С той поры, как Александр Иванович Хатисов занял должность премьера Араратской республики, он не раз убеждался в достоинствах ереванской воды, и тем не менее в тот жаркий августовский день, когда воззвание «Спартака» изрядно испортило ему настроение, он ублажал свое чрево фруктовым лимонадом, выписанным из Тифлиса. Прошла всего лишь неделя, а на круглом столике в приемной премьера стояли на льду все те же бутылки лимонада Лагидзе...
Иные заботы избороздили морщинами широкий лоб премьера. Он сейчас занят вестями, исходящими из французских источников. Верховный совет союзников назначил Верховным эмиссаром Армении какого-то американца, и главнокомандующий Союзных войск на Ближнем Востоке Франшэ Д’Эспре официально уведомил генерала Деникина относительно этого назначения.
То, что в глазах союзников хозяином Армении является скорее генерал Деникин, нежели «армянское правительство», прекрасно известно господину Хатисову. Но тот факт, что французский маршал не нашел нужным хотя бы уведомить новообразованный кабинет господина Хатисова об этом чрезвычайно важном назначении, весьма озадачил премьера.
Следующие строчки газеты, подчеркнутые рукой секретарши, частично объясняют эту небрежность. Согласно некоему английскому источнику, «анархия в Армении будет продолжаться до тех пор, пока Америка не примет мандата на Армению...». Итак, нынешний правопорядок в Армении в глазах союзников не что иное, как форменное безвластие. Понятно, почему на Западе не торопятся с признанном только что созданного кабинета. Много воды утечет в Куре, признался самому себе премьер, пока Араратская республика будет признана правомочным государством. Вдруг он вспомнил, что в воскресенье в Английском саду состоится грандиозное празднество, устроители обещают американский аукцион, французское печенье и европейскую музыку...
Вот и сводка о военных действиях. Вчера, в пять часов вечера, началось наше наступление. Разведчики противника оттеснены назад. Наши воины перешли к «24‑часовой системе...», то есть к непрерывному артиллерийскому обстрелу. Но конец сводки не так уж утешителен: «Поднявшийся вчера вечером сильный ветер с пылью приостановил движение войска, он дул прямо в лицо и слепил глаза...»
Весьма прискорбно. До приезда Верховного эмиссара этот внутренний конфликт непременно должен быть урегулирован...
Александр Иванович протянул руку к настойчиво трезвонящему телефону. Звонил редактор газеты социал-демократов (меньшевиков); вопреки обыкновению он сегодня не очень-то учтив. Совет министров отказался вчера освободить от военной службы единственного наборщика их газеты. Очередной номер сегодня не вышел по «вине правительства»... Грозил запросом в парламент.
— Хорошо, встретимся, поговорим...
Генерал Силиков позволил по второму телефону. Дезертирство приняло чудовищные размеры.
В эту минуту в комнату ворвалась какая-то дама и скинула с лица вуаль. Кто это? Ах, да... Кое-что еще сохранилось от былой красоты... Но сегодня она очень взволнована. Чем он может быть ей полезен? Мадам рассказывает, как вчера «ловцы» дезертиров пять раз врывались в их дом и трижды насильно уводили ее несовершеннолетнего сына. Если бы не вмешательство генерала Силикова, ребенок мог бы погибнуть.
Александр Иванович взял трубку и наказал особому уполномоченному по борьбе с дезертирством Мурадяну избегать беззаконий и эксцессов. Глаза женщины заблестели, как в дни молодости: ужасный тип этот уполномоченный... Премьер приказал со всей строгостью:
— Расстреливать только дезертиров, сбежавших дважды...
Мадам упала в обморок... Откуда было знать премьеру, что ее «несовершеннолетний» сын уже семь раз покидал свою воинскую часть... Мадам привели в чувство и на кадиллаке премьера отвезли домой.
Вот наконец и бюллетень министра попечения. Вчера в столице обнаружено семьдесят трупов...
Премьер поднялся. Это не страна, а настоящие Содом и Гоморра. Хорошо бы проветриться, уехать на несколько дней. Давно уже обещал губернатору Карса посетить летом его вотчину. Великолепные там места.
Прошла неделя. Александр Иванович вернулся из поездки загорелый, посвежевший. Только что сообщили радостную весть — завтра прибывает господин Уильям Хаскель. Встречать его поручено капитану Шахпароняну, — следовательно, тревожиться нет причин... Какие события, однако, предшествовали этому? Господин Хатисов раскрывает журнал, составленный секретаршей.
«Полковник Хаскель 10 августа прибыл в Константинополь и на следующей неделе отбудет в Армению».
И еще одно турецкое сообщение:
«Диктатор Армении господин Хаскель (легкий озноб пронял премьера. Почему «диктатор»?)... сообщил одному из редакторов газеты «Феям», что он наделен полномочиями решить судьбу Армении. Далее шло описание: господин Хаскель, высокого росы, лет пятидесяти, несколько полноватый, сообщил, что через две недели он должен посетить Кавказ и осуществить инспекцию. И что его «больше всего занимают вопросы экономического и торгового характера».
Получена еще одна важная депеша, переданная по телефону вчера в 7.35 утра. Согласно сообщениям «Журналь д’Ориан», полковник Уильям Хаскель родился в 1878 году. Стало быть, ему не около пятидесяти, а всего только сорок один год — и, будучи таким молодым, он уже успел повоевать в Мексике, на Кубе и Филиппинах. Александр Иванович доволен: да, не зря Верховный совет доверил этому человеку столь высокую миссию.
Телеграмма из Тифлиса:
«...Сегодня вечером меня принял полковник Хаскель. Он оставил приятное впечатление. Обещал навести в Армении порядок. Из Константинополя он телеграфировал Клемансо о необходимости ввода в Армению союзных войск...»
Наутро на фасаде здания совета министров оранжевыми буквами на красном полотне был написан призыв самою премьера.
«Граждане, приготовимся с достойной пышностью встретить прибывающею в Армению Верховного эмиссара, господина Хаскеля. С его помощью мы создадим свободную Армению и будем вкушать плоды европейской цивилизации».
Именно теперь члены кабинета смогли познакомиться с организаторскими способностями своего председателя. Да, подобное же рвение Александр Иванович проявил еще в тот день, когда в Тифлис прибыл Его Императорское Величество Николай Второй. Многие видели его тогда среди трехсот кинто — разносчиков зелени — с подносами, полными яств, на головах. Он тоже вырядился в экзотическую одежду кинто и возглавлял шествие, движущееся с вокзала до Дворцовой, где находился белый дворец наместника.
Итак, приготовления закончены. Реквизирован с компенсацией дом господина Егиазарова. Ванна приведена в порядок. Нанята служанка с приятной внешностью и безупречным поведением, свободно изъясняющаяся по-английски и по-французски. На вокзале стоял почетный караул. Букет, предназначенный мадам Хаскель, приготовила мадам Бланш Байрамян, в букете преобладает белый цвет, много белых лилий...
В семь часов утра вместе с капитаном Шахпароняном премьер решил прогуляться по городу на его «талбо», недавно выкрашенном в синий цвет (свой кадиллак он любезно предоставил в распоряжение свиты Хаскеля). Да, комендант проявил завидное усердие: дома и лавки разукрашены флагами, коврами и увиты зеленым плющом. Пышно убран Астафян, по которому должен проехать хозяин Армении.
В 10 часов утра прозвучат американский гимн, оркестр заглушил шум приближающегося паровоза. На перроне в полном составе кабинет господина Хатисова, глава духовенства епископ Хорен, капитан Шахпаронян со своей красивой супругой...
Увы, поездка была слишком тяжелой. Мадам Хаскель благосклонно принимает букет, а приветственные речи остаются до следующею, более удобною случая. Так или иначе «Верховный эмиссар», «хозяин», «диктатор» уже здесь и пообещал «навести порядок в Армении»...
Аршавир, одетый в деревенскую одежду, вошел в город со стороны дубильни Тарханова. В Ереване переполох. Здание парламента пестро разукрашено, наряду со звездными флагами Соединенных Штатов развеваются английские, французские и итальянские флаги... У подъезда в почетном карауле стоят три генерала и сам хмбапет Зарзанд. Аршавир понял: сегодня и думать нечего пробраться внутрь.
Вот со стороны Астафяна с очень деловым видом показался Керовбе Севачерян. Предъявив пропуск, исчез в подъезде. «Конечно, деятель!» — непонятно почему рассердился Аршавир. Он прошелся в одну сторону, в другую и в конце концов с такими же, как и он, парнями взобрался на акацию.
По коврам, расстеленным по всему Астафяну, направляются к зданию парламента несколько человек. Аршавир заметил премьера Хатисова и коменданта Шахпароняна. Между ними спокойно шел среднего роста военный в кителе цвета хаки, подпоясанном широким кожаным ремнем, с ленточкой орденов на груди.
— Ну, и что тут особенного... — проговорил Аршавир. Рассмотрев американского полковника получше, он еще больше разочаровался: голова, вытянутая как дыня, торчащие уши, выпирающие скулы, надменный нос, узкий лоб, глаза с металлическим холодным блеском. Шагает прямо, точно аршин проглотил, лицо как кусок айсберга — словно и не ему предназначены приветственные возгласы красивых дам у подъезда. Рядом со статным капитаном Шахпароняном этот деревянный американец выглядит особенно непривлекательно.
Наконец вошли внутрь. Аршавир спрыгнул с дерева.
Через два часа, когда он вновь показался на бульваре, теперь в форме гимназиста, торжественная церемония была уже закончена. «Избранное общество» выходило из парламента. По центральной аллее бульвара навстречу ему шли Керовбе Севачерян и Грант Сантурян. Аршавир узнал также шагающего с ними человека, со странной фамилией — Ананун[52], появившегося весною в городе; сейчас он без папахи, и его курчавые рыжие волосы блестят на солнце.
Сантурян возмущался:
— Председатель армянского парламента заставляет исполнять «Славу всевышнему» в честь американца...
Аршавир пошел рядом с ними.
— Благочестивый рыцарь с высокими нравственными устоями, — насмехался Сантурян. — Во имя справедливости обуздает необузданных... Армению завоюет для армян...
— И тем не менее он — единственная сила в сегодняшнем мире, ты не согласен с этим? — спросил Севачерян.
Сантурян все дул в свою дуду. Ананун — «армянский социалист» шагал, выбрасывая вперед посох. Его пренебрежительный взгляд скользил по кронам деревьев.
Вышли на Астафян. Улица запружена праздно шатающейся толпой. Аршавир шагал рядом, прислушиваясь к спору. Никто не обращал на него внимания.
— Отравленная свобода, дегенерирующие порядки, — бушевал Сантурян. — Да, черная ночь опускается над нашей родиной. Преступный шайтан, как раненый дракон, извивается в крови армян. Это истина, товарищ Ананун...
— Не болтай, как молокосос! — рассердился вдруг «армянский социалист», до того безразлично внимавший истерическому монологу Сантуряна. — «Лучшее — враг хорошего», — изрек он весьма непонятно, злобно вращая глазами из-под пенсне. — Избрать лучшее — значит умереть в безумной храбрости! — воскликнул он зловеще. — Выбрать хорошее — означает уповать на сильного. Приход Америки означает новую страницу в многовековой истории нашего народа...
— И осквернение окровавленной книги армянской истории, — добавил Сантурян, — которая написана пятнадцать веков назад дрожащими руками несчастного старца и полна его стенаний...
— Мала земля наша... — возразил Ананун, каждый жест которого вызывал у Аршавира отвращение. — Вечно мы носились в пучине, созданной нашими сильными соседями, и сегодня как челн без руля и ветрил несемся по бурному морю Востока. Лишь твердая рука сможет вывести нас к тихой заводи... Эта добродетельная рука протянута нам из далекой и свободной Америки...
— «Свободная Америка»... «добродетельная рука», — усмехнулся Сантурян, привлекая внимание прохожих. — Ласка вампира! — продолжал он. — Лживые утешения вероломного бога, дьявольская опора душевной униженности и патологических устремлений... — Сантурян, как всегда, выражался туманно, словно предлагая разгадать загадку.
— Послушай, ты рехнулся! — грубо оборвал его господин Ананун. — Я ношу розовые очки, а ты видишь мир во мгле.
— Романтика, романтика! — воскликнул Севачерян в свою очередь. — Мечта, да, беспочвенная мечта всегда была твоей ахиллесовой пятой. Надо исходить из реальных обстоятельств, только в этом залог оздоровления.
Аршавир удивленно смотрел на Севачеряна. Сколько раз на гимназических вечерах он читал свои возвышенные стихи, срывая аплодисменты, особенно у девушек, приходивших к ним в гости.
Сантурян в бешенстве накинулся на Севачеряна:
— Только раб слагает восторженные оды в мрачных долинах ужаса добродетельному тирану, прибывшему звонить в похоронные колокола... Пять миллионов выделило армянское правительство на банкет в честь одного американского воина, тогда как миллионы армянских беженцев, гонимые голодом, кочуют по стране... Председатель армянского парламента заявил всем в назидание, что свет и образование пришли к нам из Рима и Византии. А сегодня струится для нас свет с далекого Запада... Из страны, продавшей свою душу сатане!..
Аршавир слушал внимательно. Наконец этот Сантурян говорит что-то дельное.
— Скорблю по тебе, «армянский парламент», скорблю по тебе, армянское племя, потомство Асканаза!.. — завопил он, простирая вверх руки.
— Это в самом деле постыдно, — заметил Севачерян, — это несовместимо с нашим национальным достоинством... Да, это было слишком, слишком...
— Что вы мелете вздор, недотепы! — скривил толстые губы рыжеволосый «армянский социалист». — Америка есть Америка! А что такое Армения? И Россию Америка вытащит из этой ямы, вот увидите...
И тут Аршавир не выдержал. Он преградил дорогу самоуверенному «политику» и крикнул ему в лицо:
— Предатель, раб, раб, раб!
Севачерян оторопело смотрел на Аршавира, хорошо знакомого, веселого парня-балагура. Сантурян вытянул шею, точно страус, и внимательно разглядывал его.
Господин Ананун, онемев, буравил взглядом дерзкого гимназиста. Вот нервно задергались его жиденькие рыжие усы, он угрожающе поднял черную палку и тут же бессильно опустил ее.
Аршавир круто повернулся и неторопливо зашагал вниз по Астафяну.
— Бол-шевик, щенок! — услышал он позади мстительный возглас опомнившегося «социалиста-западника». Но не обернулся.
Кабинет Александра Ивановича Хатисова переживал кризис. Было созвано экстренное заседание парламента... Все предполагали, что приезд союзного Верховного эмиссара укрепит позиции вновь созданного правительства. Эти надежды рухнули.
Полковник Хаскель не пробыл и недели в его «престольном граде» Ереване и экстренно, поездом, отбыл в Баку. Если в Армении имеется медь и хлопок, то в Баку есть нефть...
Правда, назначаются и заменяются, прибывают и отбывают многочисленные помощники Верховного эмиссара. В ереванских газетах открыта рубрика «Полковник Хаскель», в которой то и дело помещаются биографии этих званых и незваных гостей.
Именно в этой рубрике было помещено заслуживающее внимания сообщение о том, что президент Вильсон назначил генерала Харборда военным губернатором «нового армянского государства»...
Еще раз подтверждается, что «новое государство» рассматривается Вашингтоном как губерния, подчиненная американским военным властям. Но суть, однако, не в этом. Суть в том, что генерал Харборд — не какой-нибудь выскочка-полковник, вроде Хаскеля, а настоящий боевой генерал — находится уже в Ереване, и в резиденции архиепископа Хорена уже в его честь устроен банкет. Еще не стемнело, а со стороны чайхан — тюркских закусочных — раздались ружейные выстрелы. Одна пуля попала в стену резиденции... Не прошло и минуты, как повсюду засвистели пули. Выскочил, чертыхаясь, адъютант господина Харборда: в самом деле, это не город, а поле боя...
Не успел генерал Харборд приехать в Батум, чтоб на мирных берегах Понта наслаждаться видом тропических пальм, как в Ереване разразилась буря.
Восемь часов продолжалась перестрелка. Кто повинен в водворившейся анархии, выяснить не удалось, — то ли военный министр, то ли министр внутренних дел, то ли городской голова Шахпаронян (сейчас комендант и градоначальник Еревана представлены в одном лице), а может быть, сам премьер Хатисов, стоящий во главе кабинета. Результаты? Наутро в газетах было сообщено о том, что градоначальник Шахпаронян подал в отставку в связи с принципиальными разногласиями с другими членами кабинета. Оппозиция ликует, кризис кабинета неопровержимый факт.
И вот на заседании парламента выкладывает все это черноглазый, черноусый депутат, с печатью сильной воли на лице. Все знают, что этот врач, будучи беспартийным, сочувствует большевикам. Сегодня он снова говорит о несостоятельности кабинета. Дело дошло до того, что арестовывают ереванских школьниц... обвиненных в политической неблагонадежности.
Сразу же после бурного заседания парламента премьер-министр дал секретарше распоряжение пригласить на совет министров коменданта, ушедшего с должности... А пока, до прихода Шахпароняна, премьер занялся текущими делами.
Из Дилижана прибыла телефонограмма о том, что в обороте отсутствует мелкая монета, есть ассигнации только на 5000 и 10000 рублей. Люди не могут купить хлеба и мяса, торговцы ничего не могут продать. Телефонограмма переадресовывается министру финансов.
Наконец показался капитан Шахпаронян. Не успел премьер поприветствовать своего гостя, снова позвонили — ограблены квартиры офицеров американской миссии в доме номер одиннадцать по Малярной улице и вынесены дорогие вещи.
— Обязательно должны показать нашу дикость! — возмущается премьер.
А Шахпаронян лишь загадочно улыбается. Он знает, почему его пригласили, и обещает «подумать», но не более. В доказательство своей неизменной дружбы премьер приглашает артиста принять участие в воскресной прогулке по Сурмалу, будут генералы Назарбекян и Ахвердян. Премьер отлично знает, что эти люди желанны артисту.
Шахпаронян прощается. В приемной он наталкивается на господина Сократа Тюросяна и, едва кивнув ему, выходит...
А заместитель министра внутренних дел сегодня необычайно оживлен. Он принес программу, обещающую большие перспективы. Открытые в Ереванской тюрьме обувная, портняжная, слесарные, швейные мастерские и кузница принесли немалый доход. Господин Сократ Тюросян распорядился открыть прачечную и мастерскую по изготовлению щеток... Воодушевленный сей неожиданной перспективой процветания «тюремного производства», раскрывшейся перед республикой, он задумал предстоящей весною внедрить этот опыт и на местах, организовать возле уездных тюрем молочнохозяйственные фермы и начать изготовление швейцарских сыров на вкус туристов, увеличивающихся в республике с каждым днем. Премьер не возражает против этих новшеств, если они и в самом деле доходны...
Только замерли в прихожей шаги господина Тюросяна, ставшие сегодня очень уж уверенными, как из полураскрытых дверей доносится чей-то приятный высокий голос и несколько искусственный смешок. Входит секретарша.
— Господин Кристиан Сезарини, специальный корреспондент «Эль нуово джорнале».
— Да, журналист Кристиан Сезарини, ваш соотечественник, — в свою очередь представился вошедший.
— Добро пожаловать, добро пожаловать! — воскликнул Александр Иванович. Премьер опытным глазом оценивает его внешность. Да, настоящий аристократ...
Подавшись вперед, тот протягивает правую руку высокопоставленному хозяину, держа в левой черную изящную шляпу и пурпурную трость.
— Сюрприз, настоящий сюрприз, — восторгается посетитель, бросая взгляд в сторону хорошенькой секретарши. — Не только прекрасный французский, но и хороший итальянский, кто бы мог предположить?..
Господин Сезарини положил на стол шляпу и перчатки. Непринужденным движением скинул с себя легкую черную накидку, придающую ему сходство со средневековым рыцарем, и вошел в кабинет премьера.
— Извините, не смогли вас встретить, депеша из Тифлиса дошла на третий день... Случаются с нами такие казусы, — пожаловался премьер.
— Печальная действительность, печальная действительность, — посетовал господин Сезарини, придав своему холеному лицу трагическое выражение. — Мне тут кое-что уже рассказали, — небрежно добавил он, — столица, в которой нельзя найти газету...
— Была забастовка, — разъяснил премьер, — несколько наборщиков арестованы.
— Наборщиков надо не арестовывать, а использовать, — усмехнулся господин Сезарини. — Бог с ней, с газетой, а транспорт... не то что автомобиля, даже трамвая нет, хотя я видал рельсы. Извините меня, но все это... — он подбирает выражение помягче, — более чем экстравагантно... для приехавшего из Италии...
— Я вижу, вы влюблены в Италию... — улыбнулся премьер, — хотя по рождению вы... как я слышал...
— Cujus regio, ejns religio[53], — с несколько искусственным воодушевлением продолжал господин Сезарини. По-видимому, ему не раз приходилось повторять эту пословицу. — Тем не менее я от всей души рад, что нахожусь на своей исконной родине, у подножия Масиса, этой царственной горы... — и он театральным жестом вытянул руку вправо, — словно созданной для того, чтобы Ноев ковчег опустился на его вершину. Арарат, величественное, священное имя, — изрек Сезарини и, горестно улыбаясь, махнул рукой, — и сейчас он единственное утешение в этой знойной степи. — Гость дружески положил руку на плечо премьера, заговорил таинственным полушепотом: — Entre nous, шесть часов, как я в этой обители, и Ереван, кажется мне, погружен в смятенный хаос. — Хатисов, скрывая удивление, внимательно разглядывал его. — Я только устроился в гостинице «Ориант», смотрю в окно: неистово вопя, под звуки зурны и тамбурина, пустились в пляс какие-то дикари. И какие движения в присутствии женщин. О tempora, о mores... О нежные женщины страны Наири!.. Вот мое первое впечатление от родной столицы. Чем вы это объясняете?
— Причин много, и идут они издалека, — спокойно ответил Хатисов, — война, беженство, губительное воздействие большевиков...
— Разве большевизм имеет здесь сильное влияние?
— К счастью, нет.
— Но в какой-то мере они все-таки повинны в эксцессах?
— Может быть, только в том, что возбуждают недовольство против режима... Но есть и другие причины.
— Мне интересно, что вам говорит ваш личный опыт... Возможно ли создать здесь государство в современном понятии, с неприкосновенностью личности и имущества...
— Я должен заметить, что в свое время центробежным силам была дана большая свобода, — с болью проговорил премьер, — и немало потребуется усилий, чтобы обуздать все еще не подвластные нам стихии. Правда, с точки зрения тузов уголовного розыска, например господина Амаспюра, недавно приглашенного из Парижа, увеличение количества грабежей частично имеет сезонный характер. Сейчас лето, удобно и даже приятно скрываться в садах...
— И в Сицилии тоже есть сады, — пожал плечами синьор Сезарини.
— Да, но дело, конечно, не только в этом. Полицейский аппарат — вот где зарыта собака. Мы предполагаем провести реформу, утроить бюджет. Все это даст положительные результаты, я уверен...
— Мне очень приятно слышать ваши заверения. И сегодня еще Восток склоняется лишь перед силой, и государственная мудрость не может пренебречь этой истиной. Но кроме внутренних отношений существуют еще обстоятельства внешнего порядка... Мы с вами можем говорить искрение. Как вы думаете: в наш век, когда население на земном шаре приближается к двум миллиардам и существуют три-четыре государства-гегемона, может ли такая незначительная нация, как армяне, претендовать на независимое существование? Не является ли такая самостоятельность химерой?
Премьер не спешил высказать свое мнение. Сезарини продолжал:
— Говоря честно, это, конечно, иллюзия...
— К сожалению, да, — не стал возражать господин Хатисов. — Много раз мне приходилось обсуждать эти вопросы с моими коллегами. Да, без протектората существование малых наций невозможно в наш век. В особенности такой нации, как армянская, чьи соседи только и ищут повода, чтобы избавиться от этого «беспокойного элемента». Я могу сказать, что армянская предприимчивость, умение торговать, совершенство в ремеслах, наряду с бунтарством в крови, преданностью вере и патриархальным нравам при сложившихся обстоятельствах скорее являются источником несчастий...
Сезарини кивнул в знак согласия. Хатисов продолжал увереннее:
— Протекторат необходим. Сильный протектор был бы для нас спасением. Я, конечно, понимаю, что ради красивых глаз никто не станет поступаться своими интересами, такова философия нашего века. Даже самая цивилизованная нация из ареопага сильных постарается использовать туземное население в своих целях. Но зато мы обретем внешнюю безопасность и внутренний мир. А это откроет путь выгодному нам притоку капитала...
— Да, это аксиома, — воодушевился и господин Сезарини, стряхивая со лба черные кудри. — Имеются ли какие-нибудь предпосылки осуществить на деле эти замыслы?
Удивляясь в душе явной поспешности этого аристократа, Хатисов продолжал:
— Армения, даже в нынешних своих пределах, является той страной, которая, благодаря своему географическому, я бы сказал, стратегическому положению — близости Баку, естественным богатствам: альпийские луга, швейцарская маслобойня, коньяк — вам, несомненно, знакома фирма господина Шустова... — не докончил свою мысль премьер.
— Я имел честь лично видеться с ним в Париже и Брюсселе, — поспешил вставить Сезарини. — Могу засвидетельствовать: программа его совпадает с вашей...
— Очень рад... Наконец, соль, возможно, и благородные металлы — и если ко всему этому прибавить трудолюбие и мастерство в ремеслах, что нетрудно будет восстановить... вы понимаете... все это делает нашу страну желанной для любого протектора...
— Не забываете ли вы оборотную сторону медали? — вмешался Сезарини. — Дело в том, что ситуация, возникшая на Ближнем Востоке, создала запутанный узел... — Он помолчал минуту. — Вмешаться сейчас в дела Армении в лучшем случае означает подставить под удар свою голову...
— Верно, — слегка помрачнел Хатисов. — Это наша национальная трагедия. Но для того чтобы найти выход из подобного тупика, и существует неписаный устав, называемый дипломатией... Вы, наверное, знаете, недавно к нам приезжали господа Хаскель и Харборд. Нам стало известно от них, что вопрос мандата успешно решается...
— Тем не менее Америка очень далека от Армении, — плутовато блестя глазами, сказал Сезарини. — Для подчиненной страны имеют существенное значение и нравы протектора. А сегодняшняя Америка образец меркантильных отношений: доллар — вот ее идол. Ради прибыли американские финансисты и военщина будут игнорировать и местную власть, и нравы народа. Если бы я знал достоверно, что сей мандат более или менее реальная вещь, мне бы осталось лишь известить вас: «Hannibal аd portes»[54].
— Неудобства, связанные с американским мандатом, нам очевидны, — признался Хатисов. — А какая у нас альтернатива? Сегодня сила у Вашингтона. Это до войны громко звучало по всему миру: «Rule, Britannia, over seas[55]. Сейчас иное... Правда, для нас все еще остаются неясными возможности и намерения ломбардских предпринимателей... — сказал он, вопросительно глядя на своего собеседника.
Сезарини захлопал длинными ресницами.
— Выезжая на Восток, я не получал никаких полномочий вести переговоры, имеющие практический характер. Но мне известны настроения как приближенных Джиолитти, так и миланских предпринимателей. Уверяю вас, они настоящие армянофилы. — И поспешил пояснить: — Тут играют роль не только перенесенные армянами страдания, но и древние торговые связи с итальянскими городами. — Помолчав минуту, он неожиданно заявил: — Вам не следует забывать и о возможном смягчении нравов под благодетельным влиянием Италии, что также явилось бы величайшим выигрышем для армян. Культурные связи имели бы и другие далеко идущие последствия. Скажем, армянский интеллигент, усвоив дух благозвучного итальянского и обращаясь к прямому заимствованию, возможно, предотвратил бы упадок и огрубление родного языка.
— Я вижу, культурные реформы немало занимают вас, — заметил премьер.
— Не удивляйтесь. В этом теле, — Сезарини приложил руку к груди, — соединены два существа: поклонник Италии и деятель армянской культуры... Если бы наборщики не бастовали, возможно, я бы представил вашему министру просвещения свою тетрадь армянских стихов, чтобы они вышли в свет под сенью Арарата, хотя я имел честь войти в обитель изящных искусств на французском... Ну, с этим делом мы повременим, — и, улыбнувшись во весь рот, Сезарини поднялся. — Беседа с вами была очень приятна. Я рад, что эта несчастная страна в тяжелые дни имеет такого достойного правителя, как вы...
На прощание он заверил, что «Эль нуово джорнале» встанет на защиту попранных прав армян, и между прочим сообщил, что вскоре сюда прибудут из Тифлиса лейтенант Николо де Ларбатци и давно ожидаемая итальянская миссия — полковник Микель, морской капитан виконт Креке и лейтенант маркиз Альберти, являющиеся его личными знакомыми...