Требования британского штаба обуздать «птенцов Карла Либкнехта», штраф, заплаченный господином Ханбекяном за печатанье газеты «Спартак» по фиктивному разрешению, запрет, наложенный инспектрисой Саркисбекян на кружок Арменака — все это Степан Аллавердян рассматривал как звенья одной и той же цепи. Срапион Патрикян, наоборот, склонен был думать, что это лишь случайное совпадение, поскольку никакой организованной государственности в «Араратской республике» нет и в помине.
Гукасу было не до подобного рода рассуждений. Целыми днями он носился по заводам Еревана и по окрестным селам, выискивая новых единомышленников «Спартака».
Было последнее воскресенье июня. Рано утром Гукас зашел к Вазгену, и вместо с Аршавиром они втроем направились в их село. Аршавир, поступивший на работу в типографию, учеником к Вазгену, давно уже хвастался, что в их саду растут какие-то необыкновенные фрукты, пять сортов черешни, шесть сортов абрикосов, семь — яблок... Отец Аршавира, сельский учитель, увлекался садоводством, разводил всевозможные плодовые деревья, скрещивал их и со временем создал на берегу Аракса райский сад и цветник. Сейчас мало что осталось от прежней роскоши, но Гукас был доволен и тем, что сохранилось. С неизбывной любовью крестьянина ощупывал он каждое деревце, каждый кустик и честно признал, что сад в самом деле необыкновенно хорош...
Уже наступали сумерки, когда Аршавир вручил Гукасу корзину, наполненную до краев золотистыми абрикосами, а поверх положит еще и розы. Беседуя, они двинулись к городу. Масис остался позади... Впереди, на площадке, показался железнодорожный полустанок, рядом стоял товарный состав. Прошли еще, увидели арбы, истошно мычащих буйволов, испуганных коров и ни на минуту не замолкающих ослов. Возницы распрягли повозки и пустили скотину на песок, раскаленный от солнца, где колючка была единственным представителем растительного мира.
В тени арб сидели крестьяне и ели хлеб с луком. Какой-то мужчина с мрачным лицом, заложив кнут за голенище, шагал меж повозками, точно надсмотрщик, и в течение одной минуты успевал побеседовать с несколькими крестьянами. Можно было предположить, что это арьергард возвращающегося с фронта обоза, везущего трофеи. Видимо, так и было...
Гукас, Вазген и Аршавир дошли до хвостового вагона. Два пожилых крестьянина пытались переложить из повозки на платформу огромные допотопные весы.
— Эй, дед! — крикнул Аршавир, остановившись. — Зачем ты приволок сюда эти весы времен Шах-Аббаса?
Дед оставил свое занятие и вытер пот со лба.
— Сынок, как у тебя поворачивается язык говорить мне такое, — осерчал он. — Разве я похож на грабителя? Это бесстыжий Хачо взвалил проклятую тарахтелку на повозку: мол, вези, в Ереване я открыл пекарню, муку будем вешать...
Трое товарищей, нахмурившись, прошли вперед. И из других повозок погружали в вагоны разного размера сундуки, медную посуду, ковры, карпеты и другой скарб. Возле паровоза шумели люди. Друзья побежали туда. Двое мужчин, встав в непримиримую позу, затеяли драку. Один из них — здоровенный детина с обнаженной грудью и в шапке, вымазанной мазутом, другой в круглой низкой папахе и запыленных сапогах.
— До тебя дошло, что я сказал?
— Это Хачо, — шепнул Аршавир.
Человек этот с лицом скопца, изувеченным шрамом лбом и налитыми кровью глазами походил на разбойника...
Машинист, стоя напротив, бесстрашно смотрел на него. Собравшиеся вокруг крестьяне молча наблюдали. Рука Хачо бессознательно потянулась к деревянной кобуре маузера, украшенной серебром. Помолчав секунду, он спросил низким голосом:
— Ну, тронешься, или...
— Я тебе сказал: нет мазута. Как я повезу? Хочешь стрелять — стреляй!
Люди молчали. Гукас бросился вперед.
— Что ты хочешь от этого человека? Ему самому, что ли, превратиться в мазут, чтобы повезти ваше добро... Какой грабеж!.. Все законы попраны в этой стране.
Хачо медленно повернулся к дерзкому юноше.
— Закон? — заорал он, обнажив крупные желтые зубы. И неожиданно сильно ударил Гукаса по руке. Розы выпали из корзины, абрикосы рассыпались по земле. Лицо Гукаса перекосилось от боли и гнева. Он угрожающе поднял зеленую корзинку. — Закон, да?.. На‑а тебе закон, — крикнул бандит и положим палец на курок.
Здоровенный машинист встал между ними.
— Послушай, какое тебе дело до этого парня? Пойдем, я скажу тебе, где можно поживиться мазутом. Достанешь, повезу хоть до самого Карса, мне-то что...
Тем временем Аршавир и Вазген схватили Гукаса и оттащили от паровоза.
— Ты что, ребенок? Разве можно вразумить этого бесчестного? — сказал один из крестьян.
Шагали молча. Гукас еще раз взглянул на пустую корзину и с досадой отшвырнул ее. Аршавир с жалостью посмотрел на него.
— Корзина-то тут при чем? — Вазген поднял ее и быстро догнал товарищей.
Кожевенный завод Тарханова остался позади.
Проходили мимо бульвара, затерявшегося в сумерках. По дороге встретили Гранта Сантуряна.
— Откуда так стремительно?
— Только что мы были свидетелями... вашего «народовластия»! — воскликнул Гукас. — Один разбойник, размахивая маузером, распоряжается сотней людей.
— Ироды... — бросил Сантурян, — Пошли, — схватил он Гукаса за руку.
Дошли до почты. Вазген и Аршавир попрощались с ними.
Гукас с удивлением разглядывал своего бывшего однокашника. В чем только душа его держится...
Сантурян втащил Гукаса под узенькую арку.
Они вошли в комнату с земляным полом и сели на тахту, покрытую старенькой кошмой.
Словно очнувшись от тяжелого сна, Сантурян закричал:
— Почему в армянской столице, вотчине менял и головорезов, только и слышатся стенания нищих, просящих милостыню?.. Почему их никого не обуяла ярость и они кровью не завоевали себе право на существование, почему?..
Гукас, хотя и устал с дороги, с любопытством глядел на него. Опять его обуревают навязчивые идеи, опять его заносит...
— И почему же не нашелся хоть один человек в этой толпе умирающих, который бы в бешеной ярости поджег бы хоромы сытых, или бы предал анафеме подлецов, или хотя бы разорил лавку какого-нибудь торгаша?.. И имеет ли право на жизнь толпа, которая умеет только стенать? — негодовал Сантурян. — Чернь обездоленная, с клеймом раба на челе, покорно шагающая в пропасть вечного забвения... О, подлый народ с рабской душой, недостойный своих великих предков...
— Народ не виновен, — прервал его Гукас. — Вы довели его до нравственного падения, ваша прославленная «армянская революционная партия» дашнакцутюн, вы, и никто иной.
Сантурян помрачнел.
— Да, подлые скоморохи разыграли гнусную комедию... Неизлечимый недуг завладел жалкими карьеристами; в угоду своим низким помыслам они затравили народ и ликуют сегодня в дьявольском искусе... Короче говоря, рыба гниет с головы, — остановил Гукас фонтан словоблудия, извергающийся из уст юродствующего дашнака. — Надо отделить голову и бросить ее в помойную яму. Тогда вздохнет народ.
Сантурян с болезненной подозрительностью посмотрел на своего собеседника. Он откинулся назад, словно искал опору. В эту минуту зажглась электрическая лампа, и в ее тусклом свете видны стали убогие стены. Хозяин какое-то время молчал, потом нервный хохот сотряс его тело.
— Сумасброд, апологет бреда. Два инвалида в армянской нации... Я!.. — ударил он себя кулаком в грудь. — И ты... — стукнул по плечу непримиримого своего врага. — Беспочвенные мечтатели, последние могикане...
— Я вовсе не одинок, как ты, — спокойно возразил Гукас. — У меня есть друзья, нас много, и вера наша справедлива и человечна...
— Дне ничтожные песчинки в пучине океана. — изрекал Сантурян, уцепившись за новую идею. — Две бледные звездочки, призванные светить над серой вселенной человечества... — Он чуть не задохся от нервного смеха, подергиваясь в конвульсиях. И вдруг горестный вопль вырвался из его уст: — Дорогу! Дайте нам дорогу! Близится эра низложений, ибо море бедствий несчастных и обездоленных встало на дыбы как вселенский самум. Дайте дорогу!.. Бездна падений и срывов поглощает нашу несчастную планету, ибо дремлющий в пазухе пепла и дыма дракон, оживившись, извивается, ползет неведомыми путями...
Гукас оторопело смотрел на Сантуряна: казалось, он сошел с ума.
— Знаешь что, — вставая, заявил Гукас. — Я больше тебе не верю... и не понимаю. Я и прежде знал, что ты заблуждаешься, что тебя ждет гибель, но ты никогда не поступался совестью. А сейчас я тебе не верю. Говорят, ты однажды выступил лично против Хатисова, сказал пару справедливых слов... Как это они в тот вечер не угостили тебя пулей? Мне непонятны ваши «внутренние дела»... Не прошло и месяца, как тот же самый Александр Иванович по-барски расселся возле тебя, а ты юлил: мол, на мою долю выпала приятная обязанность открыть съезд союза дашнакской молодежи. И что ты заявил? «Борющиеся поколения заражены недугом трусости»... Какие борющиеся поколения? И разве не в тебе самом сидит этот недуг трусости? Не ты ли глаголил там: «...наша благородная цель, наши прекрасные идеи, наша единая и независимая Армения...» Кто тебе преподнесет на блюдечке «единую и независимую»? — в упор спрашивал Гукас. — Антанта? Господин Хатисов? Господин Врацян? Или «тузы» Сололаки?..[49]
Сантурян с нескрываемой враждой смотрел на Гукаса. Нелепый спор спустился с небес на землю.
— Где независимая Армения? Кто ваша опора? — спрашивал Гукас. — Уполномоченный Деникина генерал Зенкевич?.. «Армения от моря до моря»! — усмехнулся он. — Где Армения? Кто хозяин этой страны? Какова ваша ориентация?.. У вас нет ее. Армянская нация — дойная корона для ваших лидеров, Армения — товар на аукционе... У вас нет ориентации, — повторил Гукас. — Турецкая ориентация, американская, деникинская завтра, возможно, японская, не знаю... но армянской никогда... Ваше правительство — гнойная рана на истощенном теле народа... И ты, ты, кто ты? Адъютант Хатисова?
Сантурян в ярости кинулся вперед и ладонью закрыл рот Гукасу.
— Послушай, ирод... — сказал он растерянно. — Плевал я им в морду. Хатисову и Грузиняну, благодетелям из Сололаки и Хикару Хаммалбашяну. Никакого кумира и никакого бога нет у меня во всей вселенной. Никакого бога...
Словно после тяжелого приступа падучей, обессилев, упал он на тахту.
— Ничто человек, ничто земля, ничто вселенная!..
Гукас с холодной усмешкой в глазах смотрел на Сантуряна.
— Ничего я не понимаю, — после недолгою молчания сказал Гукас. — То ты говоришь о силе, то о бессилии, то сверхчеловек, то ничтожество... Чего ты хочешь, и сам не знаешь. Челн без руля и ветрил в яростной пучине... Наше дело — иное. У нас есть опора — народ. У нас есть вера, и союз, и товарищество. И мы откроем глаза народу. Осталось немного... Нож дошел до кости. И ты увидишь, поднимется девятый вал и унесет все нечистоты. Смотри, чтобы не смыл и тебя этот поток вместе с ненавистными тебе хатисовыми... Я сказал все, что хотел сказать.
Гукас вышел из комнаты. Шагая по темной улице, он все еще видел перед собой Сантуряна, стоявшего на земляном полу в своем логове отшельника, бормотавшего себе под нос: «Свят путь одиночества... в бесконечное...»
Оставив Сантуряна, Гукас направился к Агаси. Здесь был и Арменак. Они обменялись несколькими словами, и Гукас с удивлением узнал, что и Агаси и Арменак, независимо друг от друга, пришли к той же мысли, к какой пришел он, возвращаясь из деревни.
— Верно, я уже не удивляюсь моральному краху, наступившему в то время, когда армянская государственность еще не вышла из пеленок, — сказал Агаси. — Зачатки этого разрушения были в самом зародыше — их «террористические отряды» получили свободу душить свободу...
Поговорив еще немного, они сели писать воззвание.
— Жаль, что поздно! — воскликнул Арменак, когда Гукас, посмотрев на часы, объявил, что уже два ночи. И хотя еще за день до этого никому в голову не приходило, что нужно выпустить воззвание, сейчас им казалось: нельзя ждать до утра, нельзя ждать ни минуты...
...Темная ночь. Две тени пробираются в глубь пустынного двора.
Лязгнул тяжелый замок, скрипнула дверь.
— Пошли, мастер, ни звука, — прошептал Аршавир.
Когда Аршавир зажег свечу, окна уже были занавешены темно-синими грязными фартуками. Прикрыв щели, они поставили свечу между двумя наборными кассами.
— Дело мастера боится! — произнес Аршавир по-русски. Он был в кителе гимназиста, в фуражке.
— Замолчи, малец! — деловито и серьезно прервал Вазген, хотя его душил смех. Он разделил пополам листочки, которые принесли с собой, и они приступили к работе.
Правительство запретило газету «Спартак», о том, чтобы напечатать это воззвание легально, не могло быть и речи. Чтобы не подвести хозяина, Вазген договорился со своим другом метранпажем. И вот они орудуют в чужой типографии.
Укрепив набор на станке, Вазген вытащил припрятанную стопку бумаги. Пока он крутил колесо, Аршавир клал на набор листок за листком и, поднимая, складывал в стопку.
— Остальное оставь мне, — распорядился Вазген спустя некоторое время.
Аршавир сложил напечатанные листочки в чемоданчик и, поправив фуражку, вышел во двор.
Бледно мерцают звезды. На улице тишина. Спокойно шагает Аршавир.
Вот он прошел под низеньким балконом, оглянулся. Белая болонка, потряхивая кудлатой головой, лаяла, забравшись на стол.
— Заткнись! — Аршавир попытался угомонить собачку и вдруг увидел барышню Евгению Минаевну Саркисбекян, стоявшую в чепчике у открытого окна веранды. В полутьме на него уставились сонные глаза инспектрисы. — У, я... — выругался Аршавир и, сорвавшись с места, бросился бежать...
«Не мог пойти другой дорогой», — корил он себя. «Подальше от пекарен», — вспомнил он предупреждение мастера.
Остальная часть пути обошлась без приключений. Аршавир, войдя в комнату, бросил фуражку, отодвинул от стойки шкаф, открыл потайную дверцу и, поместив чемодан в подпол, снова задвинул шкаф на свое место и лег на тахту.