После двухнедельного отсутствия Гукас вернулся домой. Не успел он стряхнуть дорожную пыль с чувяков, как кинулся собирать друзей.
Да, в Тифлисе все иначе. Правда, и там царство «стригущих змей», вспомнил Гукас своего одноклассника Джанибека и нахмурился, но там действует Кавказский комитет, есть такие люди, как Миха.
...Вместе с Гукасом пришла и Нуник. Она слушает Гукаса и не верит своим ушам: вчерашний ее товарищ по играм, ее Гукас, вместе с которым она перечитала столько книг, стоит за столом, покрытым красной скатертью, и с ненавистью обличает правителей страны, как это делал Срапион Патрикян.
Гукас рассказал о длинной цепи роковых событий, приведших к созданию «Араратской республики», и сейчас нападает на Александра Хатисова. В прошлый раз темой выступления нового премьера была «свободная и независимая Армения», и он поздравлял народ с признанием «Араратской республики» де-факто. Остается теперь добиться признания ее де-юре... Правда, существуют побочные и не совсем благоприятные моменты...
Среди этих «побочных и неблагоприятных моментов» премьер упомянул беженцев и крестьян, мрущих как мухи, и отдал должное маловозрастным обитателям села Гомадзор, которые питались одурником. Как врач-специалист, он описал последствия такого «питания»: вспухшие животы, холодное тело, слабый пульс, конвульсии, потеря сознания...
— Конец венчает дело, — снова усмехается Гукас. — Один армянин, студент, проживающий в Париже, прислал на днях депешу: «Волею союзников Киликия окончательно присоединена к Армении» ...Итак, «все идет к лучшему», — заявил премьер-министр и заключил свою речь небезызвестным выражением, означающим: не мешайте естественному ходу вещей... «Лесе фер, лесе пассе», — гневно сверкая светлыми глазами, повторил Гукас пословицу, процитированную премьер-министром. — Если мы будем уповать на этого «лесефера», то в Армении господина Хатисова «от моря до моря» не останется даже для образца ни одного армянина...
Смотрит Нуник на Гукаса и уже не удивляется, ей понятен его гнев.
— Думай не думай, надо действовать! — Гукас говорит о «Спартаке» — так называется союз Гукаса. Нуник сочувствует «Спартаку». Спартак, живший в Риме так давно, вот уже несколько лет обитает в Берлине, в Тифлисе, а сейчас и в Ереване. Он хочет, чтобы все народы были независимыми и каждый человек свободным. Нуник тоже хочет быть свободной — свободной от бесконечных забот, навалившихся на нее, свободной от произвола невежественных и диких людей...
Встает Агаси.
— Старые товарищи внесены в списки, — говорит он и зачитывает их имена. Многих Нуник не знает. — Сейчас будут приняты новые комсомольцы. — Агаси зачитывает их фамилии. Ребята уже приняты, это рабочие и гимназисты.
Потом говорит худущий паренек, сущий скелет, «первый цветок», представитель измученного и изголодавшегося сиротства, многочисленного сословия сегодняшнего армянского общества...
И вдруг... Вдруг Агаси называет ее фамилию. Сердце Нуник заколотилось, хотя она и ждала этого. Она решила — будет держаться спокойно. Вероятно, и Гукас сейчас смотрит на нее. Нуник смело подняла голову, присутствующие с симпатией разглядывали ее.
— Не очень ли молода?
Нуник сердито обернулась: ей дружелюбно закивал груболицый парень.
Ее представил Арменак. Хоть она и очень молода, сказал он, но развитая, вела себя активно во время забастовки, овладела «азбукой коммунизма».
Нуник с удивлением смотрела на Арменака. Почему он говорит это? В школе ее часто хвалили, и она думала, что ее и так знают... Но здесь все так приветливы к ней! И Нуник, тряхнув коротко остриженными волосами, улыбнулась и опустила глаза.
Сейчас очередь Забел. Она школьная подружка Нуник. И ее рекомендует Арменак: любознательная, усердная, читала политическую литературу, тянется к общественной работе.
Забел, прижавшаяся к Нуник, то бледнеет, то краснеет. Нуник жаль ее.
— Что ей делать в «Спартаке», чужая она...
В углу стоит тоненькая как стебелечек девушка в сереньком платьице.
— Мать моя стирала у них, — девушка-стебелечек со злобой смотрит на Забел.
— Ну и что из этого? — недоумевает какой-то гимназист.
— И дядя ее дашнак, они дружат с нашим хозяином. И к тому же они садовладельцы! — добавляет какой-то паренек, сидящий возле Сироты Саака.
— И у моего отца был консервный завод! — неожиданно для самой себя кричит Нуник. — И он был в приятельских отношениях и с вашим хозяином, и с Шустовым, и с генералом Орловым! — Лицо у Нуник будто черная туча. — Если не запишете Забел, я тоже уйду вместо с ней.
— Ну и уходи, никто тебя не держит! — крикнул тот же парень.
Но Нуник увидела, что Сирота Саак шепчет ему что-то на ухо, пытается угомонить.
Нуник слышит голоса:
— Посмотрите-ка на нее...
— Еще не вошла, а уже хочет выйти?..
Гукас наклоняется над столом — взгляды их скрещиваются, как сверкающие мечи...
— Дитя малое... — звучит густой бас средь общего гомона. Это наборщик Вазген. Уловив ее гневный взгляд, говорит на своем певучем диалекте: — Сестреночка, чего же ты такая сердитая?
Раздался смех, напряжение исчезло.
Нуник сидит не шелохнувшись. Гукас встает, упираясь кулаками о стол, покрытый красной скатертью. В наступившей тишине едва доходит до Нуник его хриплый голос.
— Товарищи, я должен сказать... — Гукас подбирает нужные слова и, видимо, не может найти. — Наш союз не игрушка. Пусть идет к нам тот, кто по убеждению с нами, а кто не хочет — пусть не идет. Мы никого не вынуждаем.
Неужели это Гукас?.. Каждое его слово обрушивается на голову Нуник, точно тяжелый удар молота.
Под зеркальными сводами воцарилась тягостная тишина. Поднимается Забел. Что ей надо?..
— Товарищ Арменак знает, я одержима идеей, — заявляет она вдруг. И, помолчав немного, спрашивает: — А с какой целью? А вот с какой: чтобы вытащить страну нашу из тьмы...
Нуник сразу поняла: Забел предварительно обдумала, что скажет, и сейчас говорит так, словно повторяет заученный урок.
— Я проникнута только этой идеей. С этой целью я стараюсь заглушить собственное «я» и внимать голосу только идейного «я».
Кто-то не выдержал, расхохотался.
Все недоуменно разглядывают девушку, излагающую свое «кредо». Но Забел словно не замечает иронических взглядов.
— Я чувствую особенное уважение к образованным людям. Я пытаюсь заполучить знакомых из идейных людей, чтобы заложить основу для моей миссии, — с торжественным пафосом произносит она, словно надеясь, что слова эти запомнятся надолго.
Забел садится, устремив взор к зеркальному потолку. Гимназисты сдержанно улыбаются. Несколько рабочих парней озадаченно поглядывают на нее. Нуник сидит нахмурившись.
Поднялся Агаси:
— Это верно, товарищи, Забел из зажиточной семьи и понятия не имеет о классовой борьбе...
Зеленоватые с желтинками глаза Забел сверкнули холодным блеском...
— Нет, нет... — поднимает она руку.
Агаси, не обращая на нее внимания, продолжает:
— Но тем не менее у нее честные стремления, она хочет заниматься общественной работой.
— Верно! — раздаются голоса.
Стали голосовать.
— Кто за?
Несколько ребят и девушка-стебелечек в сереньком платьице не подняли рук.
— Кто против?
Против никто не голосовал, а воздержавшихся оказалось шесть человек.
Нуник с тревогой поглядывает на Агаси, она не знает правил приема.
Агаси сообщает: Забел принята. Стало быть, воздержавшиеся потерпели поражение, Гукас также. Нуник злорадствует. И удивляется: ведь и Гукас был за то, чтобы Забел приняли в союз, почему же он на нее так нападал?
Опять волнение. Решили выпускать газету, сейчас надо избрать редколлегию. Поступило предложение избрать Агаси, Арменака, Ахавни, Гукаса и того краснощекого приятеля Агаси, который смущенно улыбается, как девушка.
— У него бойкое перо! — вставляет Гукас. — Там его место.
Собрание кончилось. Но никто не расходится. Агаси предлагает:
— Пошли все вместе, Ахавни приготовила для нас сюрприз.
Ребята зашагали вместе с Ахавни к школе Гаяне.
Когда они вошли в просторный класс, ученицы беспокойно заерзали на местах: Рушанян настрого запретил приводить с собой даже братьев.
В эту минуту на пороге показался артист Шахпаронян. Он был одновременно и комендантом города. Явился с охраной, а кроме того, с барышней из Эчмиадзина, которую Гукас и Агаси хорошо знали. Артист-комендант отдал распоряжение, и сейчас же двое из его окружения встали в дверях, остальные вышли во двор.
Господин Армен Тирацян, преподаватель армянской литературы, подошел приветствовать гостя.
— А вот и виновница вашего сегодняшнего сподвижничества, — коснувшись плеча Ахавни, воскликнул учитель.
— Сподвижничество в таком обществе? С великой радостью явился я к вам, — заявил Шахпаронян и, улыбаясь девушкам, величаво прошествовал вперед с преподавателем литературы.
...Девушка с низеньким лбом и с мелкими завитушками открывает вечер, посвященный Ваану Терьяну. Она с гордостью вспоминает два знаменательных события в жизни школы — посещение ее любимым поэтом в январе 1916 года, затем еще раз ровно через год.
Одна за другой выходят читать стихи ученицы. Даже пожаловавший в гости артист, занявший место в первом ряду, не преминул выразить одобрение юным почитательницам лиры Терьяна.
Наступила долгожданная минута.
— Я знаю, барышни, вы любите «Грезы сумерек». Я вам прочитаю... «Осень», — объявил он, и его мягкий баритон поплыл над классом.
...Бледные поля, голые леса...
...Бледные поля, голые леса...
Печально звучат в устах артиста эти слова. На дворе весна, буйно расцвели деревья, а здесь бледная осень.
Гукас загрустил вместе со всеми.
Безнадежный, безутешный шепот раздается сейчас, как последнее желание угасающего сердца.
...Хороните меня без слез, без слов.
Ахавни, прислонившись к спинке стула, дрожит. Шахпаронян сел на место.
Неожиданно в молчании раздается чей-то смелый голос:
На могилу мою
не ходите вы...
Все знают, этот шедевр поэта он оставляет на самый конец.
— Вашу школу превратили в кладбище, — прошептал Гукас, наклонившись к уху Ахавни.
...Оставьте, чтоб я был далек, одинок,
Не чувствовал, что есть любовь, и грозы, и плач... —
охваченный непонятным томлением, взывает чтец.
— А сейчас прочитает стихи барышня Ахавни Будумян, окончившая нашу школу, — объявление кудрявой ученицы отрезвило Гукаса.
Неожиданно сильный голос зазвучал в классе:
— Господин Аршам Шахпаронян прочел «Осень» из сборника «Грезы сумерек». А я прочитаю «Осень» из цикла «Золотая цепь»...
И засверкали радостно и вдохновенно яркие слова:
...Золотистая ты пришла, с плодами изобильными,
Грустноокая осень, прекрасная осень...
Прошли какие-то минуты, а всех словно подменили: девушки, поникшие в трауре, сейчас подались вперед, глаза их заблестели.
Ахавни тоже не узнать: со страстью обращается она к живительной силе, которая так дорога сердцу каждого.
Гукас видел, как восхищенно смотрят девушки на старшую подругу, стоящую перед ними в коротенькой школьной форме.
— А сейчас «Весна» из «Грез сумерек»! — воскликнула Ахавни.
Что это? Вызов Шахпароняну?..
Ликующе, радостно звучит голос Ахавни в классе.
Весна зажгла столько цветов.
Весна так светла опять...
Потом, словно поверяя заветную тайну:
Кого-то хочу я нежно любить,
Кого-то хочу я сладко ласкать...
Гукас никогда еще не видел свою подругу такой вдохновенной, такой печально-красивой.
— Еще одно стихотворение, — объявляет Ахавни, и самозабвенно льются строки:
...Блаженны те, кто в темницах...
Сердце Гукаса забилось. Это то самое стихотворение, которое подарил ей автор.
Забурлил класс. Нет, не умерла мечта о светлом будущем в юных душах. Как далекая звезда, она то гаснет, то вновь зажигается на темном небосводе...
Ахавни закончила, направилась к друзьям. Гукас усадил ее между собой и Агаси. Ахавни, дорогая его Ахавни. Она, как златокрылый ангел, вырвала их из подземного царства.
Учитель литературы господин Армен Тирацян говорит хвалебные слова в адрес Ахавни.
Гукас с нежностью берет ее руку.
— Помнишь... тот вечер? «Погибли, не пропали...» Помешали тебе. Ты сейчас возместила...
Ахавни смотрит на Гукаса с признательностью: как это он читает, что у нее на душе? Давно прошел, удалился тот вечер... Заветный миг, когда она вступила на этот путь... И теперь, со своими товарищами, она уже не сойдет с него.
Они вышли во двор. Ахавни взяла под руку Агаси и Гукаса. Целая толпа собралась провожать ее... Но в эту минуту чьи-то нежные руки обвили шею Ахавни. Это спутница Шахпароняна. Вырвав у парней-телохранителей героиню дня, она с поцелуями припала к ее щеке. Короткие слова глухо отдались в мозгу Ахавни, как звон дальних колоколов:
«Идем, Ваан...»
«Сейчас, Марго...»
Да, впервые Ахавни увидела ее с поэтом. А сейчас они с нежностью смотрят друг на друга.
— Когда ты придешь к нам? — спросила Марго дружески. — Приходи, я буду очень рада...
— Приду, — пообещала Ахавни, — на днях...
— Барышня, позвольте, — торжественно подошел к ней Шахпаронян. — Поклонник Терьяна, артист Шахпаронян склоняется перед вашим талантом. — Величественным движением он поднес губам руку девушки и, еще раз поклонившись, повел свою приятельницу к Астафяну.