1

Выйдя на тифлисский перрон, Гукас пошел по направлению к Михайловскому проспекту. Тротуары заполнила пестрая толпа. Нет нудного дождя, которым встретил загадочный город Гукаса в первый его приезд. И хотя на сей раз Гукас приехал с поручением, требующим большой осмотрительности, он шагал спокойно и уверенно, не обращая внимания ни на мужчин в высоких папахах и черкесках, ни на сыщиков, наводнивших улицы.

Гукас отправился по адресам, данным товарищем Степой. Троих он не застал. По четвертому адресу он прошел к нужным ему людям.

Вот он шагает по Головинскому проспекту с юношей среднего роста. Головинский уже не тот, — франтоватые парни целыми днями прогуливаются тут с расфуфыренными барышнями. Но бросается в глаза и другое: степенно проходят солдаты в хаки, тонкостанные индусы в белых одеяниях, бросающие во все стороны пронзительные взгляды, шотландские солдаты в ярких клетчатых юбках, привлекающие любопытные взгляды местных жителей.

— Что это у вас, Яша, творится?.. Оккупировали ваш Тифлис, — с недоумением спросил Гукас.

— Ты разве не слышал? Жордания собрал со всех континентов каждой твари по паре — приобщить тифлисцев к цивилизации... Культура! — воскликнул спутник Гукаса и тут же продекламировал:

— По радио приняли две недели назад, — пояснил он. — Московский поэт написал. Весь Тифлис знает наизусть, отпечатали в трех тысячах экземплярах и распространили...

Повиснув на руке английского офицера, мимо них проходит женщина с полуобнаженной грудью...

— Видишь... какие фасоны... — Яша с отвращением отвернулся.

Гукас внимательно разглядывал его: в кожаной куртке и галифе, в грубых сапогах, он скорее походил на мастерового...

Зашли в сад. Обсаженные акациями аллеи напомнили Гукасу сад обсерватории. Но только вместо кирпичной башни за деревьями белело в радужных лучах солнца красивое здание.

— Я здесь бывал, — обрадовался Гукас.

На фронтоне здания сверкала табличка «Тифлисский университет», написанная выпуклыми золотыми буквами.

— Ну, нравится тебе? — спросил Яша.

— Здание великолепное, такого в нашем городе нет, — признался Гукас.

Вслед за ними по широким ступеням поднялись юноши и две девушки, посторонний подумал бы: студенты идут на лекции.

Наконец Гукас с попутчиком очутились в просторной аудитории.

— О, гамарджоба![38] — обрадовался Борис, крепко обнял товарища и с веселым огоньком в глазах протянул ему руку.

Гукас принял вызов.

Еще не схватились, как рядом раздался возглас:

— Дзиа...[39]

Вошел Миха Цхакая, держа в руках кепку.

Юноши дали ему дорогу. Вытащив из кармана блузы пенсне на черной тесьме и держа его у переносицы, он наблюдал за борцами.

— Это ты, Борис, не ошибся ли я?

— Я. А вот это — Гукас Гукасян, дзиа, спартаковец из Армении... мы иногда с ним боремся... Знаете его?..

— Гукас?! Не узнал тебя... Разбогатеешь, — вымолвил Цхакая. — Как ты возмужал! Рад твоему приезду... Жаль, помешал, так и не доведется узнать, кто из вас сильнее, — засмеялся он.

— Боря сильнее, он меня обучил...

— Боря... Боря... Борне Дзнеладзе, — высоко подняв голову, произнес Миха. — Правда, вы еще молоды, годитесь нам в сыновья, но мы ждем от вас... — И, не договорив, обратился к юношам, собравшимся вокруг: — А вы хотите досмотреть?..

— Ладно, как-нибудь в другой раз схватимся, — пообещал Борис. — Только вход будет по билетам, как на ваш доклад в цирке Есиковых, помните?.. Приличные деньги мы тогда собрали...

— Помню, как не помнить... — с удовольствием сказал Миха. — Только на вашу борьбу придет больше народу... Ну, пошутили, и ладно, перейдем к делу, — обратился он к Борису. — У входа люди есть, нужен еще человек на ступеньках. Кто пойдет? Яша Окоев, ты? — спросил он спутника Гукаса, стоявшего рядом в нахлобученной на голову кожаной кепке.

Яша молча вышел.

Через пять минут Миха уже сидел и беседовал с собравшимися юношами, рассказывал им о положении в России и на Кавказе. Услышав об успехах генерала Деникина на Кубани и на Тереке, Гукас опечалился.

Но Миха заверил:

— Все равно и он сгниет, такова участь всех «бывших людей».

Слова эти прозвучали так уверенно, будто сама история выносила смертный приговор.

Помолчав минуту, он заговорил снова. Взгляд его смягчился.

— Два года назад мы возвращались из эмиграции... Сидели в одном из кафе Стокгольма и пили кофе... Ильич был взволнован. Держа в руках чашку кофе, вот так... — показал он, — говорил нам: увидите, не пройдет и полугода, как в России совершится вторая революция, и это будет социалистическая революция. Мы все, и Надежда Константиновна, и молодые товарищи, ехавшие с нами, были солидарны с Ильичем. И вот осуществилось его предвидение... Так же мы можем сказать сейчас: не пройдет и года, как Советы победят и по эту сторону Кавказских гор. Победят, ибо Советы являются единственным спасением для угнетенных, и мы здесь действуем вместе с вами.

Уже два часа говорит почетный председатель тифлисского «Спартака», говорит, не зная усталости.

— В прошлый раз я разговаривал с одним товарищем — не буду называть его имени, — так вот, этот товарищ полагает, что наш «Спартак» нечто вроде храма или монастыря, и каждый входящий в него должен лишь исповедоваться или читать проповеди... Он считает, что надо жить безгрешно, посвятив себя высоким идеалам, искоренять зло и сеять разумное, пока не грянет тот блаженный день, когда зло по своей доброй воле исчезнет с лица земли и восторжествует добро. Не сердитесь на меня, но, коли дело пойдет так, горе нам... Каждый из вас заделается священником или монахиней в женской обители...

— Не этого мы хотим!.. — раздался девичий голос.

Гукас обернулся. Это была Циала. Она пришла недавно и сидела у дверей. Девушка улыбнулась и отвела глаза.

— А если не хотите, позабудьте о святости и, засучив рукава, перестраивайте земную жизнь.

Слова эти задели Гукаса: неужели упрек относится к ним, к таким парням и девушкам, как Борис и Циала? А Миха уже говорит о другом:

— Проповедовать, распространять культуру — дело хорошее; я был сам учителем и сейчас с превеликим удовольствием пошел бы в школу и занимался бы с малышами — есть ли на свете более прекрасное занятие? Но именно во имя этих самых малышей... — Миха нахмурился, гневные огоньки зажглись в глазах, — да, во имя избавления юного поколения от мрака, голода и холода, от корыстолюбия, взяточничества, мелочного эгоизма вы не должны довольствоваться одними лишь проповедями. Вы должны бороться, да, бороться каждый день и каждый час против ненавистного строя до полной победы... — Миха говорил торопливо, словно не поспевая за ходом своих мыслей. — Я бы вам дал еще один совет: живите полнокровной жизнью. Пусть и ваша радость и ваш гнев будут великими, пусть ваши молодые сердца бьются от волнения... — Он помолчал, потом внимательно оглядел всех, понизив голос, с печалью в глазах произнес: — Будьте такими, каким был незабвенный Степан, наш Степан Шаумян... Это был идеал человека... Сколько огня скрывалось за внешней его уравновешенностью, в его нежном сердце... — Миха разволновался, не мог докончить.

Словно подчинившись немому зову, все поднялись и постояли несколько минут в молчании.

— Не случайно я сейчас вспомнил Степана, — тихо проговорил Миха, когда снова уселись, — говоря, каким должен быть человек...

2

Солнце догорало, когда Гукас позвонил в дверь дома на одной из центральных улиц города. Дверь отворилась, и на пороге показался хозяин в легком пальто и кепке.

— Вай, Гукас? Да озарит свет того, кто тебя видит, не стряслась ли беда какая? — приглашая гостя в дом, обеспокоенно спросил хозяин.

— Вы, видимо, куда-то собрались, товарищ Везирян?

— Верно, собрался я к Ованесу Туманяну, пошли вместе.

Гукас хотел было отказаться, но Везирян остановил его:

— Не стесняйся, он самый радушный человек на земле, а ты приехал с родины, расскажешь, как там житье-бытье.

И вот они в доме Ованеса Туманяна. Знаменитый поэт сам идет им навстречу, любезно приветствует гостей.

— Наш молодой деятель, энергичный, честный, сообразительный малый, — проговорил Везирян, представляя спутника.

У Гукаса выступил пот на лбу. Но поэт так сердечно улыбнулся ему, что смущение сразу же рассеялось.

Вошли внутрь. Предложив гостям плетеные соломенные кресла, Туманян сам уселся на кушетке, покрытой джеджимом[40]. Таким же джеджимом был покрыт и стол. Гукасу очень понравились эти домотканые покрывала. И у них дома, в деревне, тахта была застелена джеджимом с точно таким же рисунком.

Какие-то неожиданные, странные вещи находились в комнате. У самой стены, на большом столе, сделанном из бронзы и дерева, стояли различные звери и птицы: лиса и куропатки, слон и индюк, лев и попугай, страус и вепрь, борзая и газель... С чего они все тут?.. А может, он собрал эту коллекцию, чтобы развлекать детей?.. Конечно, решил Гукас, разве не он написал «Пес и кот»...

А Везирян уже завел дружескую беседу.

— Народ отпраздновал твой юбилей, — с улыбкой поздравил он поэта, — говорят, начался первого января и не закончится к тридцать первому декабря. Хороший юбилей, нет слов.

— А что? — с гордостью воскликнул Туманян. — В такое смутное время... Знаешь, чем объясняется эта любовь, это уважение, выпавшее мне на долю?.. Откуда их исток? — спросил он мягко. — Ведь я всю свою жизнь воспевал братство народов, мир между людьми...

Везирян, сложив руки на коленях, кивал в знак одобрения.

— А эти бездари глухи и немы, — рассердился поэт. — Кого они хотели натравить друг на друга! Но сколько бы ни сеяли семена раздора, все равно говорим: «Мы братья»... Я наблюдал такое проявление сердечного отношения друг к другу, что вы удивитесь, — взволнованно продолжал Туманян. — Вы знаете Большой Дорийский мост, что на реке Дебет? Так вот, на одном конце этого моста поставили солдата-армянина, а на другом грузина и дали им в руки по винтовке: мол, здесь проходит граница, которую «надо беречь от врага»... Но оказалось, эти солдаты были участниками мировой воины и сражались вместе в Германии или в Австрии, не знаю точно. Года три они ели и пили из одной миски, перевязывали друг другу раны. Короче, породнились, став одним сердцем, одной душой... — поэт говорил, словно рассказывал сказку. — А сейчас поставили их на противоположных концах моста: мол, вы враги... И знаете, что они делают? Как только их начальники уходят, они встречаются на середине моста, садятся рядышком и начинают выкладывать друг другу свои беды, делятся едой и табаком, а потом снова расходятся по своим местам... Вот такие дела...

Гукас, увлеченный этим рассказом, не заметил, как подали кофе. Хозяин пригласил:

— Пожалуйста, выпейте кофе. — Перед Гукасом стояла темно-синяя чашечка с золотым ободком и серебряной ложечкой.

На какое-то время наступило молчание, каждый был поглощен своими мыслями. Гукас не в силах был оторвать глаз от прекрасных картин, выполненных маслом: тут и прохладные рощи, и медленно текущие реки, и зеленый оазис у родника. Безмятежный, девственный покой природы, видно, прельщал поэта. И величие человека... Сколько тут прекрасных бюстов: Лев Толстой, Данте и Шекспир, Шиллер и Гёте.

В их обществе и живет автор «Гикора» и «Ануш»...

Туманян опускает чашечку с кофе, и взгляд его устремляется на портрет Саят-Новы, сидящего в саду, с сазом в руке.

— Вот ты говоришь... — обратился он к Везиряну, не указывая на портрет Саят-Новы. — Это благородное сердце еще в те времена было преисполнено любви ко всем кавказским национальностям. Как пел он по-армянски, точно так же пел и на грузинском и тюркском языках... Он был поэтом, музыкантом, певцом для всех трех народов... Вот с кого надо брать пример, говорю я. Более благородной души, более светлого образа я не знаю... друг каждому человеку, а самому достались в удел муки и страдания. Берите с него пример, говорю я, презирайте вероломство и малодушие, исступленные страсти, национальную слепоту...

Везирян покачал головой:

— Э... если бы так...

— А как живет сейчас народ? — помолчав, спросил Туманян. — Как все-таки с железной дорогой? Не ахти как она работала, а сейчас и вовсе прекратилось движение. Что теперь слышно?

— Вот мой юный приятель только что прибыл оттуда, пусть расскажет, ему лучше знать — он сам из народа...

Гукас стал рассказывать все, что ему довелось увидеть и услышать в лоринских селах, а затем с болью добавил:

— Недели три тому назад поехал я к себе в село, там еще у нас цел дедовский сад, сейчас за ним ухаживает дядя. Человек он старый, но руки у него золотые... Во времена беженства наш сад был начисто затоптан, но он поднял его... И вот приехал я в село и что вижу?.. Даже трава не посеяна. Сидит наш дед Маркар и беседует с соседом... Я спрашиваю его: «Что это с тобой, уже весна, а ты махнул рукой и на сад, и на огород?..» А он: «Сынок, какая там весна, какая осень, для кого мне сажать, для пьяницы Айро?..» В нашем селе есть такой беспутный человек, при царе бродяжничал и пил как скотина, девушки, встретив его, убегали прочь. А сейчас этот пьяница заделался уполномоченным от Городской управы Еревана — интендантом...

— Да, возвращаются к дикости, — вымолвил Везирян.

— А под какими названиями издают газеты! — воскликнул Гукас. — «Надежда», «Свет», «Рассвет». У народа же отнимают и свет, и надежду...

Туманян с печалью глядел на картину, висевшую перед ними и изображавшую горную поляну Дсеха со снопами пшеницы. Подумав, сказал:

— Жуткие времена... Ждали свободы и независимости, а боли в наших сердцах стало куда больше. Видимо, не в силах эти правители сойти с роковой стези. Остается одно: чтобы вспыхнул гнев против несправедливости... Но кто встанет во главе, кто поведет народ? Нет такой силы в стране...

— Есть, — неожиданно заявил Гукас. — Мы встанем во главе и поведем народ...

— Посмотрим... — с сомнением произнес Везирян, — время покажет...

— Увидишь, товарищ Везирян. — Гукас поднялся с места. — Пусть только продвинутся наши, дойдут хотя бы до Баку... пусть у нас будет хоть какой-то тыл...

— Да кто же этого не хочет? — догадавшись, от чьего имени говорит этот дерзкий юноша, сказал с явной симпатией в голосе поэт. — Правда, Россия сейчас сама истерзана гражданской войной и внешним вмешательством. Но поистине богатырская сила этого народа велика. И велика сила идей Ленина: мир, власть простого народа, улучшение положения рабочего люда, земля тому, кто ее возделывает, независимость и свобода всем национальностям, велики они или малы. И я верю, придет свет Ленина к нам, — проговорил он взволнованно, — снова протянет руку могучая и на сей раз — свободная Россия.

Везирян, сосредоточенно слушавший поэта, нахмурился, свел светлые брови.

— Ты знаешь, я осуждал и сейчас осуждаю большевистские методы, я не верю в «мужицкий социализм»... — сказал он. — Мужик сегодня скорее рассадник анархии, нежели носитель социализма. Это факт. Хотя, возможно, Красная Армия в массе меняет его. Посмотрим... Однако сейчас, приехав сюда и увидев, в каком болоте завязли наши грузинские социал-демократы, от Джордания до Кедна, я тоже склонен думать, что только Ленин и ленинцы — честные социалисты...

Гукас откинулся на спинку соломенного стула. Он собирался уже вступить в спор с Везиряном, но тот говорил весьма неожиданные вещи...

— Какой бы ни была несовершенной Советская власть в Баку, какие бы у нее ни были недостатки — это была рабочая власть, сила, направленная против крупного капитала и средневекового феодализма, против мусульманского фанатизма и слепого шовинизма. Жаль, что человек зачастую слишком поздно осознает истинную сущность вещей. Шаумян был крупной фигурой, потому что, когда многие из нас были захвачены иллюзорной «кавказской демократией», предвидел то, чего мы не могли видеть. Вся наша демократия оказалась химерой, — горячо воскликнул Везирян. — Нет кавказской демократии, есть две армии — армия хищников империалистов с их кавказскими приспешниками и угнетенный народ, толпа, превращенная в обезумевшее стадо, втянутая в гибельную для нее пучину...

Туманян слушал с участием.

— Значит, по-вашему, нет выхода из этой пучины? — вмешался Гукас.

— Трудно сказать, — ответил Везирян, — сегодня мы все варимся в бурлящем котле. Все перемешалось! Сотни внешних и внутренних факторов решительно повлияют на ход событий...

— Если будем сидеть сложа руки, — добавил Гукас.

Собеседник удивленно посмотрел на него.

— Да, товарищ Везирян, мы не можем допустить, чтобы все эти внешние и внутренние факторы поглотили народ. Мы должны указать ему путь. Это ваш долг... И мы не одни... С нами Советская Россия и все революционные силы мира... У нас тоже есть знамя, — облокотившись на стол, уже спокойно говорил Гукас. — Здесь, на Кавказе, у нас есть знамя... Степан Шаумян и его товарищи... Пусть не думают, что они бесследно пропали...

— Зажги свет, Нвард, — попросил поэт дочь, пришедшую собрать посуду.

Предметы, выскользнув из тени, обрели осязаемую плоть. Гукас, словно только сейчас поняв, где находится, смутился.

— Хорошо, как хорошо, — прозвучал голос Туманяна, — что у вас есть вера. В эти горестные дни на Кавказе почти все потеряли ее... Да, великое утешение эта вера в нашей неприглядной действительности.

— Да, — согласился с ним Везирян, — и у Шаумяна была вера, он был рыцарем идеи, человеком кристальной души.

Гукас с удивлением смотрел на Везиряна. Трудно понять этого человека. Он — бурлящий котел противоречий, содержимое которого должно еще откристаллизоваться...

Гукас понимал это скорее интуитивно.

— Да, это человек в лучшем смысле этого слова, — тихо произнес Туманян, словно разговаривая с самим собой.

Гукас любовно глядел на него. Эту же фразу неделю назад он слышал из уст Михи Цхакая.

— Невозместима потеря нашего народа, — с горечью сказал Туманян. — Я очень верил ему...

Гукас, взволнованный, поднялся. Поднялся и Везирян. Туманян обнял Гукаса, поцеловал в лоб и сказал:

— Молодец, сынок! Это прекрасно, что у нас есть знамя! На таких, как ты, наша надежда...

3

Над тахтою висит охотничье ружье с патронташем, а еще выше, под самым потолком, распростер крылья кавказский орел...

Эта комната совершенно не похожа на гостиную поэта, где Гукас провел вчерашний вечер.

Посредине комнаты — неуклюжий обеденный стол, массивные стулья. В стенном шкафу, видимо, разместился весь домашний скарб, потому что в комнате больше ничего нет, если не считать шахматной доски с красивыми фигурами.

Этими шахматами и заняты сейчас мысли каждого.

— Серж, Зяма побил тебя, сдавайся, — посоветовал Гукас, подойдя к игрокам.

Над доскою склонился юноша в кепке с широким козырьком.

— Драться до последнего вздоха! — Он ферзем взял слона противника. И, улыбнувшись самодовольно, стал теребить бахрому шелкового пояса, стягивающего черную сатиновую блузу.

— Молодец, люблю смелых людей, — похвалил Сержа Окоев, внимательно следивший за игрой.

— Смелость должна сочетаться с разумом, иначе это безумие или авантюризм, но только не героизм, — серьезно сказал Зяма и снова уткнулся в доску.

— Зяма, давай быстрее, уже все ясно, — торопил Окоев.

Немного подумав, Зяма взял ладьей ферзя.

— О, когда же ты приехал? — увидев Гукаса, воскликнул только что вошедший юноша.

— Гарегин! — обрадовался Гукас.

— Я был в ваших краях, в Дилижане, — рай, сущий рай.

— Что ты там делал?

— Записывал песни для Спиридона, нашего учителя. Какие там песни!

— Ну, Гарик, и каковы твои успехи? — спросил его Серж, оставив шахматы.

Гарегин не ответил.

— Как-то раз приходит он, — Серж повернулся к Гукасу, — мол, видел я девушку, ни есть, ни нить — только глядеть на нее. Спрашиваю его: ты хоть поцеловался с ней, а он: разве к ней можно подступиться, она такая нежная, такая хрупкая... И имя у нее какое! Со дня сотворения мира ни к одной девушке так не шло ее имя — Еразик, то есть мечта. Есть такое имя у армян?

— Есть.

— Подумаешь, влюбился! Любовь... — с насмешкой проговорил он. — Пережиток патриархальных времен, самовнушение... и больше ничего. Никакой любви нет, есть только половое влечение...

— Что ты болтаешь? — не выдержал Гукас.

— Да, да, — настаивал Серж, — и святых девушек нет. Нет и не было. Взять хотя бы твою Еразик... Погоди, я поеду в Дилижан, посмотришь, что я сделаю. Раз-раз, и ваших нет! — крикнул он с каким-то нервным смехом.

— Замолчи! — Гарегин залился краской.

— Эй, циник, бахвал, заткнись! — вскочил с места коренастый парень, до того молча следивший за игрой, и, сжав кулаки, полез на Сержа.

— Оставь, Иониди, — вмешался Окоев, который сам тоже презирал «влюбленных».

Серж стоял бледный, с лихорадочным блеском в глазах.

— Знаю я вас, все вы святоши, когда спите. — И, заметив осуждающие взгляды, прошипел: — Не даете слово сказать человеку, — и хлопнул в сердцах дверью. Никто его не остановил.

Вошел Борис.

— Что это с Сержем?

— Опять пристал к Гарику. Ты помнишь ту девушку?.. — спросил его Окоев.

Борис по-дружески улыбнулся Гарегину, — тот уже схватил кепку.

— Успокойся, — преградил он ему дорогу. — Ну-ка, давайте закусим... — и поставил на стол бутылку вина.

...Они сидят уже больше часа. Шахматы исчезли, вместо них появились тарелки и ложки, одолженные у соседей. Придвинули тахту. За столом тесновато, но настроение хорошее. Циала позаботилась о товарищах, и, хотя самой ее нет здесь, имя со упоминается часто:

— Скажу Циале...

— Будь осторожен с Циалой...

— Молодчина Циала...

— Клянусь Циалой...

Кахетинское вино развязало языки. Борис, на правах хозяина дома, то и дело потчует Гукаса. Не прекращается звон стаканов.

— А знаете, ребята! — вдруг воскликнул Гукас. — Ведь мы комсомольцы!

Он недавно услышал это слово, пришедшее из России, оно означало: коммунистическая молодежь, то есть все они, что собрались здесь, и те, кто в Москве и Петрограде, и те, кто в Берлине и Будапеште, а может, и в Америке, может, и в Китае... И нет для них границ, через высокие горы и глубокие ущелья они протянули друг другу руки...

— Комсомольцы мы! — гордо повторил Гукас и посмотрел вокруг. Вот что объединяет их. А что различает? Странный вопрос, на который не может ответить Гукас. Он снова посмотрел на товарищей. Национальность? Вот против него сидит Иониди, рука его лежит на плече Зямы. Какой национальности Иониди, Гукас не знает, знает только, что он рабочий парень, осенью 1917 года создал ячейку «Спартака» в Тифлисском депо. Вот и все, что знает о нем Гукас. И еще — что он смущается как девушка... А какой национальности? Грек, догадался Гукас. А Зяма? Рабинович. Еврей, наверное... А этот красивый Гайос Девдариани, несомненно, грузин, хотя ребята шутя называют его Девдарьянцем, потому что все его близкие друзья — армяне. А Яша Окоев? Гукас удивился: вот уже сколько дней они вместе, столько было переговорено, а он так и не понял, какой он национальности. Хотел спросить Бориса, но тот увлекся беседой с Гарегином.

Гукас поднялся, налил себе воды из графина, стоявшего на подоконнике.

Лучи солнца залили комнату. Окутанный золотистой пылью кавказский орел распростер свои огромные крылья — словно вот-вот улетит... Гукас вернулся на место. Ребята о чем-то горячо просили Бориса, он отнекивался...

Гукас вспомнил Циалу, ее сдержанную улыбку.

Какая нежная она была, когда декламировала по его просьбе.

Гукас догадался, из-за чего ребята донимают Бориса.

— Надсона, — обняв товарища, стал упрашивать Гайос.

Борис поднялся. По привычке одернул полы гимнастерки, поправил узкий кожаный ремень, принял победную осанку.

Иначе звучит сейчас то же стихотворение. Нет нежности и мягкости, а есть мужество и гнев.

Гукас знал наизусть это стихотворение — они проходили его на уроке русского языка. Но теперь в самом деле оно звучало иначе. Взглянул на товарищей, взгляд упал на гордого орла, и предстала его глазам панорама красивой страны, родины ребят, собравшихся в этой комнате. Там, на севере, из гряды снежных гор вырисовывается позолоченная вершина Казбека, сияющая в синеве неба, зеленые сады тянутся вдоль долины Куры... Мысль Гукаса унеслась далеко, к четырехглавому Арагацу с бесчисленными родничками и пастбищами, где так радостно улыбаются цветы...

— Мы кавказцы! — воскликнул он громко, обняв Гайоса, и это прозвучало у него как клич. — Настал час, когда молодые силы этих древних народов в совместной борьбе должны добыть свою свободу против всех угнетателей, во имя нового золотого века, который даст им право с гордостью сказать перед всем миром: «Кавказцы мы!..»