Кайзер Вильгельм, которого каждый армянин считал своим личным врагом, свергнут. Не прошло месяца с того дня, когда спесивый немецкий генерал и толстопузый турецкий паша, стоя на балконе клуба, смотрели парад армянских войск. Потом пришла весть — Константинополь отрезан от внешнего мира. Вслед за болгарами не воюют и австрийцы... Вильгельм согласился начать мирные переговоры на основе «Четырнадцати пунктов», предложенных Вудро Вильсоном.
А сейчас нет и его, Вильгельма, слетел вслед за Николаем...
Из тюрьмы вышел «Спартак» — Карл Либкнехт.
Гукас и все его товарищи любят этого человека, хотя никто из них его не видел... Они хорошо знают — это Либкнехт высоко поднял знамя революционной борьбы в сердце милитаристской Германии. Они не забыли и того, что в германском рейхстаге в 1915 году именно «Спартак» встал на защиту армянского народа, ставшего жертвой турецкого варварства...
В сердце армян вселилась надежда. Со здания Тифлисского вокзала снята эмблема кайзера Вильгельма. Турецкий генерал Мехмед Али обязался в течение шести недель очистить кавказские земли.
Гукас и его товарищи ликуют: каска воинствующего кайзера сброшена на землю, войне сказано «нет», раз и навсегда... Уходят иноземные захватчики.
Но кто бы мог предположить, что начнется новая заваруха! Поводом послужил сущий пустяк. Турецкие части только что покинули небольшой разъезд в Лорийском уезде, и тут же с севера разъезд был захвачен грузинскими меньшевиками, а с юга — армянскими дашнаками. На протяжении одних суток они несколько раз отбивали его друг у друга.
Прошла неделя, и объявлена мобилизация. Уполномоченные правительства в Ереване шныряют по домам и собирают винтовки «лебель»: на военных складах полно патронов к ним. Собирают также патроны от «мосина» — оружия этой системы много, а вот патронов недостаточно...
Уже достоверно известно, за что убили министра финансов. Он, несчастный, твердил, что страна не сможет выдержать нового потрясения. Народ в трауре... Люди от неожиданности не в силах даже думать. Все равно они не в состоянии понять, что происходит, предугадать, что их ожидает завтра.
Гукас потерял сон — едва только отвели безжалостный турецкий ятаган, как армянское правительство по своей воле затевает новую войну?!
Где только не приходится бывать Гукасу и Агаси — в домах, в очередях, в школах, — они открыто говорят о совершающихся событиях как о безумной авантюре. С одним пареньком, их единомышленником, они отправили в Тифлис письмо грузинскому «Спартаку», предлагая действовать вместе... Ответ еще не получен. Ждать больше нельзя...
И вот на трибуне депутат Национального совета Срапион Патрикян, приглашенный «Союзом молодых марксистов-интернационалистов». Зал Городской думы набит до отказа. Агаси сидит в последнем ряду вместе с Арменаком и Сиротой Сааком.
Гукас занял председательское место. Он сегодня совсем как взрослый, в пиджаке.
Срапион Патрикян, в черном сюртуке, с гладко зачесанными назад жиденькими волосами, склонился над трибуной.
— Господа, в этом городе сейчас находится семьдесят пять тысяч беженцев... Часть из них мы разместили по школам, а двадцать тысяч человек в зимнюю пору гибнут под открытым небом... Епископ Хорен не желает хотя бы только на зиму предоставить своей пастве церкви святого Саркиса и Просветителя... Это новая батрахомиомахия! — сердито восклицает Патрикян и объясняет: — Война лягушек и мышей. Кто же порождает войну? — гневно спрашивает он. — Неужто армянский и грузинский народы, которые, едва сбросив ярмо вильгельмов и энверов, должны сейчас понести жертвы из-за собственных мракобесов националистов?
Задыхаясь от возмущения, Патрикян взглянул на стол — хотел, видимо, выпить воды, но графина не оказалось.
Патрикян говорил долго. Единственный выход, по его мнению, — это жить мирно со своими соседями и обратить взор на Север, на Советскую Россию, только что разорвавшую унизительный Брестский договор...
Усевшись в кресло рядом с Гукасом, Патрикян расстегнул пуговицы сюртука и откинулся назад.
Гукас призвал аудиторию высказаться. Агаси не поверил своим глазам, когда к трибуне подошел Тиран Рушанян, инспектор женской школы. Рушанян до сих пор воздерживался от участия в общественных спорах, считая это делом бесполезным, да и сейчас он шел к трибуне таким шагом, словно под ногами у него было яйцо.
— Господа!.. — едва слышно раздался его слабый голос. — Как вам хорошо известно, я не большевик и не коммунист и не... — Рушанян посмотрел на докладчика, силясь вспомнить еще какое-то слово... — И не милитарист или антимилитарист... Но, признаться честно, я согласен с сегодняшней речью господина Патрикяна... Я в молодости учительствовал в Тифлисе и ничего дурного не видел от грузинских педагогов... — Рушанян смолк, обхватив бороду пятерней, потом продолжал: — Мой друг, господин Эмин, тоже согласен со мной, — он посмотрел на известного в Ереване этнографа. — Мы с ним беседовали вчера. Божий человек, говорил он, если вы живете в одном доме и являетесь соседями, то разве, когда ты выпекаешь лаваш, не отправишь ему пару?.. Или, скажем, когда он готовит суджук, разве он не положит в руки твоему ребенку кусочек?.. Как вы думаете, разве не благородна и не естественна его мысль? — обратился он к аудитории.
— Верно, верно... — поддержали его с мест.
— Нам сейчас нужно быть благоразумными... для собственного спасения... — наставлял Рушанян, словно беседовал в школе с учениками.
Не успел он дойти до своего места, как на сцену устремился Грант Сантурян, бывший одноклассник Гукаса.
— Христиане, беззубые травоеды, претендующие на звание пастырей армянской молодежи! — выкрикнул он, и его смуглое до черноты лицо исказилось от гнева. Вытянув вперед худущую руку, он заговорил с остервенением: — «Мир», «Братство», «Добрососедство» — глаголили все тут... Где это вы взяли мир, где обрели братство, кто это с вами соседствовал, под каким солнцем все это происходило?.. Разве не трагические, порожденные слабостью духа колебания привели армянскую нацию к вратам гибели? Разве не известно, что тот, кто колеблется, будет сметен с лица земли? — Гукас не прерывал его. — Истину вам говорю, — встав в позу пророка, изрекал Сантурян, — если армянской нации суждено жить, то только мужеством своих воинственных сынов, только с благословения бога войны... И армянский народ будет жить. Союзные государства заявили, что Армения признана воюющей стороной и представители Армении должны будут участвовать в мирном конгрессе. Так говорит...
— Заратустра!.. — выкрикнул Агаси с места, и вокруг прыснули.
— Так говорит историческая телеграмма из Лозанны... — Лицо Сантуряна задергалось в нервном тике, он бросил уничтожающий взгляд на зал. — И в этот исторический час, роковой для нации, армянскую молодежь призывают к бараньему послушанию!
...С младенчества человека баюкали военные песни, — бесновато выкрикивал он, — в войне торжествует справедливость: побеждает сила, сила и является справедливостью... Каков был бы лик земли без войн? Летаргия, царство смерти... и та нация, которая растеряла мужественный дух воинской доблести, не имеет права на существование...
Срапион Патрикян, обхватив рукой подбородок, рассматривал Сантуряна, будто музейный редкостный экспонат.
Скрипнула задняя дверь сцены, к столу быстро прошел юноша с тонкими чертами лица и наклонился к Гукасу.
— Амаяк! — обрадовался Гукас.
Это был тот самый гимназист, который повез в Тифлис письмо Гукаса и Агаси.
— Стало быть, вперед, несчастная Армения, покинутая своими вероломными соседями, обманутая богом и людьми, вперед, в бой роковой против супостата, замышляющего новые набеги во имя уничтожения армянства!..
Едва Сантурян бросил этот истеричный клич, поднялся Гукас и с несвойственной ему торжественностью произнес:
— Уважаемые граждане, сейчас слово предоставляется представителю союза молодых интернационалистов Грузии «Спартак», только что прибывшему в Ереван.
Сообщение Гукаса прозвучало как взрыв бомбы. Человек из Грузии... когда отрезана железная дорога, когда стреляют друг в друга... Гукас в нетерпении повернулся назад.
В сопровождении Амаяка на сцену поднимался энергичный, подтянутый юноша. Он поспешно скинул бараний полушубок, снял меховую шапку-ушанку, положил на стул и уверенным шагом подошел к трибуне.
— Товарищи армянские юноши и девушки, — заговорил он по-русски решительно и громко, — я никого из вас не знаю, но мы с вами братья, и я привез вам сегодня привет от молодых интернационалистов Грузии...
— Борис! — воскликнул Гукас, вскакивая.
Оратор повернулся и кинулся к Гукасу.
Они обнялись.
Борис поднялся на трибуну.
— Почему там, где грузинские и армянские крестьяне веками жили мирно как соседи, любовно обрабатывали виноград и пили вино, сегодня льется кровь? — постояв минуту молча, резко воскликнул Борис. — Спросите об этом наше правительство, Жордания и Рамишвили...
Гукас, вытянувшись, ловил каждое слово своего товарища. Сантурян в недоуменной позе застыл в дверях: он плохо понимал по-русски.
— Тифлисские газеты пишут сейчас, что армянские дашнаки нечестные партнеры. Но они стоят друг друга! — воскликнул Борис. — Ввергают свои страны в войну, во благо чуждому тирану. С весны вместо двуглавого николаевского орла нас давила пята Вильгельма, а сейчас накладывает свою лапу британский лев...
— Браво! — Патрикян первый громко захлопал. Его большие глаза блестели. Этот юноша почти слово в слово говорит то, что он сказал полчаса назад.
Борис продолжал:
— Лондонские газеты пишут, что никогда еще для Великобритании не было столь благоприятного момента, чтобы легко присоединить к своим владениям Закавказье, с неисчислимыми бакинскими запасами нефти...
— Видите, какие у них аппетиты! — воскликнул Рушанян с места.
— Да, их притягивает в этот край запах нефти, не из-за нее ли они затеряли в закаспийских песках дорогих наших товарищей! Есть вести, что Шаумяна перевезли в Индию, — гневно продолжал Борис. — Молодежь Закавказья потребует отчет от генерала Томсона, если случится что-нибудь с бакинскими комиссарами. Пусть он знает: месть клокочет в наших сердцах и никогда не погаснет... Могу вам сказать, наш тифлисский «Спартак» идет по пути Ленина и Карла Либкнехта. Мы выпустили воззвание грузинской молодежи — ни одного патрона братоубийственной войне.
Зал бурно зааплодировал.
Показавшийся в дверях учитель Хикар Хаммалбашян громко спросил:
— Это еще что такое? Вместо того чтобы свято хранить память наших жертв, какие-то антинациональные призывы... Стыд и позор армянской нации!..
— Прошу соблюдать порядок! — потребовал Гукас.
Но все уже смешалось.
Мужчина в высокой папахе, протиснувшись сквозь толпу, сгрудившуюся в дверях, пристальным холодным взглядом обвел зал.
— Вон отсюда! — заорал его телохранитель.
Агаси прыгнул на сцену и среди общей сумятицы незаметно вывел Бориса и Амаяка через заднюю дверь.
Рушанян и господин Эмин мелкими шагами быстро направились к выходу. Еще одна минута — и барышни с визгом бегут прочь, спасаясь от ворвавшихся в зал маузеристов.
— Господин, уймите ваших хулиганов, депутат Национального совета лицо неприкосновенное... — Энергичный протест Срапиона Патрикяна тонет в поднявшемся шуме...
Борис и Агаси — в комнате Амаяка, обставленной массивной мебелью.
— Ну, не было из-за меня, надеюсь, драки? — спросил Борис вошедшего Гукаса.
— Ничего, обошлось.
— Как видно, ваши башибузуки не отстают от бандитов нашего Кедиа, — сказал Борис.
— Не отстают... — с усмешкой повторил Амаяк, — наши молодчики поведут ваших к ручью и, не дав им напиться, приведут назад.
Гукас решил переменить неприятный разговор. Схватив Бориса за руки, он стал упрекать его:
— Тоже мне, обещал сводить в цирк и научить игре в бильярд, не сдержал слова...
— Я и сам был втянут в игру, ты что, не понял? — засмеялся Борис, поглаживая свои коротко остриженные усики.
— Я тебя видел на сцене, — проговорил Гукас.
— В каком же это театре?
— Там, где и мне довелось играть, — гордо добавил Гукас.
Они с радостью посмотрели друг на друга.
— А нам он тут заливал, что отдался науке, сам же, оказывается, артистом заделался, — не отставал от Гукаса Амаяк.
— Башмаки все истрепал, разыскивая своего противника по борьбе на тифлисских улицах, — не унимался и Гукас.
— Приедешь в гости, и с меня тебе — пара отменных сапог, — сказал Борис. — Есть у меня дружок, он из-под земли достанет хром... Да, а как тебе понравилась Циала? — вдруг вспомнил он.
— Ни есть, ни пить, только на нее глядеть! — признался Гукас.
— А ты знаешь, что означает «Циала»? — спросил Борис. — Светильник, факел... И она наша. Конспиратор непревзойденный.
— Правда? А как она меня провела, негодница! — удивился Гукас.
— Откуда бедняжке было знать, кто хочет пончиков... Да разве я сам знал? Представляешь, мне даже в голову ничего не приходило. Говорили: «Приехал из Армении, собирается стать астрономом»; ну, думаю, человек парит в небесах — Марс, Венера, Сатурн...
Вошла мать Амаяка. На вид ей лет пятьдесят. Живая, симпатичная женщина. Она пригласила всех к ужину. Но в это время постучали, и в дверях, весь в снегу, показался отец Гукаса.
— Я был у вас, — обратился он к Агаси, открывшему ему дверь, — мне сказали, что вы здесь. А где же Гукас?.. Что вы такое натворили, ребята, что они как бешеные собаки рыщут повсюду, чуть не подожгли наш дом, — с трудом проговорил мастер Ованес. Помолчав минуту и немного успокоившись, он повернулся к сыну: — Я подумал, как бы ты не угодил в ловушку...
Гукас нахмурился.
— Могут и сюда явиться, — сказал он Амаяку. — Тебя тоже видели с Борисом. — И решительно, обращаясь к отцу: — Отец, ты иди домой. Я не появлюсь эти дни... — Подумав немного, добавил: — Пусть Верго завтра вечером принесет к дяде ту толстую книгу, что лежит у меня под подушкой... — И вдруг встревожился: — А не взяли эти собаки мой бинокль?
— Нет, он им не попался на глаза, лежал на комоде.
— Переправь его тоже к дяде.
Отец ушел.
— Пройдемте в другую комнату, — обратился Гукас к товарищам.
— Да, здесь больше нельзя оставаться... — Агаси согласился с ним.
— Как вы находите дом «Милочки»? Если даже будут искать семь лет, и тогда не найдут... — сказал Гукас.
Амаяк кивнул головой и выскочил на улицу. Когда он вернулся, ребята уже были одеты.
— Ты лучше не показывайся, — посоветовал Амаяку Гукас. — Пусть первым идет Агаси. Мы с Борисом пойдем за ним.
— Возьми, память о забастовке, — сказал Амаяк, протягивая Гукасу свой наган.
Мать Амаяка передала Агаси завернутую в узелок посуду.
— Проклятые, поесть не дали, — в сердцах промолвила она.
— Ничего, мать, я к вам еще приду. Их дни сочтены... — И Борис, попрощавшись с ней за руку, вышел из дому.
Над городом, притаившимся у подножия лысых холмов, опустились сумерки.
В сводчатом полуподвале царит таинственная тишина. Сидя на окованном медью сундуке, два друга углубились в игру, словно от ее исхода зависит судьба мира. Наконец Борис взял черного короля, стоявшего в одиночестве посередине доски, и положил его на бок.
— Три-три! — крикнули партнеры разом и стали заново расставлять фигуры. Тени их запрыгали по стене.
Свеча горела ровно, но чадила. Черная струйка поднималась к закопченному потолку.
— Шах! — объявил Гукас.
Неожиданно скрипнула дверь, и в узкой полоске света, идущего из маленького оконца, показалась кепка.
— Ничего не вижу, где вы там? — раздался тонкий голосок, и эхо разнеслось под высокими сводами.
— Девушка? — удивился Борис.
— Гаюш! — подбежал к ней Гукас.
Поставив корзину на стол, Гаюш огляделась.
— Какое у вас прелестное жилье, не возьмете меня к себе? — сказала она по-русски и подала руку Борису: — Здравствуй, я слышала твою речь... Хорошо ты говорил... — Бросив кепку на стол, она тряхнула золотистой головой и произнесла нараспев: — Ну и взбесились же они, шныряют повсюду как ищейки, от самого Конда до железнодорожной станции...
— А как ты нас разыскала?
— Я? — Гаюш скрестила руки на груди. — Я? Ха-ха-ха! — рассмеялась она... — Ой, вы же не обедали... Ну, садитесь...
Она разлила по тарелкам из эмалированной кастрюльки чечевичную похлебку, вынула из корзины две деревянные ложки.
— У бабушки стащила.
— Это почему же стащила? Так бы она тебе не дала? — с улыбкой спросил Борис.
— Конечно, не дала. Плохо ты знаешь мою бабушку. Трясется над каждой посудиной, говорит — это осталось от деда с бабкой, выбрасывать грех, память о них... не веришь?
— Как же не верить, верю...
— Что верно, то верно, Гаюш никогда не врет, иногда слегка фантазирует, и только... — Гукас решил защитить девушку.
Но Гаюш угрожающе подняла кулак, чем привела Бориса в восторг.
— Будь с ней осторожен, а то она даст тебе жару.
— Смотри, Гукас, — засмеялась Гаюш, — скажу Нуник, она даже не глянет на тебя.
Гукас пристально взглянул на Гаюш: знает ли она об их размолвке? Не может быть, чтобы Нуник ничего не рассказала своей близкой подруге...
— Если бы Нуник тебя слушала... — ответил Гукас спокойно.
— Думаешь, не послушает?.. Ладно, увидишь сам... — сказала Гаюш, и на сердце у Гукаса почему-то стало тепло. Он уже миролюбиво глядел на девушку.
Тут вмешался Борис:
— Вижу, тебе лучше ладить с Гаюш, она сделает все, что захочет...
— Ну, раз ты говоришь... — и Гукас торжественно протянул Гаюш руку. — А как на улице? — поинтересовался он.
— Разве я не сказала? Всю собачью свору пустили на твои поиски, — обратилась она к Борису. — И твои тоже, Гукас. Агаси сказал: «Товарищи думают... завтра или послезавтра к вечеру соберемся здесь...» — И повернувшись к Борису: — На вокзал ты не пойдешь, повезут другой дорогой, — предупредила она его. — Они знают — какой, а я не знаю, — призналась она, несколько огорченная. — А ты останешься здесь, — сказала она Гукасу.
Вытащив из корзины еду, она собралась было уйти, как на глаза ей попалась шахматная доска.
— Кто же из нас выигрывает?
— Вернее, выдерживает, — процедил Борис. — А ты играешь?
— Играю... только шах и мат...
Гаюш подошла к окованному медью сундуку, перемешала все фигуры, поставила на край доски черного короля за тремя пешками, а с противоположной стороны — белого короля и ферзя. Потом перенесла ферзя на линию черного короля.
— Шах и мат! — крикнула она. — Ну, я пошла, ребята меня заждались. Велели не задерживаться. Не грустите, я и завтра приду...
Гаюш пожала руку Борису, помахала Гукасу и исчезла за дверью.
Машинист благополучно довез Бориса в Грузию и привез Гукасу длинное письмо. Отношения правителей Еревана и Тифлиса по-прежнему оставались напряженными, но мечи были вложены в ножны.
Поставленные под ружье в дорийских ущельях армянские и грузинские крестьяне и рабочий люд открыто выступили против войны. Борис сообщил в письме, что Ованес Туманян выразил гневный протест против братоубийственной войны, а поэт имеет огромное влияние и на грузинскую интеллигенцию...
В Ереване уже больше не искали «агитатора», посланного из вражеского стана. Вероятно, забыли и о сыне портного Ованеса.
И вот Гукас выбрался из своего укрытия. Спокойно шагает он по улицам. Из мастерской золовки Арменака вышли две дамы в меховых шубах и, постукивая каблучками по камням, направились в сторону почты... Баня Егиазаровых закрыта — нет мазута. Дверь примерзла. С каким наслаждением Гукас сейчас влез бы в бассейн с горячей водой... А очередь за хлебом тянется от бань до самой почты...
«Кто знает, в каком положении сейчас наши», — задумался Гукас. Он имел в виду и Нуник, и ее мать, и ее сестричек. Он еще думал об этом и вдруг как вкопанный остановился, не веря своим глазам: сама Нуник, в платочке на голове, в платье, едва прикрывающем колени, в вылинявшем пальто, читала афишу на стене.
— Нуник! — крикнул Гукас.
Девушка обернулась. Лицо ее было бледное, измученное.
— Нуник, иди домой, — сказал Гукас так, как сказал бы своей сестре Верго, и взял хлебные карточки из ее рук. — Я занесу вам ваш хлеб.