Уже рассвело. Солнце позолотило высокую глинобитную стену двора. А Гука́с и Верго нежились в постелях, разостланных на полу возле открытого окна. Что же не приходит матушка Тамар? Не будит, как обычно по утрам, встав над изголовьем: «Поднимайтесь, поднимайтесь, солнце давно взошло».
Забеспокоился и мастер Ованес в соседней комнате: жене пора быть на ногах, а она не встает. Такого не бывало за всю их многолетнюю совместную жизнь.
— Ты велела Сирвард приготовить чай? — натягивая носки, спросил он.
— Нет, пойди сам скажи, пусть поставит самовар, — едва сдерживая стоны, ответила жена.
— Присматривай за Тамар, пока ей полегчает, — уходя в мастерскую, наказал Сирвард мастер Ованес.
В полдень сын привел пожилого доктора, что жил на соседней улице. Был он педиатром, но его приглашали и к взрослым. Гукас часто встречал этого человека в школьном дворе, он был попечителем Ереванской епархиальной школы. Тот пришел, как всегда, в костюме бежевого цвета, соломенной шляпе с низкой тульей, поставил в углу трость и долго, сосредоточенно осматривал матушку Тамар. На дворе нестерпимая жара, а у нее так заложило грудь, что она едва могла продохнуть.
Когда Гукас снова вошел в комнату, доктор уже сидел на стуле и, мягко поглаживая аккуратную бородку, беседовал с матушкой Тамар. Потом он положил на стол густо исписанный рецепт.
— Я поговорю с господином Шахназарянцем, он приготовит лекарство, — сказал доктор, ободряюще глядя на Гукаса добрыми серыми глазами.
К вечеру явился фельдшер Погос и сказал, что его прислали поставить горчичники. Фельдшер был сильный, крепкий мужчина с пружинистой походкой; говорили, у него легкая рука. Наступили сумерки, отец давно вернулся с работы, а матушку Тамар еще знобило. Верго, съежившись, лежала у нее в ногах на краю тахты. Гукас в беспокойстве ходил по комнате. Никогда не видели они свою всегда хлопотливую мать такой обессилевшей.
Да, несчастливым было лето 1915 года для Гукаса: короткие, преходящие радости сменялись большими неприятностями. Однажды в воскресный день Гукас усталый, но с легкой душой возвращался домой из ущелья Зангу. Проходя по бульвару, он на минутку остановился послушать, что говорит бакалейщик Сако. Собрав в тени высокой акации докучливых обывателей, тот плел свои россказни.
— Этой ночью, когда проклятущая звезда завиляла на небе хвостом, я сказал себе: «Эх, кажись, настало светопреставление». А когда солнце закрылось черным покрывалом, я опять же сказал: «Воистину, наступает время, когда мать забудет ребенка, а небо смешается с землей». — Отгоняя мух, бакалейщик размахивал замусоленным картузом.
Гукас хорошо знал этого человека, да и кто в Ереване не знал бакалейщика Сако! В своей лавчонке с прокопченными стенами, обитыми тряпьем, он не только торговал бакалеей, но и занимался куплей-продажей книг, был, говоря языком европейцев, букинистом. В середине дня, когда кругом стояла нестерпимая жара и каждое живое существо — словесное и безъязыкое — пряталось в тень от палящих лучей солнца, в эти праздные часы бакалейщик перебирал груды книг. И вот, вычитав что-нибудь интересное, тотчас спешил поделиться почерпнутыми сведениями со своими собеседниками.
Гукас знал: не только бакалейщик Сако предсказывал несчастья: находились и другие, считавшие появление кометы Галлея и затмение солнца предвозвестниками страшных бедствий и событий, которые потрясут мир. Он только ухмыльнулся пророчествам ясновидца бакалейщика и пошел дальше.
Бульвар остался позади. Гукас, насвистывая, шагал по тенистой улице и уже у самого переулка, где они жили, внезапно остановился. Верго, его сестренка, показывала что-то соседским подружкам. Мигом смекнув, в чем дело, Гукас подбежал к ней. Так и есть: он увидел свою почтовую открытку. Ничего не сказав, потащил Верго домой. Уже входя в калитку, он обернулся: круглолицая девушка пристально смотрела на него.
В чем провинилась Верго, на что он так рассердился? Прошлой осенью почтальон Зулум Хабет принес открытку. Некий житель Тифлиса (под текстом стояла ясная и четкая подпись: «Р. Ф. Асафрэ») выражал благодарность «господину Гукасяну» за весьма полезные сведения. Это была первая почта, пришедшая издалека лично на имя Гукаса... Вот обрадовалась матушка Тамар! Ее сорванца удостоили внимания, да еще кто! — ученый иностранец из Тифлиса, где самой ей никогда не приходилось бывать.
А дело было так. Гукас прочел напечатанное в газете «открытое письмо», в котором господин Р. Ф. Асафрэ убедительно просил каждого, кто умеет читать и писать, сообщить ему, как будет протекать «полное затмение 21 августа 1914 года». Гукас в точности выполнил эту просьбу, и вскоре на его имя пришла почтовая открытка.
Гукас очень рассердился на Верго. И как назло, рядом стояла эта круглолицая девчонка с лучистыми глазами! Перед ней Гукасу не хотелось хвастаться. Но случившегося не вернешь, и все, что оставалось Гукасу, — припрятать подальше первое свидетельство своей астрономической деятельности.
Солнце только взошло, а Гукас, с непокрытой головой и без рубахи, складывал во дворе курятник из необожженного кирпича.
— Штук восемь бы кур держать — на рынке ведь дороговизна, — сетовал мастер Ованес.
Гукас обмазал крышу, отложил мастерок. Показалась матушка Тамар. Осмотрев курятник, поднявшийся в рост человека, она повернулась к Гукасу:
— Жердочку крепко сбил, два десятка кур могут взлететь на насест.
...Брат и сестра еще плескались у колодца, когда в воротах показался Вано, одноклассник Гукаса.
— Знаешь, — крикнул он, — давай устроим театр!
— Какой театр, где? — спросил Гукас, не понимая, в чем дело.
— Наша веранда — как настоящий театр. Расставим стулья, билеты продадим. — Вано хитровато подмигнул.
Гукасу очень понравилась эта выдумка, он сразу же перешел к делу:
— А что поставим и сколько понадобится артистов?
— Пять, одна девчонка. Возьмем дочку нашего хозяина, она перешла в пятый класс школы Гаяне, и сама не из стеснительных — согласится. А мальчики — один ты, второй я, еще двух ребят из наших. Кто не захочет?
К вечеру в «Доме Аветика Сараджева» собралась небольшая группа подростков. Любители театра расселись в тени большого миндального дерева. Гукас стал вслух читать пьесу. Забавных мест было предостаточно, но происходили и серьезные события, дело чуть не доходило до смертоубийства.
Распределили роли. Хозяйская дочка пригласила и свою подругу. Решили сделать ее суфлером.
...И вот однажды вечером изо всех окрестных переулков к сараджевскому дому потянулись мужчины, женщины, дети.
Все было как в настоящем театре. К потолку подвесили керосиновую лампу. Легкий занавес отделял «сцену» от «зрительного зала», заставленного табуретами и стульями, которые пришлось одолжить у соседей. Перед сценой расположился оркестр: тара, кяманча и бубен. Пока народ собирался, соседские парни — музыканты усердно наигрывали мелодию «О краса-душа!..».
Старший контролер в третий раз зазвонил в колокольчик, снятый с шеи козленка, занавес раздвинулся, и артисты вышли на сцену.
Когда адвокат Кикеронян, блистая красноречием, выводил на чистую воду алчного Саркиса Оцхузогяна и доказывал, что он злонамеренно распространил по городу слух, будто барышня Зарун больна чахоткой, раздались бурные возгласы:
— Подолом, поделом ему!
В зале начался переполох. Сначала зрители решили, что это буйствует негодяй Оцхузогян. Артисты стояли на сцене растерянные. Разлетелись в сторону паласы, отделяющие зал от двора, свалился под ноги занавес, публика кинулась бежать. Подвешенная к потолку лампа стала яростно раскачиваться, и от этого по двору заметались грозные тени, отбрасываемые деревьями.
— Что за наваждение? — крикнул Вано.
— Не очковая ли змея пробралась в зал? — все еще сохраняя серьезность адвоката, спросил Гукас.
Кто-то пустил слух, что к дому направляется городовой. Так рассказывала женщина, пришедшая с улицы. Потом возвратились музыканты, прятавшиеся в соседнем доме, и сообщили, что городовой свернул в Катанский переулок. Но было уже поздно.
Вано вдруг ударил себя обеими руками по голове:
— А если потребуют деньги обратно?
— Еще чего! Как это потребуют?
Гукас взглянул на Вано — в его глазах он еще был ненавистным Оцхузогяном — и прыснул: жених, требовавший пятнадцать тысяч приданого, превратился в мокрую курицу.
Прошло еще несколько минут, пока они наконец не осознали, какое опасное дело затеяли: домашние представления были строго-настрого запрещены. Гукас хотел уже сорвать с себя бороду и швырнуть ее во двор, но вдруг раздумал.
— Давайте доиграем! Кто захочет — досмотрит, кто трусит — пускай уходит и прячется в мышиную нору!
Все согласились и начали повторять третью картину. За публику остались музыканты и жильцы дома. Сбежавшим зрителям так и не посчастливилось увидеть, как Оцхузогян понес достойную кару, а адвокат Кикеронян, вырвав из рук негодяя барышню Зарун, женился на ней.
Наконец Гукас и Вано сорвали с себя бороды и усы и загасили по требованию хозяйки лампу.
— Поступление восемнадцать рублей тридцать копеек, — доложил Вано, давно подсчитавший выручку.
Было уже за полночь. «Барышня Зарун» направилась к себе, а ребята проводили до самого дома ее подружку — суфлершу. Вано шел вместе с Гукасом по бульвару. У подъезда театра Джанполадовых они остановились и с видом знатоков стали читать репертуар известного артиста Зарифяна.
— Видишь, а мы и не догадались напечатать афишу, — сказал Вано.
— Наш театр и без афиш будет переполнен. Пусть Зарифян ломает себе голову, как завлечь публику, — усмехнулся Гукас.
Некоторые основания для такой самоуверенности у него были. Ведь совсем недавно, когда они играли в школе «Высокочтимых попрошаек» сатирика Акопа Пароняна, забитый до отказа зал наградил артистов бурными аплодисментами. А на уроке преподаватель армянской литературы похвалил Гукаса:
— У тебя артистический дар, дружок.
А до этого талант Гукаса оцепила матушка Тамар.
— Хороший артист из тебя бы вышел, да жаль, направить некому...
Еще восьмилетним мальчиком он надевал архалук бабушки и так великолепно передавал ее движения и любимые словечки, что сама бабушка замирала от восторга.
Утром снова скрипнула серая, разъеденная червями дверь домика, приподнялась и с размаху опустилась тяжелая колотушка, стук ее глухо разнесся по переулку. В стоптанных чувяках и ставших короткими брюках, с тетрадкой, заткнутой за пояс, шел Гукас, размахивая руками.
Ничто не ускользало от пытливого взгляда его беспокойных глаз. На Аптечной улице он на минуту остановился и взглянул на буйно разросшиеся виноградные лозы, вырвавшиеся со двора на крышу дома. «Козьи соски»[1] налились янтарным соком — приближалась пора уборки. Легкая тень промелькнула в окне и исчезла. Увидела ли его Нуник?
Гукас давно знал эту девушку. Он играл с ней, когда она была еще совсем маленькой. Сколько раз он сажал ее к себе на плечо и бежал до бульвара, а потом обратно! Или же поднимал на руках, чтоб она могла сорвать гроздь винограда с высокой, взобравшейся на подпорку лозы.
...В ту зиму выпало много снега — он покрыл землю на целый аршин и не таял до самого апреля. Гукас лепил большую снежную бабу во дворе у Нуник, потом они вместе вышли на улицу поиграть в снежки. Бросив снежок, Гукас угодил прямо в Нуник. Она рассердилась и кинулась за ним вдогонку со снежком. Гукас сделал вид, что убегает, но неожиданно выскочил ей навстречу из-за угла. И вдруг... они столкнулись лбами. Нуник едва не расплакалась, но сдержалась.
— Я в ссоре с тобой, — бросила она ему и ушла.
Гукас не хотел причинять боль Нуник, он с радостью побежал бы за нею, схватил за руку, сказал: «Больше не буду». Еще не было в жизни такого случая, чтоб он уступал кому-нибудь, а тут, ради Нуник, пошел бы на это. С тех пор прошло много лот, а Нуник все не разговаривала с Гукасом. И Гукас ничего не делал для того, чтоб помириться.
...Гукас обошел бульвар и остановился возле собора. Как зачарованный глядел на голубей, взмывающих над куполом. И лишь конка, которая, усердно звоня, мчалась вниз по улице, заставила его очнуться. Он перепрыгнул через глубокую канаву и немного пробежал следом за конкой, затем свернул в Кантар — на базар. Какой-то крестьянин в нахлобученной на глаза папахе никак не мог догнать убегающего от него черного осла.
«Овод приценился, кусает», — решил про себя Гукас. Он заглянул в мясной ряд: там вились тучи оводов. Прошел еще немного — тут были кабаки, где жарились люля-кебаб и шашлыки. Ловкие кабатчики выносили прямо на улицу мангалы со шпажками шашлыков и кебабов и кусочками фанеры усердно раздували раскаленные уголья, зазывая прохожих.
Гукас ускорил шаги. Из шашлычного ряда он попал в ряд гробовщиков, но и здесь стоял шум и гам, от которого раскалывалась голова. Позади осталась расположенная под землей мусульманская баня с таинственными куполообразными окошками, торчащими прямо под ногами прохожих. Гукас вышел наконец к церкви святого Саркиса. За ее оградой была Ереванская духовная епархиальная школа, где учился Гукас.
Гукас ступил в тенистый церковный двор и вместо обычной прохлады ощутил неприятный запах гари, смешанный с потом. Страшная картина раскрылась перед ним. Тут расположилась разноликая, пестрая, словно огромный цыганский табор, толпа. Осторожно обходя кучи тряпья и убогой утвари, Гукас дошел до двери. В коридоре стоял тяжелый, удушливый запах; классы, коридоры, учительская были так забиты, что внутрь невозможно войти.
Во дворе Гукас заметил одноклассников, которые столпились у школьного звонка — колокольчика, подвешенного к дереву, и направился к ним. Там был и Грант Сантурян, два года назад прибывший в их школу из Алашкерта — Западной Армении.
— Изуверство! — воскликнул Сантурян, заметив Гукаса. — Невиданное изуверство! Стыд и позор цивилизации! Не зря Сиаманто[2] писал: «О человеческая справедливость, плюнуть тебе бы в лицо!»
Гукас не успел ответить, как подошел другой одноклассник — Вазген.
— Работенку себе нашел, наборщиком, — сообщил он.
Ребята с завистью посмотрели на Вазгена — парень сам себя будет содержать.
— Только Борода требует бумажку, — добавил Вазген на родном диалекте.
Гукас не сразу понял его: оказывается, Вазген хотел поступить к типографщику по кличке Борода, но тот, прежде чем примять его, потребовал «бумажку», удостоверяющую, что парень и в самом доле перешел в пятый класс епархиальной школы — стало быть, достаточно грамотен и может работать наборщиком.
В школе не оказалось никого, кто смог бы дать такую «бумажку». Но Вазген не любил попусту терять время. Через минуту он уже, широко шагая, направился в сторону церкви и скоро затерялся в толпе.
— Занятий не будет! — еще издали закричал длинноносый Джанибек, сын садовладельца. Этот самый Джанибек и наградил Вано Енгояна кличкой «неразговорчивая невеста», кличкой, которая так и прилипла к нему.
— А чего еще надобно мулу, как не мешок овса? — едва появившись, провозгласил Джанибек и так же молниеносно исчез.
Гукасу захотелось поскорее уйти, напоследок он еще раз обернулся. Медный школьный колокол словно магнит притягивал к себе. Подошли двое мальчишек-беженцев и с любопытством стали разглядывать снующих взад-вперед учеников. Внимание Гукаса привлек парень с правильными чертами лица и задумчивым взглядом миндалевидных глаз. На нем были короткие штаны цвета хаки.
— Это ваша школа? — спросил он, заметив, что Гукас доброжелательно смотрит на него.
— Какая там школа! — с досадой ответил Гукас.
Ответ невольно прозвучал грубо, и, чтобы смягчить его, он сочувственно поинтересовался:
— А ты где живешь?
Парень едва заметно пожал плечами. Его взгляд скользнул по деревьям, у которых сгрудились беженцы, и застыл где-то в глубине церковного двора. Гукасу стало досадно из-за своего дурацкого вопроса, и, рассердившись на себя, он направился к воротам.
Чуть поодаль на тоненьком паласе сидела, завернувшись в красное домотканое полотно, молодая женщина. Она пыталась удержать в своей ладони ручонку маленькой девочки, лежавшей рядом. Но у нее не хватало на это сил.
У девочки были мутные глаза. Взлохмаченные грязные волосы образовали колтун на голове. Желто-зеленые щеки и бесцветные губы измазаны землей. Лучи солнца, падавшие сквозь зеленую листву на ее обескровленные ручонки, казалось, просвечивали их насквозь, так, что видны были тонюсенькие косточки. Высвободив руку, девочка стала ковырять пальцами землю и запихивать ее в рот.
Гукас оцепенел. Который день стоят перед его глазами беженцы: он видел их и во дворе церкви Григория Просветителя, и на бульваре, где они валялись под деревьями, прямо на земле, и на улицах. Они были повсюду, где можно было отыскать клочок тенистой земли. Но эта маленькая девочка потрясла его так сильно, что он на минуту забылся. Очнулся от бормотаний несчастной женщины: она просила помощи.
Еще мгновение — Гукас решительно поднял с земли девочку и прижал ее к себе; ее ручонки, испачканные землей, опустились ему на плечи. Гукас подал женщине свободную руку:
— Подымись, сестра, пойдем к нам!
Женщина попыталась встать, но не смогла. На помощь ей поспешил паренек-беженец, с которым разговаривал Гукас. Его звали Арменаком. Они вдвоем отвели женщину в сторону, под сень церкви, провожаемые недоверчивыми взглядами сотен людей, лишенных крова.
Наконец они пришли домой. Уже было за полдень. Разворошив в старинном сундуке груду поношенных платьев сестры, Гукас и Верго выбежали во двор.
— Мама, пусть переоденется! — Они бросили одежду на циновку, разостланную под гранатовым деревом.
— Сынок, я сама управлюсь, не вмешивайся в женские дела! — запротестовала матушка Тамар. — Прежде надо ее искупать. Лучше натаскай воды из колодца, пока я разведу огонь.
Гукас побежал за ведрами, и скоро раздался резкий скрип колеса и лязг ведра, ударявшегося о стенку колодца. Он придержал колесо и наклонился вниз, пытаясь увидеть свое отражение, но раздался всплеск, и зыбь сразу сморщила холодную зеркальную гладь...
Был конец сентября, а беженцы все шли и шли по городу, измученные, истерзанные. Опали сады, не стало винограда на Кантаре. Пшеница вздорожала вдвое. Сирвард — женщина, которую привел Гукас, — с трудом начала ходить, а девочка, ее единственное дитя, не выдержала. Не суждено ей было жить и расти в этом гостеприимном доме.
Вот тогда-то и захворала матушка Тамар. В тот день несчастная Сирвард оплакивала свою малютку. Матушка Тамар развела во дворе очаг, согрела воду и омыла бездыханное тельце. Потом сама села у стенки, в тени гранатового дерева. Вот и все, что произошло...
Доктор велел принимать лекарства, Гукас ходил в аптеку Шахназарянца и приносил порошки и микстуру. Затаив свою боль и сбиваясь с ног от усталости, Сирвард днем и ночью ухаживала за матушкой Тамар, сердобольной женщиной, предоставившей ей приют. А больная металась в жару.
Ничего не пожалели, чтобы поднять на ноги матушку Тамар. Но ни лекарства доброго доктора, ни горчичники искусного фельдшера, ни самоотверженный уход Сирвард не принесли ей облегчения — грудь по-прежнему была заложена, и хрипы, несмотря ни на что, не проходили.
Откуда прицепилась эта хворь к здоровой женщине, никто так и не узнал. Осиротел дом мастера Ованеса. Сколько раз всходило солнце из-за Норкского холма и сколько раз падало за горизонт меж Масисом и Арагацем с того дня, как не стало матушки Тамар, — этого тоже никто не знал.
Верго отправили к дяде. Из дальних мест ненадолго прибыл старший брат Гукаса, сельский учитель. Он пробыл неделю и уехал обратно: далеко в горах крестьянские ребятишки с нетерпением ждали его. Теперь за стол садились мастер Ованес и Гукас. Сестра Сирвард ставила потускневший самовар, расставляла глиняные кружки и фаянсовые блюдца. Сама она ни к чему не прикасалась, да и у всех остальных кусок застревал в горле.
Не стало кроткой, сердобольной матушки Тамар. Такой безропотной и покорной была она, что в свое время ее свекровь не раз говорила: «Золото наша Тамар; если ей позволить — весь дом взвалит на плечи и будет тащить, навьючишь стекло — тоже понесет, ни слова не скажет!» Гукас еще не знал, что такое — плакать. Бывало, старшие мальчишки в селе тузили его, а он только стискивал зубы от боли и бешенства, но не издавал ни звука. А сейчас, оставаясь один, отворачивался лицом к стене и безутешно, глухо рыдал.
Нет матушки Тамар... Никогда Гукас не думал, что может наступить такое время, когда он останется жить и не будет на земле матери. Его не узнать. И без того бледное лицо сейчас посинело, резко обозначились скулы, глаза стали мутными, потеряли обычный блеск. А ведь не прошло и трех месяцев с того дня, когда он возвратился из Гедакского ущелья со змеиной шкурой в руках. На минуту всплывает в его памяти испуганное лицо матушки Тамар, уставленные на него широко раскрытые, полные тревоги глаза. И в ушах — дрожащий голос матери: «Чтоб я ослепла, если тебе попалась она, то, верно, ужалила...» Он тогда ей ответил: «Змее меня не ужалить, а послушать тебя, то зимой и летом нужно сидеть рядом с тобой у курси[3]...» Почему он так ответил ей?..