1

С того дня, как Гукас, Агаси и Арменак, создав свой союз, решили издавать газету, они не знали покоя. Газета! Она была сейчас предметом грез, желанием желаний. Как сделать, чтобы родился на свет этот младенец и разбудил громовым своим голосом людей от спячки, вселил бы бодрость и энергию в потерявших веру?

В день, когда, как в прежние времена, люди шли в церковь с зелеными веточками, они сидели за столом и работали. Здесь были Арменак и Ахавни, Гукас, Агаси, Амаяк и краснощекий товарищ Агаси, с которым они вместе учились еще на родине. Остальные явились позже, и никто не ушел, пока не отредактировали всю газету. Прошла ночь. Только рассвело, а Амаяк вместе со своим одноклассником, флейтистом Мишей, уже стояли в полутемной комнате, где от свежей типографской краски захватывало дух. Владелец типографии, круглый как шар мужчина, едва виден был из-за стола, заваленного образцами шрифта, журналами и старыми бумагами... Среди спартаковцев у этих двух гимназистов был более или менее приличный вид. Кроме того, владелец типографии коротко знаком с отцом Амаяка: отдыхая летом в Каракилисе, он лечился у него от ожирения сердца. Мишину же родословную он знает до седьмого колена. Миша из знатного ереванского рода и вместе с его сыном играет в музыкальной команде австрийца Шперлинга.

— Господин Ханбегян, у нас к вам дело, — обратился к хозяину Миша.

— Есть у вас разрешение? — по-деловому спросил он.

Амаяк представил ему разрешение, отпечатанное на бланке министерства внутренних дел.

— «Спартак»? Что такое «Спартак»?.. Если это молодежная газета, назовите ее «Патаньяк»[42] или...

Парни встревожились: как бы не загубить дело.

— Или это партийная газета?.. — спросил господин Ханбегян. — А если так, назовите ее «Нерхак»[43], — и добродушно улыбнулся в светлые усы: мол, я лучше знаю, что у вас на уме.

— Нет, господин Ханбегян, — Миша покачал головой, — это не партийная газета.

— Ну тогда что же получается... Если это ученический орган, назовите его «Фарос»[44] или «Лусънтаг»[45]. — Господин Ханбегян пришел в хорошее расположение духа, ему представился повод блеснуть глубокими познаниями издателя.

— Это народная газета, — нашел выход Амаяк.

— Ну, тогда назовите «Ехбайрасер»[46], — тут же предложил доброжелательный хозяин.

— «Спартак» и означает «Ехбайрасер».

— Да? А на каком же языке?

— Это международное слово, — ответил Миша, тряхнув темно-каштановыми волосами.

— Нет, Миша, — возразил Амаяк, пряча улыбку, — это по-итальянски.

— Вы и итальянский проходите в гимназии?..

— Материал, материал, господин Матевос, у нас ничего нет, — обратился в эту минуту к хозяину Вазген. Он служил метранпажем в его типографии. — Не принесли ли эти чего-нибудь? — кивнул он в сторону ребят, делая вид, что видит их впервые.

— Они печатают газету «Спартак», — усмехнулся господин Матевос.

— Разрешение у них имеется?

— Разрешение есть, а вот бумага — есть она у вас? — повернулся он к ребятам.

— Бумага?.. — запнулся Амаяк. — Ну, сделайте что-нибудь, господин Ханбегян, откуда у нас бумага...

— Вот это уже никак не получится, — и владелец типографии отодвинул материалы газеты.

— И отец мой со своей стороны просил помочь, — облокотившись о край стола, попросил Амаяк.

— Сколько экземпляров они хотят? — спросил Вазген.

— Экземпляров пятьсот достаточно, — скромно заявил Амаяк.

— На что вам пятьсот? Откуда столько читателей в этом покинутом богом городишке? — рассердился господин Ханбегян.

— Пятьсот штук много, — вставил метранпаж. — Если их устроит триста экземпляров, то от газеты народной партии осталось несколько пачек, половина из них брак, давайте, господин Матевос, подсобим ребятишкам. Только расчет... — и он щелкнул пальцами: мол, заплатите чистоганом...

— Ладно, так и быть, пойдем им навстречу, — размяк Ханбегян. — Но только деньги на бочку, да... — предупредил и он. — А для второго номера бумагу ищите сейчас, больше не выпросите...

— Ну вот тебе и материал, не морочь больше голову, — бросил он своему метранпажу, — а я пройду к Карапету-ага, говорят, он снова прихворнул.

Когда господин Ханбегян снова зашел к себе, полосы «Спартака» уже были сверстаны. Агаси сегодня ни на минуту не покидал типографию: он дал товарищам слово — ни одной ошибки не будет в первом номере «Спартака».

Владелец типографии подошел, просмотрел страницу.

— А где же информация? — поинтересовался он.

— У нас нет отдела хроники.

— Нет хроники?.. Что это за газета, в которой нет хроники? — Господин Ханбегян остановил полный пренебрежения взгляд на лице корректора. Ушел он рассерженный: видимо, впервые в его типографии печаталась такая неладная газета.

Агаси удрученно посмотрел на Вазгена.

— Есть восемь строчек свободных, — с хитрой улыбкой в глазах сказал метранпаж.

Агаси, взяв ручку, задумался.

«Читателям, — стал писать он быстро. — Редакция просит извинения, что настоящий номер газеты выходит без хроники. Со следующего номера устраним этот недостаток».

— Ну, собирай свои шмутки, господин редактор, — стукнул по плечу Агаси Вазген.

Агаси молча покинул типографию. Ему было стыдно. «Шринд» Сантуряна, даже «Азатутьян тенор» Керовбе Севачеряна никогда не выходят без хроники.

Первомайское утро. Грохочет ереванский бульвар. К веселой песне юных водоносов примешиваются какие-то непривычные выкрики:

«Спартак», «Спартак»...

Снующие по аллеям мальчишки хватают каждого более или менее надежного, на их взгляд, прохожего и потчуют его последней новинкой армянской прессы.

Новая газета заинтересовала многих. Один сочувствуют большевизму, другим, прослышавшим, что «большевики против правительства», этого вполне достаточно, чтобы купить газету, цена которой, кстати, вполне сносная... Есть и такие, которые хотят узнать, что такое «Спартак» и что это за газета, у которой такое странное название...

Худенький паренек, продав военному последнюю газету, стремглав помчался на Новоцерковную улицу, которая и в яркий солнечный день оставалась темной. Не доходя до бани Иоаннисянов, он постучал в окно, выходящее на улицу. Ставни тотчас же распахнулись, и показался юноша с заостренным подбородком и с лукавыми глазами.

— Аршавир, все распродал! — крикнул мальчишка, радостно ударив в ладоши.

— Ну как, все обошлось? Тогда вот еще.

Только Гукас и Агаси ступили на бульвар, как столкнулись с господином Арменом Тирацяном. Он был в просторном светло-коричневом костюме и шатающейся походкой направлялся к русской церкви. В последнее время известный литератор часто отдавал дань Вахусу, что не мешало ему добросовестно исполнять обязанности инспектора епархиальной школы в преподавателя армянской литературы в школе Гаяне.

Завидев ребят, он шаркнул ногой о землю и энергично выбросил вперед правую руку. Поздоровавшись со своими питомцами, Тирацян вытащил из широкого кармана пиджака помятый номер «Спартака».

— Это ваших рук дело, признавайтесь...

Гукас и Агаси переглянулись. Тирацян погрозил пальцем Агаси: мол, знаю, — замешан ты в этом деле. Бросив быстрый взгляд на газету, он изрек:

— Кургинян?.. Конечно, не Генрих Гейне, но... поэтесса... А это стихотворение, — Тирацян пожал плечами, — ни грана поэтического дарования! — Затем показал на фельетон: — Кто автор? Из ваших ребят?.. Переплюнул Беранже. Политическая программа, изложенная белым стихом. Еще один жанр в мировой литературе «политикопоэзия», вернее, «поэзополитика»... — Широко расставив ноги, он стоял посреди аллеи и заразительно смеялся.

Прощаясь, Тирацян сказал Агаси дружески:

— Послушай, мы получили приглашение из дилижанской «Лесной гимназии». Хотят «наладить связи»... Туда должен поехать серьезный парень, не опозориться же нам перед провинциалами. Я имею в виду тебя, отец твой не возражает, я уже говорил с ним. Твои занятия? — Он махнул рукой. — Да ты сам можешь быть учителем. Отправляйся прямо завтра же...

Инспектор удалился.

— Человек спит, а судьба бодрствует! — философски заметил Гукас.

Прошла с тех пор неделя, как они, сидя у товарища Степы, говорили о поездке в Дилижан. Надо было доставить товарищам и газету «Спартак». И вот....

— Пусть это будет вкладом нашей школы... — радостно потер руки Гукас.

2

Дорога Агаси была трудной... Еще стоит перед глазами невероятной красоты Севанское озеро, от которого невозможно оторвать глаз, а в селе Чибухлу сидят на корточках в грязи детишки с больными глазами, со вздутыми животами... Затем слова цветущие зеленые склоны гор, и прохладная долина Агстева, и опять сироты с известковыми лицами, в лохмотьях... Внимание Агаси привлекло стадо овец, возвращающееся домой. Он спрыгнул с фургона и зашагал по густой пыли.

Вот и Дилижан... Блеют ягнята, прыгают козы... Как стосковался Агаси по этой привычной вечерней суете...

В зеленой горной стране наступает утро. Лучи восходящего солнца позолотили вершины холмов, а из долин еще не отступает мгла.

Школа давно уже в пути, но они оставили спутника для представителя ереванских учащихся. Выпив из глиняной кружки парное молоко, Агаси кинулся вслед.

Уже больше часа шагают они по берегу радушного Агстева. Арсен, сопровождающий Агаси, повел его по тропинке. Агаси ежился от утренней прохлады.

Солнце уже поднялось, но здесь, в царстве кряжистых дубов и густолиственных ясеней, все утопает в тени. Арсен — ученик пятого класса «Лесной гимназии», хотя ему уже скоро двадцать. На нем брюки, сшитые из серого одеяла, и выцветшая блуза с высоким стоячим воротником. Он без шапки, черные волосы рассыпались по широкому лбу, а из-под бровей смотрят на Агаси удивленные глаза.

Тропинка стала круче, а Арсен, обутый в трехи, с легкостью карабкается по ней. Агаси стоит немалых усилий не ударить перед ним лицом в грязь, не посрамить честь «ереванца». На пути им встретился родник, и они сели возле него, решив передохнуть. Арсен нагнулся, поправил деревянный желобок, откуда прозрачная вода струилась в водоем.

Дальше дорога шла вдоль горной речки, протекающей по дну глубокого ущелья. Оттуда доносился ее монотонный шум. Временами проглядывался в зелени пенистый порожек. А лес дремлет лениво, спокойный, первозданный. Испокон веков здесь царствует нерушимая тишина, торжественная и чарующая, величавая и загадочная. В высокой недосягаемой синеве курлычут журавли, поют хвалебную песнь весне.

Арсен рассказывает о Дилижане и собирает в мешок, висящий на плече, грибы. Агаси внимательно слушает его. Агаси уже знает, что в дни нашествия турок много юношей скрывалось в горах. Теперь они вернулись домой. Узнал Агаси от своего спутника, что в этом году очень поздняя весна, но, несмотря на это, дачники из Тифлиса и Баку наводнили Дилижан. А сыновья бакинских богачей по традиции выбирают себе здесь невест, потому что таких красавиц, как в Дилижане, нигде не сыщешь. Даже миллионер Манташов сватал старшую дочь дилижанского учителя Сиракана, но эта своевольная девушка не удостоила взглядом его сына. Агаси обрадовался, услышав о том, что армянские и тюркские крестьяне живут в этих местах в мире и согласии и Арсен в прошлую субботу повез в Казах лесные груши и выменял на пшеницу. Среди учеников «Лесной гимназии», рассказал Арсен, какой-то внутренний разлад.

Они уже миновали шаткий деревянный мостик над речкой и дошли до домишек, перед которыми были замшелые камни.

Агаси, ошеломленный, рассматривал изящно высеченные арфы на двух каменных хачкарах, когда его внимание привлек цветок, растущий у основания хачкара, на скалистом камне. Он нагнулся сорвать его, но раздумал... С печалью смотрел он на этот синий цветочек. Почему-то он вызвал в памяти давно забытый образ исхлестанной ветрами яблони с коротким стволом, цепко растущей на высоком утесе на берегу Ванского озера...

Снова зашагали вверх. Возглас восхищения вырвался из груди Агаси: в полукруге гор, заросших лесом, на зеленой поляне вздымались в небо полуразрушенные купола старинных храмов.

— А вот это наш Агарцин! — воскликнул Арсен с гордостью, словно он своими собственными руками воздвиг его.

Узенькой тропкой Арсен вывел Агаси на окаймленную липами равнину. Агаси подошел к девушкам, сидевшим под огромным цветущим деревом. Это были ученицы «Лесной гимназии». Одна из них, сидя на корточках, играла с пегим ягненочком. Она подняла голову и, завидя приближающихся парней, вскочила, протянула Агаси узкую руку и назвала свое имя:

— Еразик.

Агаси тоже представился и неожиданно для себя протянул ей букетик фиалок, собранных по пути. Девушка взяла фиалки, понюхала и улыбнулась томной улыбкой.

Агаси не раз слышал имя этой девушки, и именно ее он хотел встретить прежде всего. А теперь, когда она стояла перед ним, она казалась ему неземным существом. Агаси не знал, что сказать, а девушка тем временем пристроила букетик фиалок в петличке платья и снова приветливо улыбнулась. Да, Еразик очень милая девушка, лицо у нее красивое: небольшой рот, прямой носик, нежный подбородок, ямочки на щеках...

— Сядем? — предложила Еразик.

Она прошла дальше, чтобы выбрать удобное место, и нашла площадку, окруженную полукольцом светлых маргариток. Сев на траву, она стала рвать пахучие цветы трилистника и потчевать ими своего ягненка.

Откуда-то, видимо из густого леса, раскинувшегося на склоне холма, неожиданно показался огромного роста юноша с охотничьим ружьем на плече. Он грубо обнял девушку и поднял ее вместе с ягненком. Держа в руках ягненка и девушку, походившую на лань, он словно совершал обряд жертвоприношения языческим богам. Еразик, уцепившись за шею ягненка, прижалась щекой к его мордочке.

Придя в замешательство от этой картины, Агаси хотел вмешаться, остановить парня, но местные девушки и ребята стали весело приветствовать его. А может, Еразик и сама не очень-то возражает? Нет, она дрыгает ногами в коротких белых носочках и стоптанных чувяках. Арсен схватил упавший чувяк и сунул себе под мышку.

— Пусти, дикарь, — тихо прозвучал голос Еразик.

— Вай, девушка, какая тоненькая шея у тебя, тоненькая и белая... — с нежностью произнес «дикарь».

Остальные с нескрываемой симпатией смотрели на него.

Наконец он опустил на землю Еразик и ягненка. Девушки окружили подругу.

— Вай, мои фиалки! — воскликнула Еразик и, покраснев, взглянула на Агаси.

— Николай Самсонович, Николаи Самсонович, Тали-Кьёхва[47] поднял Еразик вместе с ягненком, — радостно сообщили мальчишки.

Николай Самсонович и был инспектором «Лесной гимназии». Толстенький человек в парусиновом костюме. В руках он держал пенсне.

— Пещерный медведь! — крикнул он, погрозив пальцем богатырю, стоявшему с опущенной головой, но ни в голосе его, ни во взгляде не чувствовалось гнева.

Агаси с удовольствием наблюдал за всем этим. Инспектор надел пенсне и обратился к нему:

— Хорошо сделал, что явился... Познакомишься со школой, расскажешь потом... Как самочувствие вашего ректора, господина Тирацяна?.. — поинтересовался Николай Самсонович. — Говорят, вы ему выматываете душу? Как бы он не сбежал от вас, а?

Агаси почувствовал себя неловко: и сюда докатилась слава ереванских школ. И тем не менее сообщил, что ректор пребывает в здравии и был бы весьма рад ответному визиту дилижанских учеников и учителей.

— Непременно воспользуемся приглашением, пусть только немного образумятся эти малыши... — Рука инспектора с силой опустилась на плечо «дикаря», что вызвало вокруг радостный смех.

Ученики, выскочившие из ближайших аллей, заполнили поляну перед храмом.

— Господин Шамахян, господин Шамахян, душка! — воскликнула, запрыгав, тоненькая девушка. Казалось, она вот-вот взберется на ствол липы, вскарабкается на вершину и будет, как белочка, перепрыгивать с ветки на ветку и так, незаметно, исчезнет в чаще леса.

А господин Шамахян, мужчина с мечтательными голубыми глазами, подошел, пожал руку Агаси и, собрав пятый класс, направился к храму. Вот он остановился на паперти. Обратив внимание учеников на разрисованный масляной краской потолок, стал полушепотом объяснять содержание каждой картины.

Прошли в соседнее массивной кладки здание... Вдоль стен стояли каменные лавки: раньше оно служило трапезной для монахов. Агаси внимательно слушал учителя и преисполнялся благоговейного почтения к безымянным зодчим, создавшим эти шедевры...

Из холодного храма вышли на солнце. В нише ближайшей часовни горели свечи.

— Что ты тут делаешь? — спросил Шамахян маленькую девочку.

— Зажигаем свечи господу богу... — серьезно ответила та.

— А где же господь? — с улыбкой спросил учитель.

— Как где, на небе, — обиделась девочка.

— В небе есть только черви, — проговорил Шамахян с серьезным видом. Ученики рассмеялись. — Да, да, дождевые черви. Они вместе с ветром поднимаются вверх и вместе с дождем падают с неба. Ты не видела?

— А вы не боитесь, что господь нас накажет? — спросила девочка, сердито глядя на учителя.

— Ну, пусть накажет! Почему же не наказывает? — И он принял гордую, вызывающую позу, устремив свои ясные глаза в небо.

Пятый класс разошелся. Агаси стал бродить по зеленой лужайке. Его внимание привлекли парни, играющие в чехарду. Он стал наблюдать за игрой, далекое воспоминание сладко защемило в душе. Именно в эту игру — «санд» или «эшбахнис» — играли его однокашники и на склоне горы Варага, когда они в последний раз пошли туда на экскурсию.

С опушки леса донесся воинственный клич — парни и девушки едва успели разбежаться, — в бешеном галопе проскакал между ними всадник на неоседланном коне.

— Сын маляра Тевоса увидел коня и спятил, — рассердилась какая-то девушка.

Всадник исчез в зеленой чаще. Агаси с трудом узнал его: это был Арсен, утренний его добродушный попутчик... И правда, спятил...

Парни и девушки вновь затеяли игру. Агаси тоже согласился принять участие и даже первым пошел прятаться. Он был уверен, что никому не придет в голову искать его в густых ветвях большой груши. Увы, подружка Еразик, бойкая девчушка, вдруг очутилась у дерева. Она даже не взглянула наверх, потребовала:

— Спускайся, ты пойман!

Агаси не успел слезть с дерева, как увидел на ветке рядом с собой эту девушку.

— Ты настоящая белочка, — промолвил он.

— Кто тебе успел сказать мое имя?

Пришла очередь прятаться и Еразик. Девушка побежала к ущелью.

— Она пошла к ежевичным зарослям! — крикнул кто-то.

Ребята кинулись в ущелье. Какую-то секунду Агаси раздумывал, потом, повинуясь интуитивному чутью, зашагал влево. Обойдя ближайшую часовенку и храм, он добежал до столетнего орешника и остановился перед дуплом, открывающимся в ущелье. В траве, растущей внутри дупла, он увидел белые носочки Еразик.

— Выходи, ты поймана! — сдерживая дыхание, сказал Агаси.

Девушка подала ему руку и, нагнувшись, выбралась из укрытия.

— Как ты быстро нашел...

— Прямо к тебе побежал, — произнес Агаси.

Его пальцы ласково сжали руку девушки. Агаси увидел, как щеки ее порозовели, а в серых глазах, встретившихся с его глазами, появились недоумение и испуг. Руки их разомкнулись...

3

Уже за полдень они уселись на зеленой лужайке у ручья, напоенной сладким ароматом липы, и решили закусить. Агаси только сейчас внимательно рассмотрел дилижанских школьниц.

Они очень отличались от ереванских — круглолицые, краснощекие, с оформившейся грудью, голенастые. И зубы белые, и все время улыбаются...

— Да, в Ереване нет таких девушек, — заключил Агаси. Не зря так гордился Арсен...

Распоряжалась здесь «Белочка» — маленькая, гибкая, говорливая. И даже мальчишки побаивались ее.

Явился Арсен. Он положил перед Еразик большую зажаренную форель, завернутую в широкие листья тыквы, и молча удалился. Агаси почувствовал, что парни с завистью поглядывают на него.

Чего здесь было вдоволь, так это печеной картошки! И Агаси показалось, что вкуснее этой картошки он ничего не ел. Агаси попробовал форель, доставшуюся Еразик. Вдруг лес дрогнул от мощного возгласа:

— Посторонитесь, дайте дорогу!

— Это Тали-Кьёхва! — крикнули ребята.

Снова показался утренний охотник.

— Детеныш косули! — с ликованием воскликнула «Белочка».

Тали-Кьёхва положил в подол сидящей на корточках Еразик молоденькую косулю с еще не прорезавшимися рогами. Еразик обхватила беззащитное красноватое тельце косули и, прижавшись к ее черной мордочке, с нежностью поцеловала в красивые глаза.

— Грикор, где ты раздобыл ее? — спросил, подойдя, Николай Самсонович.

— Вижу, застряла в малиннике и не может выйти. Дай-ка возьму тебя, отдам нашей Еразик, подумал я, — оправдывался Тали-Кьёхва.

Агаси с восхищенном глядел на него: какое чистое, нетронутое сердце у этого юноши! Хорошее прозвище дали ему: «Тали-Кьёхва». В самом деле он владыка леса.

Неожиданно Тали-Кьёхва опустил ружье, притаился. Воцарилась тишина — не дичь ли он учуял?

«Пи-пи», — раздался едва различимый писк.

— Грикор, — тихо, но повелительно прозвучал голос Еразик. — Это мать? — Грикор кивнул. — Отдадим... — сказала Еразик. Держа косулю на руках, она поднялась. Грикор покорно последовал за девушкой.

Агаси как во сне шагал по склону холма за охотником и тоненькой девушкой...

Да, иной это мир, иной, как в сказке, и совсем другие они, эти девушки и парни, живущие в девственных лесах, возле прозрачных вод.

Буйное ликование переполняет душу Агаси. Он смотрит вдаль. Там только два цвета: яркая свежая зелень и сливающаяся с ней синь, о которой можно лишь грезить. Агаси глубоко вдохнул аромат лип и упал ничком в траву.

Словно из дальнего далека, донеслась до Агаси песня. Охваченный сладкой дремой, он боялся шелохнуться — как бы не рассеялась, не исчезла мелодия. Песня оборвалась.

Агаси очнулся: где-то рядом звучали оживленные голоса. Он повернулся на бок, неприятный затхлый запах ударил в нос, невыветриваемый запах солдатской шинели. Агаси ощупал грубую шерстяную ткань. Так хорошо было под этой шинелью, — кто же, интересно, укрыл его?

Агаси сел. Ночь. Лес затонул во мраке, неотделимый от звездного горизонта. В ближайшей роще, в отсветах костра, пламенеют деревья, искры взлетают вверх, достигая верхушки ореха... Агаси поднялся, зашагал к костру. Сладко благоухает смола сосен, смешиваясь с ароматом расцветшей липы. Юноши и девушки сидят вокруг костра. А главный здесь — молодой человек с черными, до плеч, волосами — учитель музыки. Он вдохновенно дирижирует, и песня, раскалывая тишину, уносится вдаль. Лес вторит звукам...

Разгорелись ореховые поленья, бук трещит как трещотка, вспыхивают языки пламени. Белые носочки Еразик отливают пурпуром. Она склонилась к плечу своей подруги, глаза у обеих блестят. В таинственной тишине взрывается лихая песня:

Веточка липы в руках Еразик раскачивается в такт песне, парни и девушки подпевают...

Разные песни звучат вокруг костра. То грустная «Откликнись, о море», то вдруг мощная и торжествующая:

И вторит им лес...

Растревожена весенняя ночь. Вняв просьбе Тали-Кьёхвы, учитель музыки выходит в круг. Расправив плечи, глядя на чернеющие вдали горы, он поет песню Кёр-оглы, поет так вдохновенно, что кажется, будто сам прославленный в народе богатырь явился сюда, во плоти и крови, чтобы сгубить злых духов в темной чащобе леса.

Глубокая ночь. Мирно дремлет Еразик, обняв свою подругу. Заплесневелый запах шинели больше не тревожит Агаси. Только Арсен и Тали-Кьёхва все еще сидят возле догорающего костра и тихо беседуют.

4

Посланец Ереванской епархиальной школы уже трое суток в Дилижане. Если бы инспектор Армен Тирацян, отправивший его сюда, смог увидеть, как он ведет себя, он был бы весьма доволен....

Агаси тщательно ознакомился со школьной жизнью и пришел к убеждению, что не зря Егише Шамахян гордится своей «Лесной гимназией».

...Солнце склонилось к горизонту. Агаси сидит вместе с Тали-Кьёхвой в тихом уголке на берегу речки, впадающей в Агстев, в зарослях медвежьей ежевики. Вода в речушке, проникая сквозь плотину, бьется на валунах и снова пропадает во мраке. Лучи солнца не проникают сюда, лишь отблески багряных облаков стелются розоватым туманом.

А Тали-Кьёхва хвастается перед приезжим юношей:

— В этом травостое зверь запутается, не может выскочить... Видишь эту траву?.. Мы ее маринуем. — Вырвав сочный стебель, он подает его Агаси. — Эту мы тоже едим, молоденькую, это крапива, а есть и сибех, и все, что душе угодно...

Забор из ежевики дрогнул — пришла Еразик с подругой и целой свитой парней. Двое из ребят — солдаты, один — рабочий лесопильни. Арсен тоже с ними. Они уселись возле Агаси. Последним подошел молодой парень в полотняной рубашке и в кепке с широким козырьком. Протянув руку Агаси, он назвал себя:

— Серж, — и сердито спросил: — Почему не появляется Гукас? Я сказал ему, что приеду в Дилижан, и приехал... Вот наш «Спартак», — он сделал широкий жест рукой. — В первую очередь нам надо освоить азбуку коммунизма, я принес все необходимое, — он перечислил с десяток немецких, русских и французских авторов. — Будем собираться по вечерам и читать... У вас тоже все в таком эмбриональном состоянии?.. — усмехнулся он.

Агаси не ответил, вытащил из кармана и протянул ему первый номер «Спартака».

— Газета?! Молодцы, не ожидал! — воскликнул Серж. — А содержание боевое? — Он прочел несколько строк. — Это уже грубая политическая ошибка. «Орган Союза социалистической молодежи «Спартак». Почему социалистической, а не коммунистической?.. Изменение названия вас не касается? — Агаси хотел возразить, но Серж не позволил. — В таких вопросах надо уметь ориентироваться. Гукас не говорил вам об этом?

— Гукас рассказывал, что у вас были споры по этому вопросу...

— Споры, споры... — повторил Серж с пренебрежением. — Да, открыли спор наши так называемые «независимые» социалисты, мы нанесли контрудар, они пошли жаловаться к Михе, думали, он добрый человек, проглотит этот идеологический мармелад... Хороший урок задал им Миха... Вы тоже должны пересмотреть вашу позицию...

— А к чему пересматривать? Наша позиция определена, — не выдержал Агаси. — Мы коммунистический союз, социалистическим больше называться не будем...

— Браток, ваш этот спор не кончится и до утра, — вмешался Тали-Кьёхва, он сидит возле скалы из пемзы и огромной рукой подпирает ее...

Агаси только сейчас заметил, что тени сгустились, тьма нависла над ежевичной поляной.

Дурманит сладкий аромат только что проклюнувшейся зелени. Воздух мягок и ласков. Агаси шагает по краю поля с дилижанскими спартаковцами.

Нырнув в объятия ночи, дремлет городок.

Серж положил руку на плечо Агаси. На шее у него повязан шарф, говорит он хриплым голосом:

— Мы будем самой сильной в Армении организацией «Спартака», не пройдет и трех месяцев... увидишь...