Нуник отсутствовала на вечере, устроенном Ахавни в школе Гаяне. Придя в тот день домой, она легла на тахту и долго лежала с закрытыми глазами... На следующее утро, направляясь в гимназию, Нуник, завидев Гукаса, показавшегося на бульваре, прижалась к подруге, и они вдвоем припустились бежать. После занятий Нуник явилась к Агаси, дом которого находился недалеко от гимназии.
— Я посоветовался с товарищем Степой, он говорит: не страшно, пусть устраивается туда на работу. Волков бояться — в лес не ходить.
Нуник обрадовалась: значит, у нее будет работа! И хорошо, что все обходится без вмешательства Гукаса, а то после приезда из Тифлиса он чего-то стал задаваться...
Агаси говорит:
— Гукас тоже был у товарища Степы и рассказал, что в Тифлисской полиции работают наши люди... Как-то послали арестовать кого-то из наших. «Арестовали», а как же...
— Эта должность не в полиции, а у министра внутренних дел, — возразила Нуник.
— Разве это не одно и то же? — удивился Агаси.
— Не опоздай, сынок, — показавшись в дверях, предупредил отец, — школьный кризис ведь распутать должны мы.
Нуник смутилась: она стеснялась отца Агаси.
— Никакого значения не имеет, — твердил Агаси, — товарищ Степа советует идти... — и вместе с Нуник вышел из дому.
Перед мужской гимназией Агаси задорно воскликнул:
— «Школьный кризис ведь распутать должны...» Ну и дела! — и, пожав руку Нуник, исчез в подъезде.
Войдя в учительскую гимназии, Агаси оглянулся: тот же громадный глобус над камином, выложенным изразцами, как и осенью 1917 года, когда эта комната служила штабом школьной забастовки.
Сегодня здесь собралось иное общество. Собственной персоной пожаловал сюда господин Сократ Тюросян, он сейчас замещает министра внутренних дел, но не оставил еще и свой пост в министерстве просвещения. Он говорил что-то с многозначительным видом барышне Марго; председатель исполнительного бюро ученического союза развлекал свою барышню: от учащихся гимназии Рипсиме явилась Айцемник, любимая стипендиатка Василия Николаевича Шустова. Обвив шею красно-зеленым шелковым шарфом, она кокетливо глядела на Севачеряна.
Агаси занял место позади отца. Маленькими, вкрадчивыми шагами подходит к столу Тиран Рушанян.
— Пока школы бездействовали, мы ворчали и жаловались, но вот пришла весна, открылись двери школ, а беды наши скорее увеличились, нежели уменьшились... — Сказав это, он умолк на какое-то время, потом снова заговорил: — Сейчас мы думаем: какой избрать метод, при помощи которого мы сумели бы воздействовать на невоспитанных детей... В мое время все было иначе, — говорит Рушанян, — ребенка затягивали в фалахка[41] и били, — мол, в животе у него живет сатана и покуда он не изведает вкуса палки, не угомонится. И я, бывало, когда наступал школьный час, сидел на кровле, прятался за дымоходом. Потом появлялась бабушка с хворостиной в руке: чертов сын, иди скорее в школу, посмотри, где уже солнце... И так каждый день... — Господин Рушанян незаметно улыбнулся в усы, с трудом расставаясь с давними воспоминаниями, и, проскочив через два-три десятилетия, продолжал: — Обучаясь в Германии, я прослушал курс лекций у Гербарта, вы, вероятно, слышали о нем. Честно говоря, мне не по душе был его хваленый метод: лишать обеда, сажать в темницу, так поступают в нецивилизованных странах...
Чей-то грубоватый окрик прервал:
— Прав он, тысячу раз прав!
Агаси обернулся. Это был латинист Эчмиадзинской академии, сейчас он учительствует в ереванских школах. Он явился недавно и развалился в кресле у стены.
— Нет, господин Варунцян, — оживившись, возразил ему Рушанян. — Мой педагогический опыт, который, извините за нескромность, не уступает опыту Гербарта, говорит иное. Я утверждаю, что избиение рождает в детской душе только неискренность, подобострастие, а также зависть, неприязнь, упрямство и даже мстительность.
Рушанян говорит громко, с глубокой убежденностью, размахивая руками.
— То же самое говорил я вчера господину министру просвещения в присутствии его помощника. — Сократ Тюросян кивнул головой. — Нет и тысячу раз нет! Дети — нежные ростки сада человеческого. Долг педагога любовно пестовать их, как завещал Песталоцци. Если этого не будет, поверьте мне, человечество со временем выродится в варварское племя... чем оно уже и становится, собственно говоря...
Смутившись, Рушанян умолк. И так закончил свою мысль:
— Если вы меня спросите, который из признанных европейских педагогов мне по душе, могу сказать: Жан-Жак Руссо. Но, как говорится, один ум хорошо, а два лучше... Давайте вместе подумаем о нашем долге, будем воспитателями совести и разума у юного поколения.
Он предложил обменяться мнениями, дабы изыскать выход из незавидного положения, в котором очутились ереванские школы. Первым отважился выступить законник господин Саркис.
— Давно хотел я обнажить свою душу перед коллегами. В самом деле, нет больше мочи терпеть гнусные проделки невежд учеников... Что случилось с детьми, один сатана ведает. А господин Рушанян твердит — не прикасайтесь к ним пальцем. Вам хорошо известно, я человек не злой. Столько лет я уже тружусь на ниве просвещения и только раз дал пощечину негодному мальчишке, который... язык у меня не поворачивается сказать... — господин Саркис поспешно осенил себя крестным знамением, — поносил бога. Сейчас не найти ни одного, который вел бы себя примерно. Вместо почитания ныне благоденствует наглость. Входишь в класс, доска не вытерта, и какие только художества не изображены на ней.
Агаси заметил: Рушанян слушает серьезно, даже с опаской. Господин Саркис, размахивая руками, продолжал поносить своих воспитанников:
— Гимназию превратили в базар! Я спрашиваю: кто сегодня дежурный, пусть закроет окно. А мне говорят: «Нельзя, господин Саркис, воздух в классе спертый, да и жасмин зацвел, господин инспектор наказал держать окно распахнутым». Я извещаю об этом господина инспектора... А он в ответ: «Если ученики посмеиваются над вами, вы виновны, вы бездарны... подайте в отставку». Мне, педагогу с тридцатилетним стажем, говорит, что я... неуч и бездарь... — в неподдельном горе жалуется господин Саркис. — Вот как нынче благодарит молодежь за труды наши праведные! Чего говорить: мочи нет терпеть...
Скорбно подходит к столу латинист Варунцян. Агаси насторожился: не по душе ему этот человек.
— Да, из-за такой мягкотелости и пошло разложение в школе, ученики сели нам на голову, и нет надежды на исцеление... — изрек он. — Наистрожайшее наказание — единственное добро, которое мы в состоянии еще сделать одичавшим в назидание другим...
Передохнув, он обратился к председателю:
— Наш инспектор думает так же, господин Рушанян. Он естественник и левый социалист-революционер... Я спрашиваю его: господин инспектор, как ведут себя на ваших уроках товарищи ученики. Отвечает: вполне удовлетворительно. Абсурд, nonsense! — возмутился Варунцян. — По сути в гимназии ни инспектора, ни надзирателя, ни учителя... Недавно я был очевидцем унизительной сцены. Слышал собственными ушами, как главарь анархистов, некий Павлик, стоя под окном, орал вовсе свое хамское горло: «Господин Саркис, стреляю». Я схватил его за ухо: «Отдай оружие». А он и не подумал послушаться. Более того, бросился на меня с угрозой: «Только выйди на улицу ночью...» Да, на всем протяжении истории народного просвещения еще не было такой школы и вряд ли когда-нибудь будет... Только чрезвычайными мерами можно выбить из нашей школы укоренившееся в ней смутьянство... Большевизм — вот корень всех зол...
Варунцян вытянул вперед руки, словно бил в набат. Агаси еле сдерживался, чтобы не прервать его. Поток гневных слов не прекращался.
— Или этот разнузданный хулиган, — кричал Варунцян, — или я! — Речь шла о Павлике. — Если он появится в гимназии, моей ноги здесь больше не будет. — И мрачный, как демон, двинулся к своему креслу.
Поднялся председатель исполнительного бюро ученического союза и заговорил соответственно своему положению:
— Заручившись поддержкой господина министра просвещения, мы созвали это совещание, чтобы обменяться мнениями относительно проведения возможных необходимых реформ в школе...
«Возможные необходимые реформы», — усмехнулся Агаси.
— Нельзя забывать, — продолжал многозначительно Севачерян, — что в жизни школы произошли определенные преобразования. После войны был издан указ об освобождении учащихся от воинской службы... Хотя привычка носить оружие, укоренившаяся за последние годы, полностью еще не искоренена. Считаю своим долгом поставить вас в известность о том, что Павлику Динаряну как распорядителю финансов исполнительного бюро разрешено носить оружие.
— Этому шельмецу вы еще доверили финансы? — не вытерпел Варунцян. — Да он вас с потрохами перепродаст в Кантарах... — Распалившись, Варунцян вскочил с места. — Господин Тюросян, я подаю в отставку! Пусть латынь в гимназии преподает исполнительное бюро!
— Господа, призываю вас к терпению и взаимопониманию, — взывал умиротворяющий голос Рушаняна.
— Да, я тоже хочу призвать господ педагогов к терпимости, — вставил Севачерян и убрал со лба густую прядь черных волос. — Одним из достойных упоминания преимуществ новой школы является именно ученическое самоуправление. Но ведь оно только еще младенец, лопотун с нетвердыми шагами, а на него уже нападают... Поэтому позвольте мне напомнить нашим наставникам шестую заповедь Моисея: «Не убий»...
Севачерян свалил на обстоятельства анархические идеи, что бытуют среди учащихся, и во исцеление предложил свое зелье: литературные вечера, доступные широким слоям...
В последнем ряду поднялся господин Хикар Хаммалбашян, подошел к столу, остановился, погладил свой желтый английский френч о четырех карманах и с подобострастной улыбкой на плоском лице произнес тоном просителя:
— Извините меня, господа, но я разделяю взгляд многоуважаемого господина Варунцяна относительно большевиков. — Агаси натянулся как струна: Хаммалбашян был назначен инспектором сиротских школ и сейчас являлся сослуживцем его отца. — Большевизм несет духовное разложение...
— Да, да, вы просто уточнили мою мысль, — поддакнул ему Варунцян.
— И сегодня армянский педагог обязан бороться против этой беды. — И без того пергаментное лицо его стало цвета лимона. — Мы, многоопытные педагоги, не оказались на высоте, мы не сумели всецело завладеть юными сердцами, не оставив в них места для соблазна. И великие предания были забыты. — Изобразив на лице безысходную печаль, Хаммалбашян воскликнул трагически: — Многострадальное солнце матери-Армении поднялось из кровавых зорь, в пеленках пока еще наше правительство. — Его квадратное лицо, обладающее способностью мгновенно преображаться, застыло неподвижно. Помолчав минуту, он заговорил вновь: — Велением неумолимого рока лучшие из лучших сынов нашей нации пали под варварским смерчем, оставив страну армянскую осиротелой, и похоронный кортеж не сопровождал их останки, и звонница святой церкви не оглашала их уход своим благостным звоном. Нет, ничего этого не было! Вместо священных свечей над их изголовьями зажигались лишь звезды. И не было молитв и ладана — отвратительная гиена готовилась к своей ночной трапезе...
Тиран Рушанян с беспокойством посматривал на оратора, догадываясь, какой долгий путь намерен тот пройти по беспросветным дорогам армянской истории, пока не перейдет наконец к сегодняшнему дню. А господин Хаммалбашян причитал в экстазе:
— Мы потеряли наших великих воинов — невосполнимая жертва во имя будущего армянской нации! И сегодня, когда это будущее предстало перед нами как ощутимая реальность, мы допустили непоправимую оплошность, оказавшись несостоятельными как воспитатели... У меня есть предложение, — произнес он, понизив голос, — установить в мае «праздник республики» и с достойной пышностью отпраздновать его, пригласив к участию все учебные заведения, женские и юношеские союзы...
Затем к столу подошел Сократ Тюросян. Он не спешил начинать, сознавая, что присутствующие ждут от него разрешения столь запутанных вопросов. Надо было подумать, уточнить свою позицию.
— Интересы учебного дела, вам это известно, господа, всегда были близки моему сердцу, — заговорил он наконец. — Не только в силу обстоятельств покинул я министерство просвещения и не по обязанности присутствую на вашем сегодняшнем совещании, где мне представился счастливый случай вновь встретить некоторых моих личных друзей...
Еще какое-то время он излагал «личные» мотивы, затем перешел к насущным вопросам дня.
— Хорошо или плохо, но ереванские школы функционируют. Это факт. Что и говорить, уровень грамотности ниже всякой критики, но сейчас первоочередная государственная задача — дать выпускников...
— Недоучек, а не выпускников! — воскликнул строптивый латинист.
— Будь вы министром, многоуважаемый господин Варунцян, разве бы вы не требовали то же самое? — склонив голову набок, спросил Тюросян. — Мы государство, признанное де-факто, завтра, возможно, нас признают и де-юре. И мы не в состоянии дать выпускников? Как бы мы выглядели в глазах европейцев... Конечно, и вы правы, господин Варунцян, — снисходительно признал Тюросян, — достойная осуждения неблаговоспитанность учащихся получила широкое распространение, высокоуважаемые личности оскорблены, не соблюдаются даже внешние формы приличия.
Покончив с перечислением пороков учащихся, он заговорил более спокойно:
— К сожалению, источником этого отчасти является ученическое самоуправление. Но не думайте, что ваш покорный слуга имеет намерение ограничить это самоуправление. Отнюдь нет. С другой же стороны, мы не можем поощрять чрезмерную радивость в этом деле. Что касается закона божьего, я не сторонник убивающей мысль фанатичности, иезуитской нетерпимости. Но я также против растущей безнравственности. Господин премьер-министр заявил на днях, что он вовсе не возражает, чтобы каждый ученик держал у себя под подушкой книжечку — евангелие, дабы росла вера в христианскую религию... — Многозначительно помолчав и еще раз просмотрев свои записи, Тюросян заключил с официальной улыбкой на лице: — Вот те задачи, которые стоят перед вами, господа, — и занял свободный стул рядом с господином Рушаняном.
Присутствующие решили, что выступлений больше не будет, когда поднялся Агаси.
— Господа, разрешите мне сказать два слова от имели учеников епархиальной школы, — с трудом сдерживая волнение, начал Агаси. — Поскольку здесь был затронут вопрос о том, что такое большевизм, позвольте мне заявить, что большевизм это вовсе не анархия и не насилие... как пытались охарактеризовать его некоторые ораторы. Мы недавно ознакомились с основами большевистского учения по книге, автором которой является Ленин. Это учение ратует против насилия эксплуататоров и призывает к защите обездоленных и униженных.
— Вот где корень зла, господа! Вот первоисточник разложения! — проскрипел желчный голос латиниста. — Дошли до такого бесстыдства, что даже педагогам читают большевистские проповеди...
— Вы зря негодуете, господин Варунцян, — Агаси повернулся в его сторону, — ваши взгляды нам были прекрасно известны еще в Эчмиадзине, когда я учился там. Не вы ли в тысяча девятьсот семнадцатом году потребовали восстановить должность охранника в семинарии, вооруженного охранника? А сейчас требуете карцера?! Вы хотите превратить армянскую школу в средневековую темницу, и большевизм для вас козел отпущения...
— Я хочу, чтобы армянская школа была целомудренной и чистой, и всячески буду бороться против необузданных пороков развращенной большевизмом молодежи! — поднявшись, выкрикнул Варунцян.
— А при чем тут большевизм? — вопрошал Агаси. — Нечего валить с больной головы на здоровую. Источником разложения школы является влияние загнивающей буржуазии и установление нравов маузеризма. Кто носит огнестрельное оружье в школе? Дети неимущих? Никогда! Распустившиеся сынки торгашей, менял, ростовщиков. Этот Павлик разве не сын солеторговца Маркоса, разбогатевшего в годы войны на торговле лекарствами, а сейчас имеющего пшеничные амбары в тайниках города?
Все присутствующие напряженно слушали Агаси.
— Но для морального разложения юного поколения, господин Тюросян, была проторена еще более широкая дорога, — заявил Агаси. — когда подписали соглашение, равноценное самоубийству, доверив воспитание армянских сирот американской буржуазии. Это насмешка над нами со стороны правительства, вставшего в позу защитника армянской нации.
— Не занимайтесь демагогией, молодой человек, — разгневался Тюросян, — это был единственный выход.
— Нет, из самых достоверных источников известно, — отпарировал Агаси, — что они сами добивались лишь контроля при распределении продовольствия, а вы, министерство просвещения, перепоручили американцам и дело воспитания сирот, дабы избавиться от лишней мороки.
По классу прошел шепот одобрения. Учитель Гевонд, держа в руках янтарные четки, с удовольствием следил за сыном. Господин Рушанян, забыв официальную позу и наклонившись над столом, внимательно слушал справедливого и смелого ученика. Но Агаси еще не кончил.
— Вам, — обратился он прямо к Тюросяну, — небезызвестен сей факт, если не ошибаюсь... — Тюросян промолчал. — Легко себе представить, какими «воспитателями» явятся для армянских детей американцы, если в ткацкой мастерской этого самого «Американского комитета помощи» малолетних детей заставляют работать по двенадцать часов...
— Это верно, — подтвердил Севачерян, — я лично был свидетелем.
— Зачем замалчивать истину, ведь факт, что сегодня в нашей учебной системе свирепствует реакция, господин Тюросян! — с болью, как взрослый, говорил Агаси. — Начисто игнорируются и преобразования, утвержденные лично вами в бытность губернским комиссаром осенью тысяча девятьсот семнадцатого года. А сегодня вы берете под свое высокое покровительство и религию. Религию, — усмехнулся Агаси, — к вящему удовольствию благочестивого дьячка господина Саркиса Тер...
— Не оскорбляйте! — запротестовал господин Саркис.
— Я лишь упомянул ваш официальный титул, господин Саркис...
— Хватит! Вы забыли, кто вы и где находитесь! — крикнул вышедший из себя Тюросян.
— Вам неприятна правда, господин Тюросян! — отрезал Агаси.
— Почему вы всё душите, душите? — вскочив, крикнула Айцемник.
В глазах ее сверкал гнев. Севачерян, сидевший возле нее, опустил голову. Агаси, бледный, уставший, даже не замечал сочувственных теплых взглядов, направленных на него со всех сторон.
Вновь поднялся Тюросян.
— К сожалению, я должен отметить, — желчно прозвучал его голос, — что неопытность и отчасти юношеская горячность являются препятствием в понимании закономерности и непреложности одного явления: есть светила, которые восходят и бросают свои первые лучи в тумане... И разве сейчас этот удушливый туман не покрыл горизонты нашей государственности? — Он помолчал минуту, снова изобразив на лицо печаль. — Вот корень всех зол. Что касается вашего покорного слуги, то я и поныне являюсь сторонником ученического самоуправления. Увы, сегодня мы имели возможность убедиться, что зрелость некоторых представителей учащихся условна и сомнительна... Тем не менее, — оживился он, — вопросы, затронутые здесь, станут предметом специального разговора, будут приняты соответствующие решения...
— Что прикажете записать в протоколе? — спросил Рушанян, поднявшись.
Тюросян тихо шепнул ему что-то.
— Да, — сказал Рушанян и покачал головой, — да, от разговоров толку мало...
Молча, словно покидая дом, где находился покойник, приглашенные выходили из гимназии.
— Суета сует! — припав к руке своей спутницы, воскликнул Севачерян, когда они оказались на улице.
Айцемник отстранилась. Сегодня она была в форме гимназистки, без серег и без шапки, каштановые волосы собраны в узел.
— Какая весна! Слышишь, как поют птицы, — прошептал Севачерян, пытаясь снова припасть к руке девушки.
— Отстань, — недовольно буркнула та.
Влюбленному кавалеру пришлось покориться. Девушка смотрела на него злым и колючим взглядом.
— Как ты думаешь, не влетит парню? — спросила она задумчиво.
Севачерян пожал плечами. Медленно шагая, поднялись они в тенистый квартал города. Взгляд Айцемник блуждал по зелени садов, а кавалер ее шел, тихо опустив голову.
— Куда вы направили стопы, гимназисты? — зазвенел чей-то радостный девичий голос. Это Гаюш преградила им дорогу. — Что носы повесили, вы ведь с собрания? Не было ли там свары? Выступал Агаси, наш Агаси? — закидала она их вопросами.
— А почему «наш», ты тоже записалась в большевички? — спросила Айцемник.
— Не записалась, но непременно запишусь, не в моей ли это власти? — И, подняв кверху и без того вздернутый нос, Гаюш спросила еще раз: — Ну, что он говорил?
— Что он говорил... Да так, прижал тех, — уже доброжелательнее ответила Айцемник. — Послушай, встретишь его, передай, что я влюбилась в него! Так и скажи: «Айцемник влюбилась в тебя», — и вызывающе посмотрела на Севачеряна.
— Ну, ну, ну... — сжала кулак Гаюш.
— Скажи, скажи, пусть знает, не беда.
— Еще чего! — рассердилась Гаюш и побежала вниз по улице.
— Влюбилась девочка, влюбилась, — с наслаждением человека, сделавшего открытие, повторяла Айцемник. — Хочешь, в самом деле вырву его из ее рук? Не успеешь оглянуться, как вырву.
Севачерян ничего не ответил.
— Ой, с тобой можно лопнуть. — Схватив за руки своего спутника, Айцемник повернула назад.
На Бебутовской улице Гаюш бросилась в узкий тупик и, сдерживая дыхание, постучала в дверь слева.
— Что ты хочешь, дочка? — спросила небольшого роста женщина, хлопотавшая по хозяйству во дворе.
Гаюш не успела ответить — в дверях показался Агаси, с вымазанными мацони губами.
— Гаюш, заходи, — пригласил он, вытирая губы, и оба звонко рассмеялись. — Поешь мацони, мать моя заквасила.
Гаюш уже осматривала комнату.
— Сколько у тебя книг... У Нуник тоже было много, жаль, большей части уже нет... — Потом перешла к фотографиям на стене. — Гомер, Шекспир, Пушкин... — Гаюш замолчала, вопросительно взглянула на Агаси.
— Карл Маркс, — с удовольствием познакомил Агаси.
— Знаю, что написал «Манифест»... — Гаюш прошла вперед. — Толстой, Месроп Маштоц, изобретший алфавит... и Абовян, — заключила она, радуясь, как маленькая девочка, своим познаниям. — Ты как следует наподдал этому фальшивому ворону? — спросила она, вновь оживившись.
Агаси улыбнулся, положил руку на плечо девушки. Какие у нее прекрасные голубые глаза...
— Ты учил уроки? — Гаюш наклонилась над раскрытой книгой, лежащей на столе. — Такие я ни разу не читала, только романы... — И вдруг переменила разговор: — Пойдем в ущелье, и Нуник возьмем с собой, она дома. Помнишь, как мы ходили в сад к Джанибеку, когда это было?! На улице так жарко... Пошли...
Агаси посмотрел на девушку: глаза ее так и светились.
— Сегодня воскресенье, — сказал он тихо, — там полно этих... — Агаси намекал на маузеристов.
— Фу, проклятье! — подосадовала Гаюш.
— Пошли на выставку картин, — предложил Агаси.
Спустя некоторое время они уже были на втором этаже недостроенной гимназии на Астафяне. В зале никого нет.
— Смотри, Севанский монастырь, — показал Агаси на картину, висевшую над дверью. — Это Егше Тадевосян. Знаменитый художник.
Гаюш с интересом разглядывала картину. Непостижимое величие в этом древнем каменном строении, залитом солнечным светом. Так и хочется пощупать каждый камень, даже куст чабреца, поникший от ветра, словно бы издает терпкое благоуханье...
— Наша Сипан-гора! — воскликнул Агаси с радостью.
Подошли ближе. Вдали, на горизонте, вырисовывалась гряда гор. Внизу зеленоватые воды окатывали прибрежные белые валуны, а под водой посверкивали такие же белые камни.
— Это ваше озеро?.. — спросила Гаюш Агаси. — Оно тоже хорошее. Зеленая, зеленая вода... И потом синяя... Глубоко там? Вода холодная?
— Холодная, — ответил Агаси, рассматривая картину. Чахлый кустарник словно окроплен кровью. Кровавые ли следы увидел художник на этих белых камнях? Кто же художник? Агаси разобрал: «Фанос Терлемезян. 1915 год».
— «Стрелок Фанос», наш «стрелок Фанос»! Великолепный мастер... Он был мебельщиком и в то же время возделывал сад, — вспомнил Агаси. — А в тысяча девятьсот пятнадцатом году, взяв ружье, встал во главе народного ополчения. Это когда нас чуть не перебили турки.
Гаюш сердцем чувствует смятение его души.
— Ты тоже дрался? У тебя было ружье?
— Нет, я разносил по позициям патроны и продовольствие, — ответил Агаси и улыбнулся. — Пуля пробила мою феску.
— Baй! — воскликнула Гаюш. — Если бы я была там, я бы тоже взяла ружье. Правду говорю!
— Оружия было мало, не хватало взрослым, — краснея, пояснил Агаси и, бросив прощальный взгляд на Сипан-гору и на озеро Ахтамар, прошел дальше.
По залу прохаживался черноволосый юноша, по виду монах. Он остановился недалеко от них.
Агаси и Гаюш дошли до угла зала.
— Ширванзаде? — обрадовалась Гаюш, увидев бюст знаменитого романиста.
— Извините, барышня, вы учащиеся? — подойдя поближе, обратился к Гаюш чернобородый юноша. — Из какой вы школы, из какого класса? — спросил он Агаси.
— Из шестого класса епархиальной.
— Из пятого класса Александровской гимназии, — в свою очередь сообщила Гаюш.
— Какие вам работы понравились?
— Агаси — Севанский монастырь и Сипан-гора, мне — море...
— И персики, — добавил Агаси.
— Да, Сарьян, конечно, — кивнул молодой человек.
— Вы, наверное, художник? У вас есть тут картины? — поинтересовалась Гаюш.
— Я скульптор, вот это моя работа, — и он указал на бюст Ширванзаде.
— Правда? Вы его видели? Настоящий лев, — удивлялась Гаюш, разглядывая бюст.
Агаси спросил молодого скульптора, откуда собраны эти картины. С болью в сердце тот рассказал о том, как, жертвуя свои последние копейки, армянские художники собрали картины из городов Кавказа и устроили эту выставку. Даже стены побелили сами, а посетителей нет...
— Мы непременно скажем нашим товарищам, они придут, — пообещала Гаюш. — Жаль, мало картин, — сказала она и, кивнув на прощание молодому скульптору, зашагала к выходу.
Агаси сидит весь во власти своих дум... Какие бы дикие страсти ни кипели в их епархиальной, открывшейся после годичного перерыва, это все же школа.
Агаси хоть и не очень любил свою школу, притулившуюся в полуразрушенном здании по соседству с церковью Просветителя, всей душой переживал ее бедственное состояние.
Что поделаешь, кто вытащит застрявшую в грязи телегу? В самом деле, что из себя представляют люди, в чьих руках находится судьба юношества? Грустная улыбка заиграла в усталых глазах Агаси. Господин Саркис? Что можно ждать от него? Агаси нахмурился, ядовитый взгляд латиниста Варунцяна возмущал все его существо. Даже Тюросян не согласился с ним... Или господин Хикар со своей вихляющей походкой и подобострастной речью... Агаси покраснел от досады, что господин Хикар — его земляк и, кажется, даже какой-то дальний родственник.
Затем взгляд Агаси упал на портрет Абовяна, висевший перед ним, и он улыбнулся, хотя мысли его витали в другом месте — в том безлюдном зале, где они вдвоем вкушали плоды гения армянских художников... Сердце Агаси забилось. Какой неожиданный вопрос задала ему Гаюш, когда они спустились по ступенькам...
— Ты писал стихи?.. Нет? Любовные стихи? — И он покраснел. — Э‑э... А еще говорят, что все парни пишут... Я написала... три штуки. У нас был парень, сосед, вот такой у него был чуб, он писал для меня длинные-длинные стихи... Вот и я ему ответила... Глупости! — воскликнула Гаюш, рассердившись на себя, потом добавила: — Поехал он в Сардарабад, и там его убили.
— В самом деле, — задумался Агаси, — а я ни разу не писал любовных стихов.
Из тумана воспоминании выплыла давняя картина.
...Вот он сквозь зеленую листву абрикосового дерева, отягощенного золотистыми плодами, смотрит на девочку, поднявшуюся на плоскую кровлю.
— На, Цовик.
— Какой красивый... — держа в ладонях сочный абрикос, радуется она.
...Агаси нахмурил лоб. Это лето с абрикосовым сиянием было последним для девочки. Последнее лето, открывшее врата бедствий для армян, последнее лето, которое унесло и его Цовик... И осталась она там, в земле васпураканской, в холодных объятиях матери-земли... А они, не прошло и года, покинули заветное Ванское озеро, Ахтамарский остров, Сипан-гору и ту крепость в скале, овеянную легендарной любовью Ара Прекрасного и царицы Шамирам. Они оставили свою древнюю и героическою, многострадальную родину и приехали... Все остальное было как в тумане, как в тусклом сне...
Так прошла его любовь, быстролетное его юношеское счастье осталось там, далеко, далеко...
Агаси поднял голову, свою красивую курчавую голову, и стал каким-то внутренним оком разглядывать себя.
Весна 1917 года принесла счастье, из недр земли забили веками дремавшие силы, открыли новую дорогу людям... Вспомнил ли он хоть раз этой весной Цовик? Увы, нет... Других он полюбил этой весной! Всех своих друзей — Гукаса и Сашу, Ахавни и Арменака... И он счастлив был ощущением будущего... Но отдалилось потом это будущее, все, все стало сном, как обманчивый тлеющий степной огонь... Чем же было его счастье? Счастье — это когда люди не стоят перед чужим порогом с протянутой рукой, когда никто не бросает учебу, чтобы заработать на кусок хлеба, когда школа — не жалкое заведение, а учителя народ образованный и культурный, такие, как господин Рушанян или господин Мушегян, новый инспектор гимназии, естественник и материалист.
Неужели это его, личное счастье?.. Да, решительно ответил Агаси, ничего другого не хотело его сердце сейчас, и ничто другое не занимало сейчас его помыслы... Но... Все это — всеобщее благоденствие? Агаси пожал плечами: хотя бы и так. Он еще не знал, что называется «личным счастьем» и что понимают под этим другие, так часто повторяя эти слова. В самом деле, чего же желают другие? Например, Сантурян. Целыми днями он ораторствует где только можно. Чего хочет Сантурян? Агаси затрудняется ответить на этот вопрос. Одно совершенно ясно — Сантурян готов, если судить по его же собственным словам, разрушать, жечь, уничтожать все. А создавать, творить, созидать? Агаси покачал головой: едва ли его занимает этот вопрос...
А Керовбе Севачерян? Ясно представилось Агаси «личное счастье» Севачеряна: если не большая должность, то высокое положение, непререкаемый авторитет, широкая арена общественной деятельности, доставляющая ему удовлетворение и благоденствие... И еще ему нужна красивая женщина, чтобы все восторгались: «Смотрите, вот жена Севачеряна».
Да, желания Севачеряна ясны, и, потеряв интерес к Севачеряну, Агаси стал думать о другом.
Гукас... Вот если бы он знал, в чем личное счастье Гукаса, то знал бы и свое собственное. Правда, какую жизнь хочет Гукас для себя? Что его больше волнует? Звезды?.. Агаси тут же представил Гукаса за огромным телескопом, готового затеряться в бездне неба... Есть ли у Гукаса личное счастье? Конечно. Борьба и есть его личное счастье. «Нет другого счастья для нас», — повторил Агаси, и это был ответ на вопрос, казавшийся до этого неразрешимым...
Но в последнее время Гукас все меньше вспоминает о звездах, а почему-то его глаза сияют, когда говорит: «Читал вместе с Нуник...» Гукас влюблен. Как же раньше он не догадывался?.. Именно это отличает Гукаса от него. Гукас счастлив, его переполняет непонятное чувство, недоступное пока что ему... Может, потому, что Гукас на два года старше?
Кто знает, как сложилось бы все тогда... Хорошо, когда была Цовик... Ему было двенадцать, а сейчас... — кто по душе ему? Многие... Ахавни их давнишняя, самая близкая подруга. Кого она любит? Агаси не знал. Он знал, что Ахавни витает в каком-то сказочном мире. А Гаюш... Непонятно почему, но Агаси не хотел думать об этой девушке в таком плане. Но по душе ли ему она? Как хороша была Гаюш, когда тянулась к той яркой зелени... Она не любит долго раздумывать, обстоятельно все взвешивать, она совсем иная... И потому с ней так легко, хоть на полчаса можно забыться...
...Лунные лучи просочились через свежую листву деревьев и нарисовали затейливый узор на стене. Тихо кругом, и сквозь зеленую фату смотрит на него Гаюш тревожными, улыбающимися глазами.
Лучи, проникающие в высокое узенькое окно, окрасили в красное кирпичную стену. Настал тот час, когда солнце Араратской долины наделяет светом и теплом переулки и их жителей.
— Чистая была комедия, — заключил Аллавердян, когда Агаси кончил рассказ о бесплодном собрании педагогов.
Они еще продолжали беседу, когда отворилась дворовая дверь и в сопровождении Ахавни вошел скромно одетый молодой человек лет двадцати.
— О, Шамахян! — воскликнул Степа. — В тысяча девятьсот семнадцатом году мы с ним встретились в Тифлисе, у нашего Артавазда, — сообщил он Агаси. — Давно ты в этих краях?
— В Дилижане с тысяча девятьсот семнадцатого года, а с четырнадцатого октября тысяча девятьсот восемнадцатого года — старший преподаватель «Лесной гимназии», который обязан отработать в неделю не менее двадцати четырех часов, за что ему положено в год триста тридцать три рубля, — серьезно сообщил Шамахян, пожимая руку Агаси.
— Какая точность! — воскликнул Аллавердян. Ему нравился этот русый молодой человек с добрыми светло-голубыми глазами. — Садись, — пригласил он. — Как Мушег? Говорят, он у вас?
— Хорошо. Действует, — коротко ответил Шамахян и, положив на небольшой столик фуражку, оставшеюся со студенческих времен, сел рядом с Аллавердяном. — Я пришел поговорить с тобой. Испортили они нам настроение, — кивнул он на Ахавни. Мы думали, в конце концов, это государственный орган, да еще с таким громким названием: «Министерство просвещения и изящных искусств». Переслали им наши программы... Посмотри, какую они наложили резолюцию... «Новые куры появились, несут железные яйца». А наша барышня добавила: «Прошу принять к сведению и к руководству».
— Ха-ха-ха, — от души рассмеялся Агаси над своей подругой, которая, при посредничестве господина Рушаняна, являлась сейчас сотрудницей министерства.
— Товарищ Шамахян, разве я не сказала вам, что это написано для проформы? Я послала вам и другое письмо, — оправдывалась Ахавни.
— Мы не получали этого письма.
— А какую провели реформу? — заинтересовался Аллавердян и, взяв у Шамахяна тетрадь, спросил: — «Лесная гимназия»?.. Не собираетесь ли вы изолировать детей от общества?..
— Ты почитай, почитай сперва, — подосадовал Шамахян.
— Так оно и есть, — перелистывая тетрадь, сказал Аллавердян чуть позже. — Это какая-то утопия. Вы, как видно, полагаете, что находитесь в каком-нибудь швейцарском кантоне, в Базеле или Цюрихе. Все это воздушные замки, сказки Шехеразады из «Тысячи и одной ночи».
— Ты не разобрался! — резко оборвал Степана Шамахян. Его добрые глаза холодно засверкали.
— Очень даже разобрался! Ничего тут нет мудреного, — возразил Аллавердян неожиданно строго. — «Учителя, учащиеся и родители составляют единую семью», — насмешливо сказал он. — «Единую семью»! Неужели вы, педагоги, одна семья? Среди вас нет дашнаков?
— Не в этом смысле сказано, почему ты так понял? — огорчился Шамахян.
— А как же можно иначе понимать?.. Ладно, оставим учителей. А родители и учащиеся? «Единая семья»... Разве у вас нет социальной дифференциации, землевладельцев, батраков?
— Зачем же извращать, — обиделся Шамахян. — У нас здесь совершенно иная мысль: учителя и родители должны оказывать совместное положительное воздействие на детей...
— «Совместное положительное воздействие», — засмеялся Аллавердян. — Не зря я говорю, братец, что ты утопист. «Совместное воздействие»! Но ведь каждый учитель воспитывает ученика по образу и подобию своему. Разве это не так? — спросил Аллавердян и сам же ответил: — Так. А коли уж в университете так, то что говорить о школе... Профессор Железнов, мой лектор по политэкономии, на защите моего диплома не мог мне простить моей «нелояльности». Я опирался на Энгельса... Он мне предложил отступиться от Энгельса, если хочу получить одобрение своей работы. А ты говоришь — «совместное воздействие»...
— А если педагогический совет будет всецело с нами, то есть не будет возражать против намеченной нами программы? Что же, и в этом случае надо отказаться от его содействия?
— Это могло бы быть возможным, если удалось бы действительно перевести школы в лес. Но разве возможно жить в обществе и быть свободным от него? Вы же прочли ответ министра...
— Мы должны обойти министерство! — воскликнул Шамахян.
— Да? А уездные органы?
— Они ничего не смыслят в школе.
— Одно совершенно очевидно: чем больше мы ограничим влияние этого государства на школу, тем лучше... — смягчился Аллавердян. — Но боюсь, это неосуществимо.
— Осуществимо, — твердил Шамахян. — Я должен признаться: инспектор больше не мешает нам, скорее помогает. Он врач по образованию, и это нам очень благоприятствует...
— В чем?
— Во многом. Во-первых, нет надобности доказывать ему, что «в здоровом теле здоровый дух». Ему не трудно понять, что физический труд не только тренирует тело, но и приучает к организованности, трудолюбию, здравомыслию. Он от души приветствовал нашу идею совместной работы в мастерских, которая привьет учащимся уважение к труду и к трудящимся...
— Это на самом деле великолепная идея! — не смог сдержать своего восторга Аллавердян.
— Да, с этим мы связываем большие надежды, — обрадовался Шамахян. — Совместный труд будет способствовать развитию таких социальных навыков, как трудолюбие, стремление к взаимопомощи, справедливости, товариществу. Учителю придется лишь направлять своих питомцев. И в новой школе...
— Ты говоришь, как Песталоцци, — заметил Аллавердян. — Но не переоцениваешь ли ты роль воспитания, вообще просвещения, его возможности в современных условиях, как, скажем, Чернышевский лет шестьдесят назад?
Спор становился все более интересным для Агаси и Ахавни.
— Я не согласен с тобой. Чернышевский вовсе не переоценивал роль просвещения, — резко возразил Шамахян, это было для него делом решенным... — Ты ошибаешься, — голос его стал еще более уверенным. — Без просвещения и революции бы не было в России. Да, Октябрьской революции... Что такое программа нашей партии, если не плод просвещения, просвещения нашего века? Нет, ты ошибаешься... Может, твоя профессия...
— При чем тут моя профессия?.. Меня беспокоит другое. Наш народ находится под угрозой голодной смерти, он лишен элементарных свобод, унижен бесконечными притеснениями... Неужели мы должны освободить его... «лесной учебой»?
— Да, наша «Лесная гимназия» и призвана пробудить бунтарский дух, — серьезно сказал Шамахян. — Мы заняты не только проповедью и программами, мы уже сделали кое-какие практические шаги. Хочешь, приди посмотри. Вы тоже, пожалуйста, приходите, — обратился он к Агаси и Ахавни.
— Товарищ Егише, а сейчас пойдемте обедать к нам, — пригласил Агаси.
— Погоди, — прервал его Шамахян и снова обратился к Степану: — Для проживания в лесу мы достали палатки из пятою полка... Наши карабахские ребята помогли... У нас есть водолечебница с нужной температурой воды, процедуры там проводятся под наблюдением врача, нашего инспектора...
— Врачей, стало быть, уже завоевали?
— Зря упорствуют и экономисты, ничего не выйдет! — с торжествующей улыбкой воскликнул Шамахян. И продолжал: — У нас работает ботанический кружок, изучает жизнь животных и растений, в кружке прикладного искусства занимаются живописью, ваянием. Есть и замечательный музыкальный кружок, руководит им Мушег, ты же знаешь его, прекрасный музыкант-профессионал.
— Он сидел вместе с нами в Метехе, как же... Во время одного переполоха разбилась его скрипка, и он был очень огорчен.
— У него сейчас новая, Ованес Туманян прислал ему в дар, — радуясь как дитя, сообщил Шамахян.
— Все хорошо, — задумчиво произнес Аллавердян, — но согласись, пока не уничтожим до основания этот строй, о новой школе не может быть и речи.
— Наоборот, именно сегодня, именно в этой затхлой атмосфере мы заложим основы новой школы! — воскликнул Шамахян. — Пусть она будет первой ласточкой.
— Ну, пойдем же к нам обедать. Мать приготовила что-то вкусное...
...И Егише, и особенно Степану очень понравились домашние маринады. Они мирно беседовали, пока Егише имел неосторожность заявить, что перестал употреблять мясо.
— Может, ты толстовец? — спросил Степан.
И когда Шамахян подтвердил, что он в самом деле вегетарианец, принялся насмехаться над вегетарианством, считая его проявлением фарисейства, и стал яростно нападать на Толстого.
Агаси и Ахавни втайне удивлялись: ведь о том же Льве Толстом он с таким благоговением говорил несколько недель назад, описывая его похороны...
...Лишь после полуночи, поставив свечку в нишу, Шамахян лег на огромный, окованный медью сундук и взял в руки работу Аллавердяна, отпечатанную на гектографе: «Жилищный вопрос в Москве». Используя собственные наблюдения и различные исследования, автор рассказывал, в каких квартирах живет рабочий люд в большом городе, намечал пути улучшения его положения...