Ночь. Агаси шагает по комнате от одного окна к другому. Вот он остановился, задумался, прикрыл электрическую лампочку синей тетрадочной обложкой. Потом снова подошел к столу, взял большие часы с грубым циферблатом, с которого уже стерлось серебро... Чего только не видели эти часы... еще там на родине, в Западной Армении, много лет назад... они портились несколько раз...
Монотонно тикают потрудившиеся на своем веку часы, медленно передвигаются стрелки... До полуночи остались какие-то минуты. Агаси внимательно следит за секундомером и с каждым его кругом все явственнее слышит биение своего сердца. Ровно двенадцать. Что сейчас делают его товарищи?
Агаси беспокойными шагами ходит из угла в угол. Что сейчас делают его товарищи?
Надо ждать. Да, надо ждать... ждать... и выдержать...
Городские часы пробили двенадцать. С Астафяна в сторону синема «Аполло» свернул небольшого роста молодой человек, держа под руку свою барышню.
— Здесь капитан Шахпаронян? — спросила женщина у часового, стоявшего в дверях комендатуры. — Нет его? Тогда пойди и быстрее позвони ему, телефон в коридоре, — приказала она своему кавалеру.
Молодой человек вошел внутрь. В шляпе и в костюме, с роскошным чемоданчиком в руке, он показался часовому богатым новобрачным.
Юная дама раскрыла коробку папирос «Ханкефи» и любезно предложила часовому. Вытащив зажигалку, прикурила сперва сама, потом передала солдату...
Этими «новобрачными» были Гаюш и Аршавир.
— Хитрая штука, — посетовал часовой. Зажигалка не слушалась его.
Гаюш взяла зажигалку, зажгла.
— Вот так. — И, задув ее, наказала: — Учись, пригодится. Ну, давай, попробуй еще.
Однако у часового ничего не получалось. Подоспел Аршавир. Солдату все-таки удалось прикурить. Аршавир почтительно кивнул ему головой и исчез в темноте, взяв под руку свою «даму».
— Воспитанным парнем ты оказался, вот уж чего от тебя не ожидала, — засмеялась Гаюш.
На углу Губернской улицы Гаюш намазала клей на стену и прошла вперед. Аршавир прилепил воззвание и крепко прижал его спиной, так учил мастер Вазген.
Не успели они сделать и пятидесяти шагов, как Гаюш, остановившись у освещенного окна, прошептала:
— Погоди, тут живет тот самый короткоштанник, что в теннис играет...
Она поднята с земли камешек и, обернув его листовкой, приказала Аршавиру:
— Отойди!
Потом со всего размаху бросила камешек в окно.
Трахк! — погас свет.
Аршавир, схватив Гаюш за руку, бросился бежать по темной улице.
— Тише, падаю, — просит девушка.
Они уже далеко. Гаюш приклеила к столбу листовку и разглаживала края, когда из соседнего подъезда вышел человек с палкой в руке. Это был господин Хикар Хаммалбашян.
— Пошли скорее! — торопил стоявший у стены Аршавир. Но Гаюш медлила, хотя знала, что медлить нельзя ни секунды.
Хаммалбашян остановился под фонарем.
— Барышня, что вы тут делаете в полночь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, потребовал: — А ну пошли к коменданту, посмотрим, чем ты занимаешься! — Хаммалбашян поднял палку и преградил девушке дорогу.
Гаюш на шаг отступила, выхватила спрятанный у нее в рукаве миниатюрный браунинг и направила его на господина Хикара.
Опомнившись немного, Хикар Хаммалбашян подошел к скверу на перекрестке двух улиц. Здесь медленно прохаживалась группа мужчин. Один из них был исполинского роста и в каракулевой папахе, отчего казался еще выше.
— На вас уповаю, господин Зарзанд. Бунтарские воззвания направлены против отчизны. Несколько парней и одна барышня. Барышня наставляет наган, никакого уважения...
В свите хмбапета поднялся хохот.
— Желчь разлилась у скупца...
— Увидел девушку, слюни распустил...
— Джан хмбапет, джан, спаситель Армении! — воодушевленно крикнул кто-то. — Еще музыки!
Резкое завывание зурны, яростные удары тамбурина отдавались эхом в айванах глинобитных домиков, притулившихся рядом с базаром Панах-хана. Господин Хикар стоял жалкий и униженный, пока хмбапет, подняв огромную руку, не заставил умолкнуть эту компанию, разгулявшуюся в его честь.
— Что же вы, учитель, не можете совладать с этими сопляками? — дружески пожурил он господина Хикара. — Не подкрутите им хвосты, чтобы образумились... Всю Армению наводнили ветроглотателями...
— Верно, господин Зарзанд, — миролюбиво согласился Хаммалбашян. — Никакого порядка, никакого закона в столице. На твою мощь уповаем...
— Посмотри-ка, что хочет учитель? — приказал господин Зарзанд своему адъютанту.
— Будет выполнен твой приказ, хмбапет! Кто она, эта сорвавшаяся с цепи? — повернулся он к учителю.
— Барышню я не узнал, — с досадой вымолвил Хаммалбашян и, склонившись к его плечу, шепнул что-то на ухо, а затем засеменил вверх по улице...
Было больше трех часов ночи, когда Гукас вошел в комнату Агаси и обнял его своими жилистыми руками.
— Оставь, сломаешь позвоночник, — запротестовал Агаси, уставший после ночного бдения.
Гукас отпустил его. Агаси посмотрел на друга: в его глазах была радость.
— Во всех трех казармах мы были... — воскликнул Гукас. — Ребята не спали, окна были открыты... Молодчина Нуник, честное слово, — не скрыл он восхищения. — Мы поднимались от завода Шустова, на углу показался часовой с винтовкой... Я говорю ей: давай быстрое к нашей епархиалке, а она смеется: «Разве не видишь, это наш Гарсо...» Все вернулись? — прервав рассказ, спросит Гукас.
— Нет только Гаюш.
— Придет, у нее дальний район.
Потом Агаси рассказал, как дочь фельдшера Погоса, по прозванию «Птичка», долго и упорно барабанила в дверь аптеки с рецептом в руках, пока к ней не подошел дежуривший у парламента часовой. Она затеяла с ним разговор, а тем временем ее товарищ сделал свое дело: прилепил листовку к дверям парламента...
Открыв нишу в стене, Гукас взял еще пачку листовок и завязал их на животе.
— Как будто малость поправился... — пошутил он.
— Ничего, — засмеялся Агаси, — сейчас сойдешь за человека...
Гукас вышел на улицу. Тьма уже отступала.
Всю ночь Агаси ждал Гаюш. Совсем рассвело, когда раздался стук в окно.
— Заходи... почему опоздала? Где Аршавир?
Гаюш так мило склонила головку, что вся досада Агаси мигом улетучилась, — оказывается, Аршавир уже спит...
— Где Гукас? Сказал же, что подождет, — недовольно проговорила Гаюш. — Я с ним поспорила, что комендант первым прочтет наше воззвание. Ты увидишь, увидишь, — продолжала она, тому короткоштаннику тоже досталось...
— Какому короткоштаннику?
— Англичанину, не знаешь? Да, ты ведь не играешь в теннис... потому и не знаешь его...
— Он не видел вас?
— Улизнули... Знаешь, кто нам встретился по пути? Господин Хикар! Сам господин Хикар, честное слово! Не узнал меня, — Гаюш окинула взглядом свой наряд. Действительно, в длинном платье, в шляпе с пером ее трудно было узнать. Пристал: пошли к коменданту... посмотрим, чем это ты занимаешься... А я... — она тряхнула рукой, повторяя свой трюк с браунингом.
— Разве тебе не было сказано бросить эти штучки, — уже всерьез рассердился Агаси.
— Я не хотела, само собой получилось. Я даже не поняла как... — оправдывалась Гаюш. И вдруг вспыхнула: — И очень хорошо сделала, так ему и надо! Кто его просил вмешиваться?
— Ладно, а сейчас иди... — смягчился Агаси. — Ну и вырядилась же ты, ни дать ни взять мадемуазель Ренар, — только сейчас одобрил он наряд девушки.
— Правда, хорошо? Только уж больно узкое, драпать трудно... А Аршавир, если б ты видел...
— Ну, иди отдохни, небось без ног осталась...
— Слушаюсь, товарищ начальник! — приставив ладонь к виску, отчеканила она по-русски.
...Агаси вышел во двор, умылся холодной водой, потом выпил чаю. Посмотрев на расписание, стал собирать портфель.
Отец уже отправился на работу, сестрички пошли к себе в Гаяне. В его распоряжении еще добрых полчаса, а до школы идти всего пять минут...
Он уже собирался выйти из дому, как дверь с шумом распахнулась и на пороге показался мужчина в папахе и с маузером в руках.
— Сын учителя Гевонда? — воскликнул он, наполнив комнату винным перегаром.
Первым подвергся обыску портфель.
— Почему вы портите учебник? — запротестовал Агаси.
— Ой, что вы хотите от моего ребенка? — душераздирающе вопила мать в соседней комнате.
— Почему вы оскорбляете мою мать? — закричал, выйдя из себя, Агаси.
— Эй ты, не петушись...
Агаси почувствовал на виске холодное дуло маузера.
В руках у вошедшего мужчины была газета «Спартак».
— Что это такое, сукин сын?
— Газета, официально разрешенная правительством...
Мужчина грязно выругался — и в адрес того, кто дал это разрешение, и того, кто напечатал газету, и того, кто ее читает.
Агаси молчал, стиснув зубы, следил за происходящим.
В дверях показался хмбапет Зарзанд в высоких сапогах, в форме царского офицера, только без погон. На голове великолепная каракулевая папаха.
— Ребята, чем вы тут пробавляетесь?
— Господин хмбапет, разорили гнездо предателя нации...
Хмбапет Зарзанд принялся внимательно разглядывать юношу-епархиальца. В это время вошел франтовато одетый прапорщик и, отдав хмбапету честь, приступил к делу. Со всей тщательностью проверил он содержимое ящика стола, зажег спичку и осветил все углы, затем начал перелистывать книги, лежащие на подоконнике.
Агаси с грустной усмешкой следил за ним.
Отыскав между страницами какой-то листочек, рьяный прапорщик стал его читать.
— Что это, приятель? Чьи имена здесь?
— Откуда я знаю? Старая бумажка...
Хмбапет Зарзанд наклонился, вытащил хлыст из-за голенища, замахнулся:
— Бумагомаратели, я вашу душу...
Рассек воздух бичом, и со стены упал портрет Шекспира. Та же участь постигла Гомера и Пушкина. С болью в глазах Агаси наблюдал за этим. Зарзанд все неистовствовал.
— Социалисты... я ваш король...
Агаси стоял гордо, высоко держа курчавую голову.
— Пустим в расход этого прохвоста, господин хмбапет?
— Капитан просил передать его в наши руки, у нас находится его «дело», — вмешался щеголеватый прапорщик.
— В комендатуру, к капитану! — приказал хмбапет.
Лучи летнего солнца залили город, когда Агаси спускался по Астафяну, зажатый в кольцо вооруженной стражи.
На перекрестке собралась толпа. Шествие остановилось.
— Правда нынче лишь устами младенца глаголет, — сказал какой-то человек в шляпе.
Глаза Агаси зажглись радостным огнем. Сколько людей прочли воззвание «Спартака»?
— Кто этот красивый мужчина? — спрашивает одна барышня.
— Это председатель Советской власти в Баку, англичане убили его, англичане! — крикнул кто-то из толпы.
Стражники, ругаясь, разгоняли толпу.
— Вы заткнули нам рты и глаза хотите закрыть? — крикнул какой-то рабочий.
В дверях комендатуры шествие остановилось.
Капитан Шахпаронян, с разорванной листовкой в руке, отчитывал стоящего навытяжку часового:
— Ты спал ночью... на посту...
— Нет, господин капитан, не спал.
— А это что такое, осел? — разозлился комендант. Сквозь застекленную дверь парадного подъезда проглядывал портрет Шаумяна.
Возликовало сердце Агаси. Он оглянулся и заметил в толпе Нуник. Глаза их встретились. «Уходи отсюда», — потребовал взгляд Агаси...
Когда Нуник вошла в канцелярию, протяжный звонок уже вызывал ее. Схватив папку, она поспешила в приемную министра.
— Вы где это пропадаете, барышня? — спросил Сократ Тюросян.
Вот уже несколько недель после смерти министра он занимал это кресло, хотя и сам, по нездоровью, долго отсутствовал.
— Встретились пьяные маузеристы, господин Тюросян, — стала оправдываться Нуник. — Не давали пройти.
Тюросян кивнул: этого лиха сколько угодно в городе...
— Из британского штаба дней десять назад было отправлено письмо. Мне оно не представлено. Где оно? — спросил он, теребя свои жидкие усы.
Нуник покраснела, хотя вопрос не был для нее неожиданным.
— Господин Тюросян, целый поток бумаг идет, — пожаловалась она. — И сегодня принесли во-от столько, — развела она руками.
— Разыщите немедленно, — распорядился Тюросян. — Хотя подождите... Садитесь, будем писать.
Нуник села. Обычно Тюросян сам составлял официальные бумаги, но сейчас начал диктовать.
— «Срочно, коменданту столицы», — продиктовал он и тут же потребовал соединить его с премьером.
— Александр Иваныч, я только что покинул британскую миссию, — сообщил Тюросян премьеру после обмена приветствиями. — Должен признаться, эти ночные события угрожают спокойствию нашего государства... Мистер Джерар мне прямо заявил: «Правительство Армении не в состоянии поддерживать порядок...» Я, конечно, возразил. Но был вынужден сознаться, что в преступлении замешаны большевистские элементы... — Помолчав минуту, Тюросян с досадой заметил: — Это входит в функции коменданта. На прошлой неделе я обратил на это внимание Шахпароняна...
Сидя за столом, Нуник напряженно следила за выражением лица Тюросяна.
— Капитан принял меры... — услышала она и подалась вперед. — Как так... Александр Иваныч, что послужило поводом? — спрашивал Тюросян. Он побледнел. — Шахпаронян?.. Список?.. Невероятно!
Тяжелое предчувствие охватило Нуник. Что же случилось?
Тюросян протянул руку к круглому столику, но не достал до него. Нуник налила воды из хрустального графина, Тюросян взял стакан.
— Да, слушаю. Насколько мне известно, у нас нет сотрудницы с такой фамилией. — Он повернулся к Нуник. — У нас?.. Нет, это досужие вымыслы, я уверяю... Иду, сейчас же иду...
Бросив трубку, Тюросян минуту внимательно разглядывал секретаршу, словно впервые видел ее. Потом проговорил злым шепотом:
— Вот почему не дошло письмо из британского штаба!
Рука его со стаканом опустилась на стол, вода полилась на стекло. Вошел прапорщик, вытянулся перед начальством:
— Вы не могли бы пригласить сюда барышню Нунэ...
— Пожалуйста, она в вашем распоряжении, — оборвал его Тюросян, почему-то глядя в окно на буйную зелень бульвара.
Нуник медленно закрыла папку.
— До свидания! Мистер Джерар будет доволен вами, — неожиданно для себя проговорила она.
Тюросян резко обернулся — Нуник уже шагала к двери.
— Что это вы там мололи, барышня? — упрекнул ее прапорщик, когда они вышли на улицу.
Нуник презрительно взглянула на щеголевато одетого прапорщика, шагающего рядом с ней.
Вечереет. В арестантской при комендатуре беседуют друзья. Вместе с Агаси здесь находятся Сирота Саак, Нуник и Гаюш, Амаяк, флейтист Миша и еще одна курчавая девушка.
Арестантская тонет в полумраке: узенькое оконце выходит на восток, а солнце склонилось к Армянской гряде.
Уже два часа, как они здесь. Вот раздаются шаги в коридоре, входит щеголеватый прапорщик, на сей раз не один — с ним господин Хикар Хаммалбашян. Испытующий взгляд желтых глаз задерживается на лице каждого. Увидев Агаси, он отворачивается и идет к двери вместе с прапорщиком. И тут неожиданно раздается смех Гаюш. Хаммалбашян обернулся, подошел ближе, стал внимательно разглядывать Гаюш. Она прикрыла ладонями лицо.
— Она самая, она самая, господин Затикян! — воскликнул Хаммалбашян. — Ей-богу, она наставила на меня револьвер!
Гаюш подняла голову. Злые огоньки засверкали в ее глазах.
— Да ведь он был ненастоящий, игрушечный!..
В комнате раздался хохот. Даже молодой прапорщик не мог сдержать улыбки. Легким движением головы он предложил выйти опешившему учителю. Но господин Хикар, ударив посохом по полу, накинулся на молодежь:
— Идет война против внутреннего врага, кровь льется в армянских горах, а вы пишете воззвания, предатели нации!..
— Предатели нации находятся в кабинете Хатисова. Вы плохо знаете их адрес, — отпарировал Сирота Саак.
Прапорщик Затикян повернулся и со всего размаху ударил его по лицу.
— Дикари! — крикнул Агаси.
— Дикари! — прозвучал в тот же миг и зычный голос Амаяка.
Сирота Саак, крепко сжав кулаки, пошел к прапорщику. Девушки преградили ему дорогу.
Затикян и Хаммалбашян вышли.
Наступила тишина. Агаси и Амаяк молча шагали из угла в угол, остальные сидели у стены. В это время дверь снова отворилась, и вошел наборщик Вазген.
— Что же вы, миленькие, так опечалились? — улыбнулся он своей доброй улыбкой. — Не унывайте, держитесь! — Он обнял Агаси. — Ну?
Он не успел договорить — в дверях появилась Забел.
— Меня взяли на улице, — сообщила она.
— А ты что хотела? Чтобы тебя в театре взяли? — набросилась на нее Гаюш.
— На улице, на Армянской улице, понимаете? — повторяла Забел. — Подходит прилично одетый молодой человек, спрашивает: «Вы барышня Забел? Член «Спартака», не так ли?» Я не знала, что ответить: «да» или «нет». И он пригласил сесть с ним в фаэтон...
— Ну и везучая... — позавидовала ей Гаюш.
— И что будут делать с нами, Агаси? — поинтересовалась Забел.
— А ты чего дрожишь? — издевательским тоном спросил Сирота Саак.
— О нет, я совершенно не боюсь...
Агаси посмотрел на нее задумчиво.
— Ты помни, Забел, спартаковец должен быть смелым...
— Верно, — вмешался Амаяк. — Кого нам бояться? Кто они? Халифы на час!
— Ты красиво говоришь, и глаза у тебя сейчас красивые... — сказала Гаюш.
Вазген шепотом рассказал, что два часа назад был у товарищей, они тревожатся за них. Товарищ Степа находит эти аресты странными, не видит в них никакой закономерности.
— Товарищи, тут моя вина... — вдруг заявил Агаси.
Все с удивлением взглянули на него. Агаси рассказал, что случайно оставил в книге листочек. Он точно не помнил, чьи там были записаны имена. Он страшно клял себя за эту оплошность. Остальные молчали.
— Я виновата, я, только я... — всхлипнула Гаюш, которая до сих пор молча слушала Агаси, и слезы стали душить ее.
Как ни гладила Нуник золотистые волосы Гаюш, как ни успокаивала ее, та не могла унять рыданий. Что же натворила эта сумасбродная девчонка?!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Уже было светло, когда я вышла от Агаси, — закончила Гаюш рассказ о своем ночном приключении. — Сантурян увидел меня...
Все нахмурились. Забел со злостью смотрела на Гаюш, факт, это из-за нее они все здесь.
— Потом молодчики хмбапета Зарзанда кинулись за мной. Я побежала в первый номер...
— Куда? — перебили ее.
— В первый номер бани Ионнисянов, — пояснила Гаюш. — Со двора церкви Просветителя побежала прямо туда, честное слово...
Вазген и Сирота Саак расхохотались. Здорово придумала Гаюш — в такую опасную минуту ухитрилась принять ванну, да еще в первом номере, с мраморным фонтаном и мозаичным потолком, который владелец бани держал для «старых богачей Еревана»...
Они долго спорили в тот вечер, но так и не выяснили, по чьей вине оказались тут.
— Настанет свет! — изрек флейтист Миша. Он любил мудрые слова.
В то время как наборщик Вазген лежал вместе с товарищами на голых досках арестантской, его любимый ученик, не ведая ни о чем, пустился в дорогу.
Знойный день в Араратской долине сменился прохладной ночью. Журчит ручей, навевает дрему песня плакучих ив. Со слипающимися глазами проходит он мимо пышно расцветших прибрежных пшатени.
Веки его тяжелеют, закрываются. Отдаленные раскаты полевой артиллерии не мешают спать на ходу. Точно пьяный шагает он по пыльной и каменистой дороге. Наконец на холме вырисовывается силуэт пушки. Если дед Маркар верно сказал, Гукас должен быть здесь.
Сонные солдаты снуют возле угасающего костра. Дымный запах печенных на костре баклажанов ударил Аршавиру в нос. Подойдя к солдатам, он растянулся на траве.
О чем рассказывает солдат с морщинистым лицом? Аршавир прислушивается. Обычный разговор.
— Наш уездный начальник, как говорят гюмрийцы, «не может поделить ячмень между двумя ишаками», но в нахальстве он первый, сгубил народ. Собрались мы, написали жалобу, стало еще хуже.
— Жалобу написали. А скажи, разве собака ест собачье мясо?..
В полудреме Аршавир слышит знакомый голос. И вскакивает.
— Скажите, какой прок вам от этой войны? — говорит Гукас с такой болью, словно на этой войне погибли семь его братьев. — Крестьянин есть крестьянин, кто бы он ни был, армянин, турок... Хлеб гниет на поле...
Поднялся какой-то солдат с мрачным лицом.
— Братец, из каких ты будешь мест? — сердито спросил он.
— Из села Кялара, что над Зангу, — Гукас показал рукой в сторону реки.
— Тогда говори прямо: твоего-то отца турки не утопили в Евфрате! Мы должны отомстить. Кровь за кровь! Сердца наши горят. Пойдешь супротив, и тебе каюк. Видишь? — он кивнул на винтовку. — Я привез ее с родины...
Аршавир подался вперед.
— Не поднимется твоя рука на меня, — сказал Гукас. — Смотри, — он обнажил левую руку. На локте был глубокий шрам. — Я стоял у пулемета, когда нахлынула чернь Халил-бея... в прошлом году. Тогда мы защищали нашу честь, наш Ереван и Эйчмиадзин... А сейчас речь идет о другом. — Немного помолчав, он продолжал: — В соседнем селе у нас живет паренек, зовут его Полад, он мне роднее родного брата. Зачем же нам стрелять друг в друга?
— Я твоего Полада... — и солдат выругался.
Сцепятся они?
— Уходи отсюда, браток, уйди, — из темноты вышел другой солдат и схватил Гукаса за руку, — сотник идет сюда.
Гукас все еще зло смотрит на своего противника.
— Уйди от греха! — кричит он, бросив на землю ружье.
— Уходи, сынок, пока не случилось с тобой беды, ты, вижу, парень честный и благородный... — упрашивал его тот крестьянин, что жаловался на судьбу.
— Спокойной ночи, но завтра я снова ваш гость, — сказал Гукас на прощание.
Аршавир, преодолевая боль в коленях, поплелся за ним...
— Я привез тебе мандат, твой мандат, — говорит он несколько позже оторопевшему от неожиданности Гукасу.
Они отошли от костра. Вблизи, на баштане, виднелись арбузы. Аршавир остановился.
— Ух и проголодался же я! Пока не наполню брюхо, слово не смогу выговорить.
Гукас знал, что делал: отойдя на приличное расстояние, посадил своего товарища у ручья, на пригорке, а сам кривым огородным ножом разрезал арбуз и, воткнув в него нож, передал Аршавиру.
— Кажется, силы вернулись, — произнес Аршавир, уплетая арбуз. — Знаешь, из-за тебя мои чарухи[50] совсем растоптались. — Он вытянул ногу, показывая чарух, — настоящий крестьянский паренек.
— Вставай, нельзя лежать на траве, — отругал его Гукас. — Тут тьма комаров, подцепишь малярию, попадешь к фельдшеру Погосу. Вставай, пошли в мою «крепость».
— На половине дело не оставляют, — запротестовал Аршавир и выпил до дна сладкий арбузный сок.
Поднялись на чардах[51] под чинарой. Сюда комары не залетали. Напротив, в серебристых лучах луны, утопает Большой Масис. Вблизи сверкает Зангу.
— Вот твои мандат, братец, — нараспев проговорил Аршавир, вручая ему лоскуток холста. — А ну‑ка давай свой царский кафтан. — Аршавир потянул Гукаса за полу пиджака, распорол ножом подкладку, засунул туда лоскуток холста. Затем, вытащив из коробочки, которую носил с собой, иголку с ниткой, стал тщательно, как в былые времена его бабушка, зашивать распоротый подол.
Гукас же в это время читал письмо товарища Степы. «Итак, отправляйся, не теряя ни минуты, — приказывал Степа. — Путь твоя труден. Кроме храбрости нужна и большая осторожность (диктует сидящий рядом со мною товарищ Мартин), и достигнешь цели...»
Ночь опустилась на землю. Спокойно кругом и так тихо, что слышен шелест пырея, сопротивляющегося течению ручейка. Аршавир, облокотившись на ограду, слушает рассказ Гукаса.
— Хорошо было в деревне, днем ловил рыбу в Зангу, прямо руками, она пряталась меж камней.
— А я сколько наловил там рыбы! — не хотел отстать от товарища Аршавир.
— А по ночам ложился на чардах и смотрел на небо... Когда мне было одиннадцать лет, — воодушевился Гукас, — была вот такая же ночь, и я увидел хвостатую комету прямо с кровли нашего дома. Ты, наверно, не видел...
— Почему же, видел... Мне было тогда шесть лет, — возразил Аршавир. — Хорошо помню. И даже название знаю... Вертится на кончике языка.
Голова Аршавира склонилась набок, полузакрытыми глазами смотрит он в лицо товарища.
— Галлея, — подсказал Гукас. И продолжал: — Когда я был маленький, однажды ночью во сне мне явилась комета, как огненный конь Давида. С тех пор я люблю звезды... Прекрасен будет тот день, когда я поеду в Пулково, в обсерваторию. Знаешь?
— Знаю, проходили в школе... Меридианы Гринвича и Пулкова... — тихо прозвучал голос Аршавира.
— Тебя совсем разморило, братец, ты уже спишь... — сказал Гукас.
— Малость передохну, а завтра снова в путь, — прошептал Аршавир.
— А ты-то что спешишь?
— Волнуюсь за своею мастера, — уже сквозь сон пробормотал Аршавир. — Как бы его тоже не упрятали в каталажку.
Гукас наклонился к Аршавиру: о чем это говорит парень? С силой потряс Аршавира за плечи. Аршавир вскочил, протер глаза, сел.
— Кто-нибудь арестован из наших? Кто? Говори! Скорее! — приказал Гукас.
— Агаси, Нуник...
Гукас помолчал, потом, взяв за руку опешившего парня, сказал:
— Пошли.
— Куда? — испуганно спросил Аршавир и отрицательно покачал головой. — Ни за что!
Гукас какой-то момент глядел на парня, затем еще раз перечитал письмо... «Итак, отправишься, не теряя ни минуты...»
Медленно плывет ночь. Аршавир спит. Гукас сидит на чардахе.
— Даже если будут из пушек стрелять, он не проснется, — сказал сам себе Гукас. Потом взял свои пиджак, накинул на крепко спящего товарища и тоже лег рядом.
...Бегут минуты. Гукас унесся мыслями в другой мир. ...Да, ночь... Он сидит на плоской кровле дедовского дома в деревне, на той грубой и жесткой циновке... Опять доносится до его слуха мирное дыхание Верго... Как хорошо было в тот день, когда он рассказывал сестренке сказку, услышанную им от дяди, — о всаднике с мечом-молнией и его огненном коне... Недосказанной осталась сказка...
...Спит Гукас... Прямо над его головой — то удивительное светило, испускающее мощный переливающийся свет. За ним тянется длинный бледный луч, уходящий далеко-далеко, не задевая других звезд.
Ни звука. Лишь Зангу поет свою несмолкаемую колыбельную песнь. На миг возник отчетливо, пританцовывая в глубокой воде, мастер Полад с двумя рыбками в руках. Затем и он исчез во мгле. И больше ничего, никаких звуков...
Но вот приоткрылся край горизонта, и на небе, высекая искры копытами, гордо загарцевала комета — огненный конь.
«Чего ждать?» Гукас хотел вспрыгнуть на коня, но он махнул хвостом и отпрянул в сторону. Гукас дотянулся до коня, вспрыгнул на спину и ухватился за гриву. Конь смирился. Размахивая светозарным хвостом, он галопом понесся по неизъезженным тропам неба, и мчался вместе с ним смелый всадник, оставляя за собой созвездия.