1

Солнце только поднялось. Нуник вышла из дому в школьной форме. Поверх фартука висела на белой ленточке жестяная коробка для сбора пожертвований. Возле бульвара ей повстречалась Гаюш. У нее на груди висела такая же жестяная коробочка, только лента была широкая и из ярко-красного шелка. Хотя день был не такой уж жаркий, Гаюш надела короткие белые носочки.

Нуник с удовлетворением оглядела свою подругу и, взяв под руку, зашагала с ней по Астафяну.

Цветут абрикосовые деревья, их сладкий аромат вырывается из дворов на улицу. Какие бы беды ни пронеслись над головой человека, Ереван, город-сад, вселяет в сердца людей радость, благоуханье весеннего дня.

У Астафяна праздничный вид, повсюду развеваются флаги, и на транспаранте, подвешенном к балкону гостиницы «Франция», написано: «Привет общешкольному празднику». К счастью, в этом году быстро наступили теплые дни и здания трех школ освобождены от беженцев. Нуник и Гаюш уже две недели посещают школу. Девушки, участвующие в этом школьном празднике, получили трудное задание — провести сбор денег в пользу остронуждающихся, а сейчас в этом городе так мало людей, не испытывающих нужду.

Вот навстречу ковыляет старушка — подуешь и улетит. За ней, едва поспевая, прихрамывая, плетется старик. Задумавшись, проходит солдат в полинявшей шинели, но, завидев девушек, сам подходит к ним и жертвует один чахарак[37], ассигнацию Армянской республики, которая, не успев войти в оборот, сразу же обесценилась.

Глаза Гаюш заблестели.

— Евгения Минаевна!

По противоположной стороне улицы шла навстречу им наставница. На голове у нее лиловая шляпа с павлиньими перьями, в тон новому цветастому платью из панбархата — вместо черного, вышитого стеклярусом, которое придавало ей грозный вид. Она еще издали приветливо кивнула девушкам. Возле инспектрисы увивался мужчина в мягкой коричневой шляпе и в темно-желтом френче о четырех карманах. Это учитель «школы беженцев» Хикар Хаммалбашян.

— Точь-в-точь ванька-встанька, — улыбнулась Гаюш.

— Молодцы, молодцы, теперь я вижу, вы настоящие патриотки, — похвалила девушек инспектриса.

Она сказала, что с собой у нее нет денег, и пообещала внести «кругленькую сумму» — пусть зайдут домой. Ее собеседник вытащил чахарак.

— И это все, господин Хаммалбашян? Ведь сбор делается в пользу нуждающихся школьников, — подосадовала Нуник.

— Каждый дает в меру своих возможностей, — с неопределенной улыбкой на желтом лице стал оправдываться Хаммалбашян, видимо намекая на то, что инспектриса является владелицей сада, а он — из беженцев, где ж ему состязаться с ней!

Инспектриса не вмешивалась — отошла в сторону, делая вид, что разглядывает витрину.

— Какая это лепта — золотой! — донимала его Гаюш. — Вы думаете, мы не в курсе дела, кто приходит в вашу ту комнату... в библиотеке на Назаровской улице?

Хаммалбашян смотрит на дерзкую девчонку.

— Ах ты, негодная безбожница!.. — И, расстегнув френч, он шарит во внутреннем кармане и достает из кожаного кошелька блестящую османскую лиру. — Свою единственную отдаю тебе, ах ты, негодная безбожница, вытянула все-таки... — Все не переставая удивляться ловкости Гаюш, он опустил свое сокровище в железную коробочку, избавившись таким образом от назойливой сборщицы.

Гаюш рассмеялась, как только они отошли. До самого конца Астафяна им уже не попадался такой жирный гусь. Перевалило за полдень, когда Гаюш и Нуник, утомившись от бесконечной ходьбы, встретили Гукаса. Он, улыбаясь, шел им навстречу, заранее вытащив деньги из кармана.

— В коробку Нуник... — велела ему Гаюш.

А Нуник предлагает опустить в коробку Гаюш.

Гукас покорно стоит перед ними. Потом, обшарив карманы, вытаскивает оттуда еще один чахарак и вручает Гаюш, опустив медь в коробку Нуник.

— Ну, пошли!.. — крикнул Гукас и присоединился вместе с ними к толпе учащихся, собравшихся перед недостроенным зданием мужской гимназии.

Распорядителем здесь является Керовбе Севачерян. Девушки и Гукас видели его прошлым летом, после Сардарабадского сражения, когда, разочаровавшись во всем, он убежал на «край света». А сейчас, сбросив военную форму, он вновь облачился в тужурку гимназиста. Более того, он даже был назначен редактором ученической газеты.

На балконе гимназии появляется Грант Сантурян. Он тоже наделен должностью — председателя «Центрального ученического совета Армении», хотя уже не является учеником. И сейчас, благодаря своему новому назначению, ораторствует на школьном празднике.

— Разоренные и преследуемые, истерзанные и оскорбленные караваны нашего народа скитаются по дорогам смерти! — Сангурян вытянул руки, отчего видны заплаты на рукаве.

Многим из присутствующих не раз приходилось слышать его. Он всегда произносит патетические речи, но невозможно понять, на чью же голову он посылает проклятия, ведь в стране хозяйничают его однопартийцы. Перегнувшись через перила, Сантурян, точно оракул-вещун, бросает застывшему Астафяну:

— Безутешно и бесславно наше настоящее, наше грядущее окутано мраком, горе тебе, земля армянская. — И, обессиленный, будто после приступа падучей, откидывается назад.

Внизу раздаются аплодисменты. Тогда Гаюш, расталкивая людей, пробирается вперед и кричит во все горло:

— Болтун! Пустобрех!

Аплодисменты прекращаются. Стоявшие рядом с Гаюш парни сочувственно поглядывают на нее, а потом и сами принимаются кричать:

— Бол-тун! Пусто-брех!

Гаюш выкрикивает вместе со всеми. В это время к ней подходит мужчина в длинной, до полу, черкеске. Это Картошка-Макич, абаранец, приспешник Сантуряна. Подняв свои огромные кулачищи, он останавливается перед Гаюш. Девушка глядит на него скорее с удивлением, чем со страхом. И вдруг кто-то — бац! — смазывает его по лицу, так что на щеке остаются следы пальцев.

— Гад! На женщину поднимает руку... — кричит девушка в зеленом пальто и в зеленой беретке.

Гаюш смотрит на девушку. Это Айцемник — ученица шестого класса гимназии Рипсиме. Гаюш так взволновал порыв этой девушки, что она даже не слышит, как министр просвещения с раздражением в голосе призывает:

— Кончайте, кончайте, говорю я...

Неожиданно сверху раздается спокойный голос Керовбе Севачеряна:

— В семь часов состоится вечер. Будут показаны представления «Прохожий» и «Султан», пригласительные билеты можно получить в исполнительном бюро...

2

Керовбе Севачерян сидит в своей комнате, освещенной тусклым вечерним светом.

Очередной номер школьной газеты «Горн истины» готов наполовину. Севачерян более двух месяцев ее редактор. Сам министр просвещения доверил ему редактирование газеты. А теперь он еще председатель исполнительного бюро «Всеобщего ученического союза».

Не вынимая папиросы изо рта, Севачерян исписывает целые стопки бумаги.

— «Горн истины», временное помещение редакции», — в коридоре кто-то громко читает вывеску.

Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетел Грант Сантурян.

— Привет... Наконец-то явился, — поднялся ему навстречу хозяин.

Сантурян разглядывает комнату.

— Ну и мещанство... не терплю, — заклокотало у него в горле, а губы сложились в презрительную гримасу.

Севачерян тоже окинул комнату взглядом: бюст Байрона, три картины — репродукция «Лаокоона», потускневший от времени портрет Толстого и какая-то обнаженная красавица. Неужто она явилась причиной ярости Сантуряна? Или темно-зеленая шелковая накидка на подушке и маленький коврик, постланный на полу перед тахтой?

Севачерян внутренне неприемлет неинтеллигентности своего гостя, поглощенного чтением незаконченной статьи.

— Горнишь?

Севачерян нахмурился: опять он насмехается, не щадя его редакторское самолюбие.

Сантурян вытаскивает из кармана шинели несколько скомканных листочков.

— Напечатаешь?

— Дай почитаю, а ты пока посиди...

Но Сантурян отказывается сесть, стоит, уставившись на «Лаокоона».

Севачерян, сидя на тахте, перелистывает рукопись, мудреную и замысловатую. «Неблагородное и вероломное предательство», «мерзкое измышление», «ненасытная алчность», «поганое корыстолюбие». Сколько убийственных эпитетов, нагроможденных друг на друга!..

— Ладно, отредактируем...

— Ни единого слова не выкидывать... — сантуряновский нос кривым ножом повис над головой редактора. — Ни единого слова, — повторил он и, сказав, что статья будет дублироваться и в другой газете, вышел.

Севачерян слова наклонился над столом. «Тяжела ты, шапка Мономаха!» — подумал он.

Неслышно отворяется дверь.

— Айцемник, мой вероломный ангел, где ты была?.. Я всю ночь не мог сомкнуть глаз... В часы ночного бдения я писал для тебя... твой подвиг наполнил вдохновением мою душу...

Сняв зеленые туфельки, девушка взобралась на тахту. Севачерян встал перед ней, держа в руках тетрадь с золотым тиснением.

— Мне бы хотелось прочесть тебе строки в благоухающем ароматом роз эдемском саду, окропленном брызгами золотистых фонтанов...

— Читай! — приказала Айцемник, и блаженная улыбка заиграла на ее алых губах.

— «Грезы»! — воскликнул Севачерян, отступив на шаг. — «Посвящается тебе, моя эфирная». — И стал вдохновенно и томно читать: — «Вели... и я открою новое солнце, усыплю небо яркими звездами, и они засияют жарко, как моя любовь, запламенеют, как твои глаза, источая свечение белого мрамора, как твой лоб, моя бесценная!..»

Губы красавицы полуоткрыты, пылают в тусклом свете коптящей лампы.

Разметав по лбу волосы, Севачерян продолжает славословить свою возлюбленную:

— «Я разбужу тебя безумным дыханием своих вожделений и горючими слезами бессмертного огня. Будешь ты царицей цариц. Погрузившись в всполохи твоих глаз, солнце потускнеет от зависти... Все для тебя, красота вселенной, и мощь души, и разум гения... Только вели!..»

Юноша упал на колени и, обхватив ноги девушки, зарыдал.

Тонкими пальцами она провела по его густым волосам, потом нежно приподняла и усадила рядом с собой.

Севачерян обнял тонкий стаи девушки и застыл. Девушка, обхватив ладонями его голову, прильнула к нему в долгом поцелуе.

...Начинает светать. В саду петух уже приветствует зарю. Керовбе Севачерян один в своей келье... Айцемник ушла, оставив на подушке крепкий запах «Коти». Уткнувшись в зеленую подушку, он шепчет исступленно:

3

Гукас только что расстался с Гаюш и Нуник. Дома его ждали ужинать. Не успел он сесть за стол, как раздался стук и послышался резкий голос:

— Гостей не ждете?

Лицо Верго расплылось в улыбке, — она всегда радовалась приходу этого смешного парня. Но когда она посмотрела на него, улыбка исчезла с ее лица. Джанибек сейчас совсем иной. Он солидно снял синюю суконную кепку, поздоровался с братом и сестрой, сидевшими возле двери, потом подошел к мастеру Ованесу.

— Поздравляю тебя с обновкой! — разглядывая новый костюм Джанибека, проговорил отец Гукаса. — Но борта плохо сделаны. — И, осмотрев его со всех сторон, сердито процедил: — Надо же было так испортить шевиот! Как на вешалке висит на тебе... Зайди ко мне завтра в лавочку, попробую что-нибудь сделать.

— Он мне посоветовал сшить пошире, я согласился, думал: авось раздобрею. Это я виноват, не мастер. Да где уж тут раздобреть, хотя день и ночь только и делаю, что раздаю хлеб, — посетовал он. — Бабушка говорит, весь наш род таков.

Все с любопытством глядели на Джанибека, но никто не спросил, какое он имеет отношение к раздаче хлеба.

— Ну и здорово ваши расправились с этой скотиной... — вдруг сказал Джанибек. — Разве может мужчина поднять руку на девушку, да еще такой здоровенный балбес...

Гукас улыбнулся, а Джанибек никак не мог успокоиться.

— Затащить бы этого поганца в темный угол, отобрать у него кольт и так шарахнуть по башке, чтобы очутился в объятиях своего деда. Он уже у меня в печенках сидит...

— Какие у вас с ним дела?

— Я же сказал, хлебные карточки у меня...

Мастер Ованес еще раз взглянул на него — в самом ли деле он такой большой человек?..

— Приходят с маузером на боку, тащат все нахально, а несчастный народ страдает, изнывает... при последнем издыхании...

Джанибек рассказал, что османская лира перевалила за две тысячи, золотник остановился на пятистах рублях, что ванские барышники раздобыли где-то манчестерскую шерсть и спекулируют, что голод будет все усиливаться до нового урожая — полевые мыши поедают пшеницу на корню... Неутешительные были новости Джанибека.

— Пойдем поболтаем с тобой немного, — предложил Джанибек.

Гукас поднялся.

— Как вам удается сводить концы с концами? — выходя на улицу, спросил Джанибек.

Гукас пожал плечами.

— Ты что-нибудь надумал, подобрал себе работу?

— Посмотрим, — неопределенно ответил Гукас, — ничего подходящего пока не нашел.

Хотя Гукас и уклонялся от разговора, Джанибек пытался вызвать его на откровенность.

— Ты приходи к нам, у нас есть место. Я вижу, как вы перебиваетесь. С работой сейчас очень трудно. Ты думаешь, не кинь я им пятнадцать золотых, они бы меня взяли? Не было другого выхода, сад осенью уплыл из рук, а на это «правительство» уповать нечего...

— Сколько золотых я должен дать? — спросил Гукас.

Джанибек посмотрел на Гукаса:

— Послушай, ты все такой же дурень. Или думаешь, что можно одним духом питаться? Не будь идейнее, чем наш златоуст господин Тюросян. Неделю назад он послал ко мне свою молоденькую служанку, молоканку. Ее будто в вате держали: румянец так и капал с лица. Я ее ущипнул за щеку... гы-гы-гы... тугая, как айва в нашем саду, а аромат...

Гукас покраснел, оттолкнул Джанибека и пошел от него прочь.

— Мы же еще у него в долгу, — услышал Гукас позади себя и ускорил шаги.

Входя в сводчатый полуподвал, Гукас почувствовал себя словно в другом мире. Здесь совсем темно, хотя на улице светит солнце, и у Гукаса было такое чувство, будто он опустился в колодец в своем дворике, чтобы вытащить упавшее на дно ведро... Глаза его еще не свыклись с темнотой, но он по голосу узнал, кто говорит.

— Опять эти Африковы? — с досадой спрашивал бархатистый баритон Степана Аллавердяна. Дорогим он стал человеком для Гукаса... Сейчас Степан живет в том же подвале, где прошлой зимой жил Борис. Освободив Аллавердяна из Метехской тюрьмы, грузинские меньшевики сослали его в Армению.

— Да, товарищ Степа, — отвечал кто-то ему, — севанскую рыбу совсем отобрали у крестьян...

Дрогнуло сердце Гукаса. Он узнал и этот голос. Сколько горечи было в нем — мягком, задушевном голосе его подруги... Он подошел ближе и сел возле Ахавни.

— Рассказывай дальше, — поторопил ее Степан.

Гукас внимательно разглядывал девушку. Как она изменилась! Ахавни с ее тонкой душой, так глубоко переживающая монолог Гамлета, стала настоящей крестьянкой, с обожженным от нещадного солнца лицом, кожа на щеках потрескалась. Но Гукасу она и такая казалась красивой...

— Видишь, что происходит? — повернувшись к Гукасу, проговорил Степан и, увидев побледневшее его лицо, спросил:  — Чем это ты так озадачен?..

— Да я сейчас расстался с одним типом... с Джанибеком, — пояснил он Ахавни. — Явился к нам, мол, должность у нас имеется, хватай скорее... Ну, а коли она тебе не по душе, приходи, дам тебе хлебных карточек, как-нибудь перебьетесь, пока не пройдет этот туман...

Гукасу стыдно было даже произнести эти слова. Он вскочил и стал раздраженно ходить по комнате.

— Постой, я, кажется, знаю одного... жуликоватый такой, пробрался в карточное бюро... Сжечь бы этот чертополох... Чем закончилась история?

— Я назвал его бесстыжим подлецом. Для того ты кончал среднюю школу, говорю я ему, чтобы пустить по ветру хлеб голодающих?

— А он что ответил?

— «Ты один на земле остался простофилей, открой глаза. Сейчас наступило царство стригущих змей...»

— Что, что?

— Царство стригущих змей, — повторил Гукас серьезно.

— Здорово сказано! — воскликнул Степан. — Остроумный парень этот Джанибек...

Наступило молчание.

— Да, очень метко сказало... — заговорил Степан снова, — в самом деле, наступило царство стригущих змей...

В дверях показался Агаси. Подойдя к ним, он торжествующе положил на стол книгу в синем переплете и произнес негромко:

— Я и Амаяк прочитали ее, товарищ Степа.

Гукас взял со стола книгу.

— «Государство и революция». Это книга из библиотеки товарища Патрикяна или другая?

— Другая.

— Я ее возьму.

— А разве ты не уезжаешь завтра?

— За ночь прочитаю... — Гукас бережно спрятал книгу.

Снова послышались шаги.

Вошел Амаяк, вертя в руках фуражку.

— Ну, рассказывай, какие новости, — потребовал Степан.

— Товарищи! — воскликнул Амаяк. — Ребята из радиодивизиона поймали сегодня Москву. Ленин предложил помощь нашим голодающим, пусть только ереванское правительство договорится с грузинами, чтобы те не воспрепятствовали...

— Нет, с грузинским правительством не договориться, — вставил Гукас.

— Что, или они уже не люди! — разгневался Амаяк.

— Неужели не позволят провезти хлеб через свою территорию, хлеб голодающим?.. — ужаснулась Ахавни.

— Еще передали о том, что делается на русской земле, чтобы облегчить участь армянских беженцев. Сообщили статью Ваана Терьяна, — сказал Амаяк. — В Москве существует Армянский комиссариат. Терьян там.

— Терьян?.. — заговорил Степан. — Мы с ним встречались, с божьей искрой поэт... вы, конечно, его читали?..

— Товарищ Степа, Ахавни получила от Терьяна стихотворение с автографом, — с гордостью заявил Гукас.

— Да?! Ты тоже, наверное, пишешь? — обратился он к Ахавни.

Ахавни смущенно покачала головой.

— Удивительная ты девушка! Чего стесняешься, разве это стыдно? Я вот писал еще в четвертом классе гимназии... — произнес Амаяк.

— Да я совсем не стесняюсь, я в самом деле не пишу, — сказала Ахавни, еще гуще покраснев.

— Товарищ Степа, а вы писали стихи? — поинтересовался Агаси.

— Как же... В вашем возрасте кто не пишет... Конечно, писал веселые шутки и читал их на студенческих вечерах, посвящал сонеты девушкам...

Степан был в каком-то волнении.

— А где вы встречали Терьяна? — поинтересовался Агаси.

— При грустных обстоятельствах: на похоронах Толстого... Словно живой лежал он в гробу... Мое внимание привлекло чье-то судорожное рыдание. Я обернулся. Рыдал черноглазый молодой человек. Это был Терьян. И уже до самой Ясной Поляны мы не расставались с ним.

Степан Аллавердян стал подробно рассказывать о похоронах Толстого. И, неожиданно положив руку на плечо Ахавни, спросил с нежностью:

— Так он тебе стихи посвятил? Храни их крепко, очень дорогая память...

Ахавни грациозно кивнула головой. Степан улыбнулся: он понял, что это стихотворение — святыня для нее.

— Поздно уже, засиделись, — Степан снова взглянул на Ахавни.

— Ты не волнуйся, товарищ Степа, мы ее проводим. — сказал Гукас, догадавшись о беспокоившей его мысли, и поднялся с места.

— Молодцы, ребята, — обратился Степан к Амаяку и Агаси, — не позабудьте завтра же поблагодарить товарищей из радиодивизиона. Мне бы не хотелось идти туда. Пусть внимательно следят за Москвой.

— Они слушают Москву каждый день, в семь утра, — сказал Амаяк. — «Всем, всем, всем. Говорит Москва, говорит Москва!..»

На улице воцарилось молчание, будто все прислушивались к доносившимся издалека словам.

4

Вернувшись домой, Гукас застал мастера Ованеса за книгой. Бросив поверх очков взгляд на сына, он продолжал читать. Отец не показал вида, что его что-то тревожит, а Гукас не догадался. Сев на свое обычное место на скрипучей тахте, он раскрыл книгу, принесенную с собой. Потом поднялся, взял бумагу в карандаш.

— Что за болячка у того парня? — не удержался от вопроса мастер Ованес.

Гукас махнул рукой, — мол, не стоит всерьез принимать все это, спровадил я его, и ладно.

Но мастер Ованес не мог успокоиться.

— Этот недотепа тоже заимел должность, а в школе все твердили, что он не может отличить «а» от «б»...

Гукас хмуро взглянул на отца, но ничего не сказал.

— Что ни говори, а все-таки занятие — хлеб раздает народу, — протянул мастер Ованес.

— Пусть он подавится своей должностью, — сердито буркнул Гукас.

— Я ничего не говорю, — постарался успокоить его мастер Ованес, — но и тебе надо заняться чем-нибудь. Ремесла наши, правда, ныне не в почете, ну как же быть: найди себе путное дело или должность какую...

— Какую должность? Разве ты не видишь, все эти должностные лица только и делают, что семь шкур сдирают с несчастного народа.

— А ты подбери работу по душе, или людей чистых уже не осталось в этом проклятом городе?..

— Не пойду я холуйствовать к ним, — отрезал Гукас.

Мастер Ованес в сердцах отодвинул книгу.

— Ты не делишься со мной, я и не представляю, что у тебя на уме...

— Отец, ты же знаешь, была бы хоть какая-нибудь возможность, я бы их...

— Это ты верно говоришь, порядку не стало, — прервал сына мастер Ованес, — видел, даже у самого коменданта не хватило сил отобрать четыре метра сукна и вернуть владельцу...

Гукас поднялся. Пройдя в соседнюю комнату, вынес оттуда чемоданчик, сделанный из фанеры, который всегда брал с собой в дорогу, принес какой-то обмылок, завернул его в бумагу и вместе с полотенцем уложил в чемоданчик...

— Опять собрался странствовать?

— Уезжаю.

— Куда, какие у тебя дела?

Гукас молчал. Мастер Ованес нахмурился.

— Сынок, — с мольбою в голосе обратился он к Гукасу, — времена сейчас смутные, сидел бы ты на месте... Знаешь старую притчу: пока не пройдешь мост, величай волка дядей...

Гукас так взглянул на отца, что у того язык присох к нёбу.

— Сил уже совсем не осталось, сынок. — Положив очки на книгу, мастер Ованес поднялся и прошел к себе в спальню.

Подпирая кулаками виски, Гукас углубился в чтение. Настенные часы, протяжно зажужжав, пробили пять раз.

Гукас поднял голову, задумался. Тревожное лицо отца встало перед ним; в глубине души он чувствовал, что отец прав: человек должен иметь источник существования...

Гукас подошел к окну, затуманенными глазами глянул во двор. В сумерках одиноко зеленело гранатовое дерево...