали, — снова прервала его Марго. — Разве это вина Агаси, что в городе снуют турецкие шпионы? — Шахпаронян с удивлением слушал, как резко эта благовоспитанная барышня нападает на него. — Разве не для того затеяли войну, чтобы разграбить села? Кто занимается грабежом, разве ты не знаешь? Не в клубе ли они сейчас сидели, эти грабители? Ты все знаешь. Если ты их не выпустишь, значит, ты тоже...

— Заодно с разбойниками?..

— Да! — крикнула Марго в досаде. И, дернув за веревочку, бросилась в сад.

Шахпаронян с минуту смотрел на захлопнувшуюся дверь, потом тряхнул головой и пошел назад.

Хлопотный день заканчивался скверно...

2

Капитал Шахпаронян выполнил обещание, данное барышне Марго, — поинтересовался, что за парни и девушки сидят в арестантской.

За полдня он успел переговорить с шестерыми. Одно было совершенно очевидно: все они очень отличаются от окружавшей его беспечной и пустой молодежи, только и занятой что кутежами да танцами. Менее приятное впечатление произвел на Шахпароняна юноша кожевенник — и грубые черты лица, и измятая одежда, и резкие слова раздражали его. В глазах этого юноши правители страны были сворой кровожадных хищников. Такие, как он, угрожают общественному спокойствию, размышлял Шахпаронян.

Очень понравился ему наборщик, хотя, по-видимому, он не всерьез принимал этот допрос. Он даже сделал с ехидцей предложение: вместо того чтобы таскать его товарищей-наборщиков взад-вперед каждый день и держать для этого специальных часовых, не лучше ли основать типографию в тюрьме. И тем не менее он начисто отрицал свою причастность к напечатанию воззвания «Спартака». Воззвание напечатано в типографии господина Эмина — только там имеется этот шрифт, — а его наборщики два вечера подряд были на свадьбе. И это было загадкой...

Познакомился комендант и с двумя гимназистами. Один из них, смуглый пароль с вдохновенным блеском в глазах, хорошо воспитанный, был сын врача Амаяк Варданян, первый ученик мужской гимназии. Его уравновешенность, уверенность внушали уважение. Другой парень, одноклассник Амаяка, был белолицый, со светло-каштановыми волосами, с несколько девичьей внешностью. Шахпаронян часто его встречал в театре, он был таким любителем искусства, что даже сейчас попросил разрешения принести ему из дому флейту...

Что привлекло этих воспитанных парней в «Спартак», что у них было общего с тем движением черни, вылезшей на арену с проповедью вселенского переворота, Шахпаронян никак не мог понять. И совсем уж неразрешимой сделала эту задачу худенькая кудрявая барышня. Она три года назад получила золотую медаль в гимназии Лидии Федоровны Фильбранд. Шахпаронян знал: «туземки» не часто удостаивались этой чести. Велико было его удивление, когда барышня спокойно заявила, что две ее старшие сестры окончили эту гимназию тоже с золотыми медалями. Это было невероятно. И вот эта спокойная, интеллигентная барышня смотрит на него внимательно, излагая принципы классовой борьбы, которая, кажется, вовсе не интересует Шахпароняна.

Комендант испытал истинное наслаждение, когда привели медлительного, тучного юношу. Он, по его словам, и во сне не видал воззвания «Спартака», а служить в армии и подавно не собирался — пусть перевернется весь свет, тем более что месяц назад обручился с дочерью фельдшера Погоса... Шахпаронян сочувственно внимал рассказу влюбленного юноши о неисчислимых добродетелях, которыми одарена его суженая...

Прапорщик Затикян, с разрешения начальства, прервал допрос. На столе появились коньяк Шустова, бастурма, виноград и персики.

Но завтрак продлился недолго.

— Давай приведи сюда своих храбрецов, вечером у меня спектакль, — поторопил прапорщика Шахпаронян, осушив второй бокал.

Вскоре перед комендантом стоял Агаси, задумчивый, собранный, с тщательно зачесанными кудрями. Оторвав взгляд от его бледного, сосредоточенного лица, Шахпаронян разложил на столе газету «Спартак».

— Что вы скажете об этой штучке, молодой человек?

— «Спартак»? — спросил Агаси, глядя прямо в глаза коменданту, и сказал отчетливо и решительно: — Я редактировал «Спартак».

— Один?

— Один.

— А это предательское воззвание? — Шахпаронян показывал листовку, направленную против межнациональной войны.

— Воззвание направлено против врагов армянской нации...

— Кто написал это воззвание?

— Не знаю. — Глаза Агаси смотрели холодно, отсутствующе.

— А откуда тебе известно его содержание?

— Прочитал на улице, на стене.

— Так... — мрачно глядя из-под густых бровей, проговорил комендант. — Значит, ты не намерен свернуть с ложного пути, который...

— Наш путь — верный путь, — прервал его Агаси.

Шахпаронян нетерпеливым жестом остановил дерзкого юношу.

...Вслед за Агаси вошла Гаюш.

— «Солидные»! — восторженно крикнула она, сев на предложенный ей стул; на столе лежала красная коробка папирос. — Разрешите закурить? Одну штуку! — с такой мольбой попросила Гаюш, что комендант не смог отказать.

Держа во рту папиросу, она уставилась своими голубыми глазами на капитана, точно и не видела спичечного коробка, лежавшего тут же. Шахпаронян невольно протянул руку за спичками.

— Спасибо, — проговорила Гаюш и с удовольствием затянулась.

— Не стоит, — полушутя ответил Шахпаронян и спросил с укоризной: — Это не ты ли села на голову Евгении Минаевны?

— Возможно, я.

— Ты свои эти штучки брось, здесь тебе не Александровская гимназия, — посоветовал комендант.

— Будьте любезны разговаривать со мной на «вы», — рассердилась Гаюш. — Я для вас не барышня из кафе «Нагасаки». — Откинувшись на спинку стула, она выпустила изо рта голубые клубы дыма.

Комендант рассердился и хлопнул кулаком по столу:

— Брось папиросу!

— Не брошу.

Комендант нажал кнопку. Явился Затикян.

— Отберите у нее папиросу! — приказал комендант.

— Дай сюда!

— Не дам.

Прапорщик выхватил папиросу. Гаюш повернулась к Шахпароняну:

— А барышни говорят: наш комендант галантный кавалер...

Гаюш увели.

Когда в кабинет вошла Забел, комендант сидел один и улыбался.

— Здравствуйте! — вежливо поздоровалась с ним Забел.

Комендант слегка кивнул головой. Перед ним стояла узколицая девушка с распущенными, до плеч, волосами.

— Барышня Забел? — удостоверился комендант. И, перелистывая какую-то тетрадь, спросил: — Так, стало быть, вы интересуетесь философией?

— Это мой дневник. Как он попал к вам?

— «Что первично, дух или материя?» — прочел он и усмехнулся. — «Я решила сделать доклад «Идеализм или материализм». Я часто спорила по этому поводу с нашим руководителем Арменаком»... — Капитан, сдвинув брови, разглядывал разволновавшуюся девушку. — Какие же разногласия у вас были с вашим руководителем?

— По философским вопросам, — твердо ответила Забел.

— Так что же первично, дух или материя? — и капитан разразился хохотом.

Забел, нахмурившись, молчала.

— Что, забыли?

— Нет, но вы спрашиваете несерьезно...

— О, я спрашиваю очень серьезно, — комендант перестал смеяться. — Какого мнения об этом был ваш Будагян?

— Вы знаете товарища Арменака? — спросила Забел и запнулась: не надо было, видимо, так говорить...

— «Товарища Арменака»? Возможно. Ну, так в чем вы с ним не сходились? Вам трудно ответить?

— Да, не так легко разобраться в этом вопросе — это краеугольный камень философии...

— Ладно, оставим «краеугольный камень», — махнул комендант рукой. — Кто такой «товарищ Арменак»? Чем он занимается?

— Оставил школу, служит и занимается самообразованием, — с удовольствием ответила Забел. — У него есть склонность к философии. И еще любит языки, прекрасно знает английский, арабский, турецкий, особенно французский.

— Французский изучал в Египте?

— Да, в Кипре.

— И он — ваш учитель философии?

Забел оскорбилась:

— Почему вы смеетесь?

— Где сейчас Будагян? Несомненно, вы знаете...

— Нет, нет, не знаю. Я в самом деле не знаю.

Шахпаронян снова принялся перелистывать тетрадь.

— «Я пыталась подавить голос моего личного «я» и слушать только «идейное» «я»»... Это для того, чтобы распространять антиправительственные листовки?

— Нет, я не участвовала в подобных делах.

— А почему вы тогда подавляли личное «я»?

— Чтобы служить обществу, — серьезно пояснила девушка. — В приюте на Малярской улице занималась с десятью девушками-сиротами.

— Идеализмом или материализмом?

— Нет, нет, армянским языком и рукоделием. Не верите, спросите начальницу, барышню...

— А кто руководители вашего союза?

— Вы сами знаете... Я затрудняюсь ответить. Каждый действует по своему разумению.

— Гукас Гукасян?.. Агаси Хаиджян?..

— Они идейные юноши, злых помыслов у них нет, — поручилась за них Забел.

— Несомненно. Только переворачивают вверх дном страну, — сердито бросил комендант.

— Этого я не знаю.

— Вам уже пора понимать такие вещи, барышня-философ, — упрекнул ее комендант и сказал строго: — А сейчас идите...

— Извините, господин капитан, у меня один вопрос. Не приходил к вам мой двоюродный брат?

— Идите, — повторил Шахпаронян и швырнул в угол стола тетрадь.

Она догадалась: приходил и притащил ее дневник. Почему?..

— Дочь Гарсевана? — впиваясь глазами в вошедшую Нуник, спросил комендант. — А я думал, это случайное совпадение. Давно ты служишь у министра?

— Уже три месяца, — ответила Нуник.

— Почему ты оставила школу?

— Умер отец...

— Он-то был истинным патриотом, — заметил Шахпаронян, — а ты сотрудница министерства... и участница группы изменников родины? Я в самом деле не понимаю, что могло привести девушку из добропорядочной семьи в этот бедлам?

— Из добропорядочной семьи? Это верно, — сказала Нуник. — В наш дом на елку собирались ребята со всего квартала. Мы получали игрушки из Парижа. Сладости и конфеты от Елисеева. Из Петербурга отец выписывал «Золотую библиотеку». Я имела всего Жюля Верна и Майн Рида...

Шахпаронян слушал, одобрительно кивая головой.

— Вы же член думы, не так ли? — Нуник повысила голос. Шахпаронян пожал плечами. — Вы были в Айгестане, Дава-Ятаге, Зорагюхе? Поезжайте, посмотрите, как там живут люди...

— Ты и меня хочешь обратить в большевистскую веру? — засмеялся Шахпаронян.

— Нет. Вы спросили, как получилось, что я...

Перед комендантом стояла серьезная, повзрослевшая девушка, ничего общего не имеющая с той, которую он знал, когда она была ребенком.

— Конечно, нужда страшная, кто отрицает. Что ж, это и привело тебя туда?

— И книги, и, конечно, товарищи... — ответила Нуник и тут же прикусила язык.

— Товарищи... вот где зарыта собака... — воскликнул Шахпаронян, но Нуник больше не произнесла ни слова.

— Кто бы мог ожидать такое, — повторил Шахпаронян мягко. — Дочь Гарсевана... большевичка.

Нуник покраснела: она чуть было не сказала, что она еще не большевичка, а только член «Спартака», комсомолка.

— Не такое будущее тебе готовил отец... Помнишь, я был у вас на пасхе, ты декламировала: «Мгла... ночь. На далеком зените...»

Нуник с удивлением смотрела на Шахпароняна. Неужели он не забыл это стихотворение, которое она на самом деле декламировала много лет назад?

— Помню, — сказала Нуник, когда комендант умолк. — Хорошо помню.

Взор Шахпароняна затуманился. По-видимому, он забыл, кто он и зачем вызвал эту девушку.

— У тебя душа артистки, — сказал он немного погодя и, словно отгоняя назойливые мысли, махнул рукой. — Мой долг сказать тебе: не это твой путь, не губи свое будущее...

Провожая Нуник до арестантской, прапорщик Затикян задержал ее на минуту и произнес странным, таинственным полушепотом:

— Барышня Нунэ, зря вы перечите капитану. Я его просил, со своей стороны, быть снисходительным.

— Вы? — удивилась Нуник, все еще раздосадованная, что не смогла как следует поговорить с комендантом. Был бы здесь Гукас, остался бы недоволен. А теперь этот еще вмешивается...

— Я видел вашу мать, — добавил Затикян.

Нуник с подозрением глядела на неожиданно свалившегося ей на голову покровителя, и тут в узком коридоре показался Грант Сантурян.

— Пошли, капитан вас ждет, — обратился к Сантуряну прапорщик, и Нуник наконец избавилась от него. Войдя в арестантскую, она глубоко вздохнула. Товарищи ждали ее с нетерпением.

3

— Да, он является лидером группировки, — говорил Сантурян, сидя в кабинете коменданта. — Герострат, каких мало...

— Где он может быть, как вы думаете?

— Если его нет здесь, тогда, возможно, он у себя в деревне.

— Вы знакомы, кажется... — протягивая фотокарточку, спросил Шахпаронян.

— Агаси? Член правления ученического союза, избранный единогласно... блестящий ум, — добавил он, — наш непримиримый противник...

Глядя на вторую фотографию, Сантурян искривил свои толстые губы.

— Будагян? Не люблю его. Яростный проповедник учения Маркса, идеализирующего чернь.

Шахпаронян учел и это свидетельство и протянул руку Сантуряну.

— Я вас пригласил как лидера дашнакской молодежи, — трудно было определить, говорит ли он серьезно или надсмехается, — чтобы узнать ваше мнение о деятелях союза «Спартак».

— Смутьяны, а не деятели! — вспылил Сантурян.

Уже встав, Шахпаронян спросил:

— А девушек знаете?

Насмешливая улыбка показалась на самодовольном лице Сантуряна.

— Они ничто, нуль. Не дано им подвизаться на общественном поприще.

Комендант взял фуражку и вышел вслед за Сантуряном.

Не впервые в такую позднюю пору явился сюда комендант. В театре Джанполадова, находящемся в каких-нибудь двухстах шагах от комендатуры, закончилось представление «Трильби». Но восторженные аплодисменты сегодня не удовлетворяли Свенгали. Он знает почему: четыре пригласительных билета было отправлено эчмиадзинскому приятелю, и из четырех стульев один пуст, как и вчера... Шахпаронян зажег электрическую лампу на столе. Комнату залил зеленый свет. На круглом столике в углу — золотистая этикетка финшампани Шустова. Но финшампань сейчас не занимает артиста.

Звякнули шпоры, Шахпаронян зашагал по комнате.

— У вас доброе сердце, мадемуазель, — сказал он в полуночной тишине, слушая свой голос. Печальная улыбка заиграла на лице артиста, снова щемящие слова сорвались с его уст: — О, какое золотое сердце у тебя... Нет, ты не погубил свою душу... Давай, Жекко, сыграем для барышни...

Зрители разошлись, представление продолжается. Свенгали снова со своей Трильби...

Очнувшись, Шахпаронян быстро подошел к письменному столу, отшвырнул папки и нажал на кнопку звонка. Послышалось лишь отдаленное тихое бренчание. Наконец в коридоре зашаркали солдатские сапоги.

— Куда ты пропал, приятель? — нахмурился комендант. — Что, был при деле?..

— Точно так, господин капитан, — отдавая честь, прапорщик пытался удержаться на ногах.

— Отпусти этих молодчиков, пусть проваливают отсюда, — приказал Шахпаронян.

Лицо Затикяна окаменело; но прошла минута, и радостно заблестели глаза.

— Слушаюсь! — крикнул он, делая крутой поворот.

— Подожди, — остановил его комендант. — Только девушек.

— А ребят?

— Ребята... ребята... Пусть пока остаются. Подумаем утром, — сказал он, и мускул на правой щеке дрогнул: избавиться сразу от этой напасти, видимо, невозможно.