С декабря 1917 года, когда Арменак, еще будучи школьником, начал вести кружок по армянской литературе с ученицами Александровской гимназии, не было дня, чтобы его слушательницы не явились на полчаса раньше.
Какие это были приятные часы для девушек. Образованный, воспитанный, красивый юноша с горячей любовью рассказывал о безвременно погибшем Петросе Дурьяне, с неподдельной печалью декламировал его «Стенания»... Арменак любил и «Абул Ала Маарп» Аветика Исаакяна. И хотя он признался, что не сочувствует побегу из общества в пустыню, девушки все как одна выучили поэму наизусть и соревновались друг с другом, пытаясь воспроизвести напевную интонацию своего учителя. Да, благодаря Арменаку девушки-гимназистки полюбили армянских авторов. К сожалению, их горячая преданность прекрасному искусству бессильна была помешать вторжению османцев и последовавшим за этим трагическим событиям. Закрылись ереванские школы, прекратились и занятия кружка. И только с весны этого года, с разрешения инспектрисы, слова начал работать литературный кружок. Занятия продолжались даже во время летних каникул...
Когда Нуник и Забел вошли в класс, девушки все уже были в сборе. Вслед за ними вошел шустрый Аршавир. Все косо посмотрели на него, — до этого в кружке Арменака не было ни одного парня.
— Я получил разрешение, — сказал Аршавир.
Девушки с любопытством стали разглядывать незваного гостя. Но тут в коридоре заскрипели половицы.
— Арменак?
— Да нет, Гаюш... — разочарованно протянули они.
— Философы, что вы делаете? — напустилась на них Гаюш. — Прибыли англичане в соломенных шляпах и в коротких штанах, вот досюда, — она показала выше колена, — в скетинг-ринге они играют в теннис, пойдем посмотрим...
— Иди сюда, сейчас придет Арменак, — позвала ее Нуник.
— Арменак, Арменак, словно больше нет людей на свете! — воскликнула Гаюш, хотя со времени забастовки, когда Арменак был их «инспектором», она стала уважать его.
Наконец дверь отворилась и показался Арменак — в коричневом костюме, при галстуке, светлые волосы зачесаны назад. Аршавир торжественно раскрыл свою тетрадь в блестящем черном переплете. Даже Гаюш, поджав колени, попыталась принять серьезный вид.
С той же страстностью, с какой рассказывал об армянских поэтах, Арменак начал излагать учение «темного» философа, который более двух тысяч лет назад жил на берегу Ионического моря...
В последнее время занятия литературного кружка приобрели несколько иной характер.
Забел усердно записывала каждое слово, ее пытливый взгляд то и дело останавливался на лице ученого юноши. А у Нуник нет тетради; подпирая кулачками подбородок, она слушает не шевелясь. Арменак говорил долго, потом заключил торжественно:
— Итак, Гераклит говорит: в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Едва войдя в воду, мы там и в то же время не там, поскольку волна, в которую мы думали войти, уже отдалялась от нас...
Взгляд Нуник упал на лицо Аршавира. Ему явно по душе эти слова древнего философа.
— Следовательно, — закончил Арменак, щеки его заметно разрумянились, — и жизнь природы и общественная жизнь — это война антагонистических сил, вечная борьба противоборствующих течений, не имеющая начала и конца. Вот суть учения Гераклита, которую еще древние назвали диалектикой. Всем все понятно? — спросил, помолчав, Арменак.
Сегодня никто не задавал вопросов, даже Забел.
— До свидания, — попрощался Арменак с ученицами и, довольный собой, вышел из класса. Вслед за ним, слегка кивнув девушкам, выскочил и Аршавир.
В коридоре опять заскрипели половицы, на сей раз это была инспектриса.
— Садитесь, — приказала Евгения Минаевна, и, хотя тут были девушки и из других школ, все подчинились.
— Чем вы тут заняты? — сверкая черными глазами, спросила инспектриса.
Все молчали.
— После той забастовки я разрешила вам заниматься армянской литературой по вечерам... А вы чем занимаетесь?
— Армянской литературой, Евгения Минаевна, — краснея, проговорила Забел.
— Армянской литературой? — загрохотала инспектриса. — Гераклит тоже армянский писатель?
Нуник подняла руку — она еще чувствовала себя ученицей, хотя уже кончила школу.
— Евгения Минаевна, это я задала вопрос о Гераклите...
Гаюш прервала ее:
— Евгения Минаевна... вы что... подслушивали?
Инспектриса гневно махнула рукой:
— С сегодняшнего дня никакой «армянской литературы»... не будет. А вашего товарища Арменака... чтобы ноги его не было на пороге моей гимназии...Не зря говорят: в тихом омуте черти водятся... «Армянская литература»! — все бушевала инспектриса, чувствуя, что ее обманули. — Марш по домам, до сентября. Марш! — топнула она ногой.
Девушки молча поднялись с мест.
— Вай, что за горький перец! В нашем огороде нет такого! — крикнул Аршавир, догоняя девушек на улице.
— Не разрешает в гимназии, и пусть, будем собираться у нас дома. Отец мой ничего не скажет, — предложила одна из девушек.
— Почему у вас? Будем собираться у себя в клубе, — вмешалась Нуник.
— Уже закончился теннис... — с досадой проговорила Гаюш.
— Пошли к нам в сад, поедим абрикосов, — пригласила всех Забел.
Аршавир собирался в деревню. Девушки тоже разошлись. Нуник и Гаюш вместе с Забел направились в сторону Конда.
Каких только фруктов не было в этом саду, раскинувшемся на холме, недалеко от кладбища. Только высокая черешня стоит уже голая и на вишневых деревьях чернеют сморщенные ягоды. А ветви сливы сгибаются под тяжестью плодов.
Гаюш срывает сочные абрикосы и бросает сверху девушкам. Наевшись вдоволь, она спрыгнула в клевер. Уселись они у арыка, Забел, переполненная дневными впечатлениями, сообщила подругам свое окончательное решение: посвятить себя философии. Она прочитала книгу «Как был сотворен мир», и по сей день ей совершенно не ясно, что является первичным, дух или материя.
Еще она прочитала сочинение преподавательницы армянского языка «Происхождение злых женщин», и с ней у нее тоже расхождения.
Устав от болтовни Забел, Гаюш предложила:
— Давайте сыграем в «любит — не любит».
Забел охотно согласилась.
— С одним условием: предметы нашей любви — мальчики.
Условие приняли. Забел первая взяла лепестки трилистника.
— Честно обещаю: признаться, что у меня в мыслях, если вы угадаете, — сказала она.
Гаюш сорвала один из лепестков.
— Только скажи: гимназист?
— Нет.
— Значит, Арменак, — хлопнула в ладоши Гаюш.
— Откуда ты узнала?
— Проще простого догадаться о твоем «секрете». Разве не ты говорила каждый день: «Я ходила к Арменаку», «Я встретила Арменака», «Я возразила Арменаку...»
Гаюш ухмыльнулась:
— Ты влюблена, поймалась.
Забел оцепенела.
— Извините, — заговорила она наконец, вертя головой. — Извините, но я совсем не так люблю Арменака, как принято...
— А как ты его любишь?
— Я уважаю Арменака за его идеи, за манеру держаться, за этикет, вот в эти качества я и влюбилась, а не в него, — со всей серьезностью заявила Забел. — Клянусь своим братом, — поклялась она. — Я влюблена в его эрудицию, а не...
Гаюш недоверчиво пожала плечами.
— Да, да, Гаюш, — уверяла Забел, склонив голову на плечо, — я осуждаю тех девчонок, которые предпочитают внешнюю красоту внутреннему содержанию и бывают очарованы напускной значительностью. А мужчины в это время занимаются самообразованием и вникают в смысл жизни...
— Вникают в смысл жизни, — снова усмехнулась Гаюш и бросила озорной взгляд на Забел. — Скажи правду: если Арменак поцелует тебя в щеку, что ты сделаешь?
Нуник лукаво поглядывала на Забел, едва сдерживая смех.
— О... — слетело с тонких губ Забел.
Гаюш хлопнула ее по плечу:
— Ты только правду скажи, правду.
— Я бы сказала: «Арменак, вы меня извините, но я совсем не так люблю вас».
— Да? — засмеялась Гаюш. — Что-то не верится...
Забел, обиженная, замолкла. Гаюш оглянулась вокруг, на отяжеленные плодами деревья, и вдруг ляпнула:
— А меня вчера поцеловал Павлик!
— Павлик?.. И ты позволила?
— Когда мы кончили танцевать, он сказал мне: «Я хочу поцеловать тебя». Я сказала: «Пожалуйста». Потом он говорит: «Ну как, сладко было? Давай еще раз...» Тогда я сказала ему: «Иди гуляй...»
— Это безнравственно, так поступают дурные девушки...
— Безнравственно?.. Извини меня, барышня. Павлик тоже поцеловал меня... не так.
— Павлик?! — загадочно смотрела Забел. «Будто я не знаю, о чем он думает», — говорили ее зеленые глаза. — Я бы никогда не позволила.
Гаюш рассердилась.
— На школьном вечере он не приглашал тебя танцевать вальс, поэтому ты так говоришь. Будто я не знаю тебя...
— Никогда... — обеими руками открестилась Забел от Павлика, — бери его себе...
— Себе? Ну что ж! С ним одно удовольствие танцевать, кружишься, кружишься и не знаешь, где ты... — И Гаюш закружилась на траве.
Нуник взяла Гаюш за руку:
— Хватит, пошли.
— Ваши абрикосы были отменно хороши, — на прощанье уколола Гаюш Забел.
Нуник вытащила ее из садовой калитки. Ее мысли сейчас совсем в другом месте... Расставшись с Гаюш, она добралась до площади Часов и, хотя день был воскресный, вошла в двухэтажное здание, расположенное на правой стороне.
Нуник сидит одна в канцелярии перед грудой конвертов. Вот она взяла вылинявшую обертку старой тетради. Крупными буквами на ней написано: «В нашем уезде воры на глазах владельцев продают их скот, и никто слова не вымолвит. Из каждого закоулка вылезает какой-нибудь уполномоченный. Вместо того чтобы отобрать скот у вора и передать владельцу, сам берет себе долю, так называемую воровскую долю». «Воровская доля», — обратила внимание Нуник на это новое выражение. Она положила жалобу в папку и взяла темно-синюю этикетку от головки сахара, с тисненым золотистым знаком фирмы. «Внутреннему господину министру покорнейшее прошение всех жителей езидов села Союк-Булах, — прочла Нуник. — Мы, жители, с той же мольбой обращаемся к вашему величеству, что известна повсюду... В 18‑м году мы были ограблены, вплоть до того, что после ограбления прожили два месяца у стен Тайчаруха, а сейчас у нас нет никакой возможности жить, умираем с голоду и многие уже умерли, клянемся пророком...» Сахарная этикетка с прошением тоже была вложена в папку, на которой было написано: «Министру на резолюцию».
Нуник поднялась, намочила носовой платок водой из графина, приложила ко лбу и, постояв немного у окна, снова села за стол.
Вот аккуратно сложенный вчетверо листок, такие попадаются редко. Нуник прочла: «The General staff of British Forces in Trans Caucasia learns from reliable authority, that...»[48]
Нуник еще раз пробежала глазами бумагу от начала до конца, на ее бледном лице отразилась тревога, она задумалась. Как быть?.. Потом быстро собрала все конверты, сунула их в ящик, а документ Главного штаба Британских войск положила в свою ученическую тетрадь. И поднялась.
Сводчатый полуподвал, в который вошла Нуник, был словно цветочный магазин «Флора»: даже в самое пекло в этой лавочке, находящейся на Астафяне, было прохладно, белые лилии покачивались на поверхности водоема, красные рыбки плавали в холодной и прозрачной воде...
— Я к вам, товарищ Степа, — привыкнув к темноте, Нуник пробралась вперед.
Кроме Аллавердяна в комнате находился еще один человек в пенсне. Он сидел, склонившись над рукописями. Вытащив из тетради лист бумаги, Нуник протянула его Степану. Аллавердян взглянул на бумагу, на девушку, стоящую перед ним, затем приступил к чтению, видимо с трудом разбирая лаконичные, как военные приказы, формулировки на английском языке.
— Откуда это у тебя?
Нуник объяснила.
— Ты в «Спартаке»... Да, вспомнил, ты недавно приступила к должности...
— Если попадет в руки министра, товарищ Степа... — проговорила Нуник.
— Ты хочешь его уничтожить?
— Да, товарищ Степа.
— Эврика... нашел! — вскакивая с места, воскликнул человек в пенсне. — Нашел, Степа: «Где выход?..»
— Что, Сергей Иванович?
— «Где выход?». Конечно, «Где выход?». Как это мне в голову не приходила такая простая вещь...
— Да, название вашей книги... Очень хорошо. Настоящее. Как мы не догадались, — вместе с товарищем радовался Степан.
Нуник, несколько успокоившись, с любопытством разглядывала этого пожилого человека в пенсне, радующегося, как малое дитя, своей находке.
— Посмотри-ка, что принесла девушка, Сергей Иванович.
Сергей Иванович быстро пробежал глазами бумагу, и его задумчивый, усталый взгляд остановился на девушке.
— Она из «Спартака», — сообщил Степан, — служит в департаменте внутренних дел... Хочет уничтожить, чтобы не попала в руки министра.
— Уничтожить, да... уничтожить, — видимо занятый собственными мыслями, машинально повторил Сергей Иванович.
— Она говорит, нет спаса от бумаг, — добавил Степан.
— Уничтожить, да, да, конечно, — наконец поняв, в чем дело, воодушевился Сергей Иванович. — Да, знаю: с изобретения армянского алфавита и до самой этой весны, за тысячу пятьсот лет, армянский крестьянин не сочинил столько прошений, сколько пришлось ему насочинять за эти несколько месяцев. Знаю... — он задумался на минуту. — Ты права, дочь моя, уничтожь.
Нуник улыбнулась: ей нравился этот неуклюжий человек.
Степан еще раз просмотрел бумагу, принесенную Нуник.
— «Птенцы Либкнехта»? Очень хорошо сказано, ей-богу, хорошо!
Сергей Иванович, заинтересовавшись, взял бумагу и углубился в чтение, словно был специалистом по уголовным делам и ему наконец попала в руки бумажка, разоблачающая крупное мошенничество.
— Хорошо ты сделала, что пришла, обрадовала нас, — сказал он Нуник, делая ударенно на последних словах.
Нуник удивленно глядела на него. Сергей Иванович вскинул глаза.
— «Птенцы Либкнехта», так неожиданно появившиеся в Араратской долине, удостоились внимания британских сатрапов, это очень хорошо, даже великолепно! Значит, действует наш «Спартак»! — воскликнул Сергей Иванович и вдруг многозначительно поднял указательный палец. — Но надо быть осмотрительнее...
— Да, — со своей стороны добавил Степан, — это только начало... А Гукасу ты показывала?
— Нет, товарищ Степа.
— Покажешь Гукасу, а потом уничтожишь.
Нуник уже хотела встать, когда вошел мужчина небольшого роста.
— Мартик, подойди, — подозвал его Степан и рассказал, с чем явилась девушка.
Этого человека Нуник тоже видела впервые, как и Сергея Ивановича. Она слышала, что он старый бакинский деятель и работал вместе со Степаном Шаумяном, а в Ереване недавно.
— Хорошо, что ты думаешь о товарище. Золотой парень Гукас. Как зеницу ока вы должны беречь его, — сказал он, положив руку на плечо Нуник.
Нуник поднялась, сильные пальцы Аллавердяна сжали ее ослабевшую руку.
— Молодец, молодец, — повторял Сергей Иванович.
Нуник не помнила, как вышла из катанского лабиринта и направилась к дому Гукаса. Когда она свернула с Губернской улицы в переулок, почему-то только тогда у нее промелькнула мысль, что вот уже сколько дней она не видела Гукаса, что она в ссоре с ним... и тут же позабыла об этом. Такой ничтожной показалась сейчас ее обида...
Гукаса не оказалось дома...
Было уже около полуночи, когда Гукас постучал в дверь.
— Что-нибудь случилось?
— Садись, — едва сдерживая дрожь, предложила Нуник.
Гукас осторожно сел на край тахты, словно посторонний человек, явившийся по делу. С тревогой и беспокойством смотрели его глаза. Нуник подошла к нему с ученической тетрадью в руке, вынула из нее листочек, сложенный вчетверо, и протянула ему. Гукас поднес бумагу к глазам.
— На английском?.. «Либкнехт», «Спартак»? — шепотом спросил он.
Белые руки Нуник опустились на стол.
— Мы проходили немецкий, читай ты, — попросил Гукас.
Нуник стала читать и переводить предписание из штаба Британских войск Закавказья, находящегося в Тифлисе. Ни единое слово не ускользнуло от внимания Гукаса.
— «It is suggested, that...» — прочла Нуник, — это означает «предполагается...», «требуется»... «предписывается».
— Наказать смутьянов.
— Гм...
— Потом написано: «Согласно имеющимся точным сведениям, глава смутьянов Гукас, «сын Ованеса, портного из села Кялара», в кавычках...
Гукасу это понравилось.
— «Сын портного из села Кялара», в кавычках, — повторил он и улыбнулся довольный.
Сидя на тахте, Гукас размышлял вслух:
— Итак, Евгения Минаевна выгоняет Арменака, твой министр запрещает нашу газету, а британский штаб вторично требует... Ясно, хотят нас задушить. Ну что ж, посмотрим.
Нуник с опаской наблюдала за выражением его лица. Брови Гукаса насупились, сошлись на переносице, глаза смотрели дерзко, полные ненависти...
— Посмотрим! — снова бросил Гукас гневно в лицо невидимому противнику и поднялся.
Нуник стало страшно. «Что он задумал?» — пронеслось у нее в голове. А Гукас уже вышел на веранду и твердыми, решительными шагами направился к деревянной лестнице, не сказав своей подруге ни слова...
От тифа умер Лейцит. Преподаватель физики Евстафий Петрович Лейцит, которого очень любили девушки-гимназистки и с которым два года назад они были вместе на пикнике.
Когда тронулся катафалк и похоронная процессия остановилась возле дверей женской гимназии, Нуник увидела Гукаса. Поднявшись на каменную ограду церкви Просветителя, он смотрел по сторонам.
Нуник, позабыв обо всем, пробивается сквозь толпу к Гукасу, затем останавливается... Она почувствовала, что Гукас в эту минуту тоже тянется к ней.
...Сумерки. Гукас и Нуник сидят на гладкой скале, на вершине Норкского холма, где начинается обезвоженная целина, и смотрят на город, затерявшийся в клубах пыли. Хорошо здесь, на этой согретой солнцем скале... В синей бездне неба развевается на ветру белое перышко одинокого облака. Внизу, по ту сторону оцепеневшего города, раскинулась залитая солнцем долина. Здесь, в саду, мечтательно покачиваются ивы. Кусты каперсы расстелили свои длинные ветви с красивыми зелеными почками и бело-розовыми цветами. Ярко-красные точки снуют между листьями... Нуник наклонилась к Гукасу и раскрыла ладонь.
— Божья коровка!
Черноголовое, с белыми глазками, насекомое сделало несколько шагов по загорелой ладони девушки, потом раскрыло крылышки и улетело. Нуник улыбающимися глазами смотрит на Гукаса.
Ветерок, заигрывая с шелковистыми волосами Нуник, нашептывает на ухо сладкую песню. Неподвижно сидит она, сердце ее полно радости. Как мирно здесь! Только пшатени шелестит не переставая, множество пчел роятся в желтоватых цветах. С волнением смотрит Нуник на пшатени и сама не знает, почему она так дорога ей, так близка...
Лязг лопаты и журчание воды вывели Нуник из забытья...
— Пускает воду, — шепнул Гукас так тихо, словно боялся, что его голос может помешать... Нуник слегка покачала головой и посмотрела ему в лицо. Непонятная тревога затаилась в уголках его глаз. Что это?.. Нуник вглядывается в него пристальнее. Что это? Боится Гукас? Нет, конечно, чего ему бояться... Забилось сердце Нуник, неведомая радость хлынула в душу.
Лязг лопаты раздался совсем близко.
— Дерн прилип, отряхивает, — глухо пояснил Гукас.
А она сидит такая счастливая и так рада, что понимает, что такое дерн, ведь это деревенское слово...
Мчатся минуты. В пурпур оделось белое перышко, что взлетело к высотам Арарата. Пряный запах чабреца, смешавшись с душным ароматом пшатени, дурманит. В лучах заходящего солнца горит огромная крона чинары посреди сада, утопающего в тени. Воздух прорезает чей-то звонкий писк:
— Юти-ю-ти, ю-ти, ю-ти...
Из раскидистого ореха отвечает кто-то.
— Юй-ти... юй-ти... — нетерпеливо повторяет чинара.
Гукас, очарованный, смотрит на дерево, накинувшее на себя багряный плащ.
— Смотри, смотри, видишь?
Да, между прозрачными красноватыми листьями Нуник заметила ярко-зеленую птицу, величиной с голубя. Гукас не знает, что это за птица, хотя часто видел ее в садах, в ущелье Зангу.
Горит в малиновых лучах закат, зеленая птица взывает в истоме:
— Юй-ти, юй-ти...
Стремительный, великолепный прыжок с раскидистого ореха — и рядом с зеленой птицей оказывается другая. Вот они промелькнули в огненной пыли и исчезли из глаз...
Протяжно зазвонили колокола Норкской церкви, и снова тишина. Солнце ушло с полей. Огненно-пурпурное перышко, севшее на вершине горы, сейчас раскачивается подобно легкому челну. Только что политый сад пахнет свежестью... Наступил вечер.
Гукас обнял девушку, прижался щекой к ее мягким волосам.
Колотится сердце Нуник. Впервые ощущает она тепло любимого.