Солнце догорало, когда перед Гукасом открылась панорама родного города. Душный зной навис над землей. А город кипит в котловине, источая тяжелый жар, окутывая небо густым туманом. Родной город...
У Гукаса иссякло терпение. Взяв с арбы свои вещи — узелок с бельем и два пучка майорана — и попрощавшись со спутником, он пустился вниз.
Пот струился у него по лицу, когда, дойдя до Зангинского моста, он свесился с каменного парапета. Мальчишки, расталкивая друг друга, бросались в воду, оглашая воздух веселыми криками. Гукас еле удержался, чтобы самому не прыгнуть в реку. С сожалением оставил он мост и пошел по направлению к городу.
Кантар, как и прежде, был многолюден и шумен. Но город как-то изменился. В чем? Покупатели шагают медленно, задумчиво. Исчезли куда-то и страх и, как ни странно, тот боевой дух, который весной вселился в людей. Гукас прошел на бульвар. Два турецких офицера с кривыми саблями, висящими сбоку, шагали по центральной аллее, бросая грязные намеки проходящим женщинам.
— Попались бы вы мне на мушку там, — пробормотал Гукас, ускоряя шаг. Разве война не кончилась? Отгремели орудия, а разбитый в неравном бою враг здесь, в родном городе...
Сердце екнуло, Гукас увидел отца, сидящего вместе с дедом Маркаром под гранатовым деревом.
Мастер Ованес обнял сына, поцеловал. Впервые в жизни Гукас увидел на глазах отца слезы.
— Садись, садись, сынок, перекуси с дороги, — позвал он его.
Усевшись на циновку, Гукас стал есть щавель. Все были поглощены своими мыслями. Дед Маркар тихо произнес:
— Говоришь, переварили они то, что съели?
— Переварили да еще запили холодной водой, — удрученно ответил мастер Ованес.
— Чтоб сатана сожрал их души... — проклял дед Маркар.
— Одно разорение за другим, — сетовал мастер Ованес. — Явился ко мне в лавку офицер и принес четыре аршина английского сукна, попросил сшить ему брюки и френч. Я снял с него мерку, и он ушел. Не успел принести сукно домой, как ворвались башибузуки башгярнийского Мартироса, откуда-то они пронюхали об этом и потребовали сшить из этого сукна брюки своему хмбапету[36], потому что на нем черт знает какие опорки. Я им говорю: материал чужой, заказчика, а они: мол, сейчас Армянская республика и нет уже «мое-твое»... Да что тебе долго морочить голову — отобрали сукно, заявив, что отыщется другой портной, который сошьет подобру, а ты отнеси это за счет...
Гукас оставил еду, поднялся с места.
— Отец, кто-нибудь из моих товарищей за это время показывался здесь?
— Вчера Агаси был у нас.
Вскоре Гукас, с букетом майорана в руке, исчез в переулке.
— Ну... Ник! — позвал он.
Растворилось окно.
— Заходи! — догадался Гукас скорее по движению губ.
И тут же внизу на лестничной площадке показалась Нуник в белом платье. Гукас протянул ей букетик, принесенный с гор. Смуглое лицо Нуник зарделось. Гукас ликовал: он сторицей вознагражден за лишения, перенесенные им, Нуник жива-здорова, они снова вместе, и ничто их больше не сможет разлучить.
...Сидя в маленькой комнате Агаси, Гукас с нежностью смотрел на товарища, поминутно бросая взгляды и на Нуник: мол, видишь, какой у меня друг...
Переменился и Агаси, взгляд у него стал проницательный, между густыми бровями пролегла глубокая морщина, и он выглядит гораздо старше своих семнадцати лет.
— Повоевали и «победили». А результат — вселенская вакханалия, — произнес Агаси, делая упор на последнем слове...
Гукас ничего не ответил, а Агаси продолжал:
— «Армянская республика», преподнесенная завоевателем, «армянское правительство», доставленное из Тифлиса на автомобилях османского сатрапа Вехиб-паши, «независимость», равносильная рабству, — ты знаком с Батумским договором? — И он рассказал об унизительном договоре, заключенном в начале июня, о котором Гукас не имел и понятия.
Немного погодя Агаси успокоился и переменил разговор:
— Я слышал, отец твой в историю влип. Надо выкрутиться, я вчера переговорил с одним моим земляком, обещал помочь.
Гукас вкратце рассказал Нуник, что произошло с отцом.
— Павлик сможет достать материал, у его отца много припрятано такого добра. Только нынешним летом он сшил себе три костюма, — сказала Нуник.
— Ни в коем случае! — рассердился Гукас. — Пусть еще один костюм сошьет себе!
Нуник прикусила язык. Гукас насупился, лицо Агаси тоже стало недовольным.
Гукас поднялся.
— Нам надо решить, что делать. Когда ты прядешь? — спросил его на прощанье Агаси.
— Скоро.
Гукас вместе с Нуник вышел на улицу.
Над городом опустились сумерки. Пересекли вечерний оживленный Астафян. Уже приближались к дому Нуник, а Гукас еще не проговорил ни слова. Нуник шла с опущенной головой, точно обиженный ребенок.
— Ваша гимназия откроется? — спросил Гукас.
— Неизвестно еще.
У ворот дома они распрощались.
Гукас не заметил, как подошел к кинематографу «Аполло». Здесь сегодня демонстрировался немецкий фильм, рассказывающий о гибели океанского парохода «Титаник».
Решил пойти домой. Заветное окно на Аптечной улице затворено. С какой надеждой шел он сюда сегодня утром — и как его встретил родной город, ставший столицей «Армянской республики»...
Совсем-совсем темно в окошке дома на Аптечной улице...
В горах у Гукаса была ясная цель — обуздать врагов, не позволить им бесчинствовать, издеваться над беззащитными пастухами. Он с оружием в руках защищал их от заклятого врага.
А сейчас?.. У отца дела никак не налаживаются... Нелегко достать что-либо взамен насильно отнятого сукна. Да и самому надо скорее устраиваться на работу, а ничего подходящего не предвиделось.
Гукас внимательно следил за событиями, происходящими в мире. Он первым узнавал от знакомых телеграфистов новости дня. Звезда «Тройственного союза» закатилась на военном небосводе... А в пятнадцати верстах от Еревана благополучно осело османское войско и беспрепятственно чинит расправу. Неужели напрасными были жертвы, зря пал дядя Мосо у подножия гордой горы?..
Гукас еще никогда не был так зол, как сейчас. По бульвару и Астафяну как завоеватели расхаживали оттоманские офицеры, один вид которых вызывал у Гукаса содрогание...
Среди этой общей сумятицы лишь один человек в Ереване сохранял душевное спокойствие: Срапион Патрикян. Вернувшись с войны, он продолжал работать в городской управе и одновременно представлял свою партию во вновь созданном «национальном совете». А в свободное время он так же неистово поглощал книги и с высоты наблюдал бурлящий океан будней, анализируя скрытые предпосылки явлений, находя в каждом из них неотвратимые закономерности... Он по-прежнему щедро снабжал Гукаса книгами из своих неисчислимых запасов — начиная с романа Чернышевского «Что делать?» и кончая трактатами Спинозы. По убеждению Патрикяна, Гукас должен ознакомиться со всеми этими книгами сейчас, пока еще молод. Гукасу предстояло еще прочесть книги, привезенные из Тифлиса, из обсерватории Рудольфа Фомича. Даже сейчас не потерял он интереса к явленьям вселенной, но безжалостная действительность то и дело возвращала его на землю... Какие-то тяжелые мысли давят Гукаса, да еще эта размолвка с Нуник. Он так тоскует по ней... А Нуник?.. Несомненно, она тоже тоскует и хочет, чтобы все между ними было просто и ясно... Сколько раз он собирался пойти к Нуник, взять ее за руку, обнять, как тогда весною, и сказать: зря ведь все это... За это время они раза два встретились, но он так и не решился выговорить тех слов, что были у него на душе. Непонятно откуда вдруг приходили какие-то другие, ненужные слова и заслоняли главное... И Нуник отвечала ему в тон. Какая-то неведомая злая сила разрушала их близость, восстанавливая их друг против друга.
Однажды в полдень, после очередной бессонной ночи, Гукас пошел к Арменаку — излить душу. Зайдя в ворота дома № 71 по Царской улице, он застал Арменака во дворе поливающим воду из эмалированной кружки на руки мужчины, одетого в белое. Это был один из известных ереванских врачей.
Арменак проводил доктора до ворот.
— Коньяк, только коньяк... — повторил доктор.
Арменак, увидев Гукаса, безнадежно покачал головой:
— Мать моя...
Гукас не спросил, что случилось с матерью Арменака.
— Я постараюсь достать! — крикнул он и выскочил из ворот.
Гукас спешит вниз по улице, мысль его работает лихорадочно. В городе были случаи холеры, и коньяк исчез. Даже в фирменном магазине Шустова нет его. Коньяка, конечно, много, но продают его из-под полы. Но он нужен сейчас, именно в эту минуту. Гукас поспешил к школьному товарищу Джанибеку. В какую-то долю секунды он вдруг увидел его, держащего в руках садовые ножницы. Не хотел отправиться на фронт...
Но, заглушив неприязнь, пошел дальше — ведь родственник Джанибека управляющий на заводе Шустова.
Часа через полтора Гукас с бутылкой коньяка под мышкой, запыхавшись, вбежал в красные ворота. Но уже в прихожей он видит целую батарею бутылок отборного коньяка. Из комнаты выходит золовка Арменака. Это известная в городе шляпница. Этому ремеслу она выучилась еще в Каире, у одной француженки, и ее мастерская в Ереване является сейчас своеобразным салоном для жен новоиспеченных министров. Гукас понял: конечно, такой женщине, у которой уйма влиятельных заказчиц, ничего не стоило раздобыть коньяк.
Он оставляет свою бутылку и выходит.
Поздно уже...
К вечеру следующего дня Гукас, Агаси, Джанибек, Срапион Патрикян вынесли на плечах гроб, обитый черным крепом...
Траурная процессия медленно двинулась на кладбище.
Раскаленные скалы и испепеленная солнцем ржавая земля, перемешанная с песком, источают зной. Густой, терпкий аромат ладана.
Четыре священника в черных сутанах совершают погребальный обряд. Бродячие музыканты переходят от одной могилы к другой. Невидимая и властная сила гонит сюда людей, — кажется, все, кто только есть в городе, явятся сейчас к этому адскому холму искупать грехи, вольные и невольные.
Наверху, возле часовни, воздвигнутой на скале, и с извилистых склонов холма возносится в небо тысячеустый вопль... Словно наступил конец света...
Глубокая яма, вырытая меж скал, сама притягивает гроб. Земля и камни с грохотом сыплются на крышку. Вот и нет женщины, которая еще вчера жила на земле...
Гукаса охватила дрожь. Арменак припал к могильному холму и беззвучно рыдает; губы искривлены, в глазах ужас... Холм закружился перед глазами Гукаса, небо с землею смешались...
Ночь. Кругом тишина. Арменак один в комнате. Светлая голова упала на заставленный книгами стол.
Там, меж скал, осталась его мать...
Ночь. Кругом тишина. Глаза Арменака закрыты, и сквозь туман проглядывает багряный диск солнца...
...Вдоль высокого берега мутной реки понуро шагает группа армян-ремесленников. Впереди идет священник, накинув на плечи ризу с крестом, бормочет последнюю молитву... Он молит ниспослать покой успокоившейся на чужбине душе армянина, жившего своим ремеслом в этом большом гостеприимном городе...
Вот и тот самый пароход, на борту которого крупными буквами написано: «Ришелье», вот мыс Александрия, вот зажигается маяк Клеопатры... И мать, скорбная, овдовевшая мать...
А потом, через год, дорога... дорога потерянной страны, тернистая дорога беженства... И та черноликая ночь, когда сон бежит от глаз и жаждущие уста не могут сомкнуться... И мать, взмученная страданием, не позволяет выпить хоть каплю красноватой теплой болотной воды, пока не вскипятит ее в медном котелке над пламенем быстро гаснущих колючек... И опять ему чудится бледное, изможденное лицо матери в весеннем ереванском саду — в то утро, когда сюда долетели глухие пушечные раскаты. Широко раскрытые глаза матери, полные ужаса, ее шепот:
— И здесь турки...
Перенесла все беды, все напасти, а сегодня ее нет... Арменак как будто только сейчас понял неумолимость происшедшего, тяжело поднял голову. За окном лиловая синь. С тревогой встречает Арменак сумерки. Что принесет с собой новый день...
Уже две недели, как предали земле прах матери Арменака. Дня не проходило, чтоб Гукас не проведал друга. И сейчас, заняв очередь за хлебом, он побежал к Царской улице.
Вскоре он ведет друга по мраморной лестнице Чиновничьего клуба на второй этаж, где помещается «Армянский национальный совет». Сейчас этот клуб — парламент, и туда люди приходят послушать споры. Ведя сюда друга, Гукас лелеял тайную надежду — рассеять мысли Арменака, заставить забыть о горе...
Вовремя поспели Гукас и Арменак. На трибуне сейчас представитель оппозиции, они оба знают его. Заняв места на балконе, они стали слушать.
— Господин премьер-министр, я спрашиваю вас, — повернувшись к правительственной ложе, говорит большеголовый мужчина среднего роста, — чем занят ваш министр попечения господин Александр Хатисов? Он по профессии врач-бактериолог. Чем он занят, когда сейчас свирепствует эпидемия холеры? По имеющимся точным сведениям, в больницах столицы зарегистрировано пятьсот тридцать случаев. А ведь каждый знает: из десяти случаев вряд ли фиксируется один. Почему не проводится мобилизация врачей? — И, не получив ответа, сам же отвечает: — Потому что сейчас царство бездарей.
Гукас положил руку на плечо Арменака. Он уже жалел, что привел сюда товарища. Вместо того чтобы утешить его, еще больше бередит рану. А выступающий словно нарочно подливает масла в огонь:
— Спросите врачей, любой из них скажет, что на сегодня главный источник заразы — водопровод. Какой печальный парадокс! — воскликнул он, слегка повысив голос. — Ереванский водопровод, являвшийся на протяжении веков мечтою для населения этого города, сегодня разносит бациллу холеры. Можно ли представить более чудовищную безответственность...
— Господин Везирян, господин Везирян! — тяжело поднявшись с места, крикнул председатель и зазвонил в медный колокольчик, словно снятый с шеи верблюда караван-баши.
Но оратор, не обращая на звон никакого внимания, продолжал свою речь:
— В верхней части Астафяна, в пяти-шести местах, открыты трубы. Чего ж тут удивительного, если на Кантаре, на Казарменной улице и перед гаражами выходит из труб всякая нечисть — и овечий помет, и тряпки, и волосы...
— Да, трое шоферов заболели холерой! — не выдержав, крикнул с места Гукас.
Депутаты взглянули вверх. Колокольчик караван-баши снова загремел. Везирян, постукивая пальцами правой руки о левую ладонь, закричал:
— Прославленную ереванскую воду вы сделали источником заразы...
Гукас потянул Арменака за руку... Выйдя на улицу, они перешли Зангинский мост и пошли по берегу реки. Арменак покорно следовал за товарищем, пока не остановились под пустынным каменным холмом. Зангу, узкая здесь, катится, тихонечко звеня, словно стыдясь своего бессилия. А на противоположном берегу раскинулся огненный ковер садов и виноградников. Невидимая рука щедро рассыпала вокруг шафран. Лиственные деревья накинули на себя яркие плащи, словно явились на праздник.
Вдруг Гукас заметил, как на противоположном берегу отделились от пещеры, темнеющей под скалой, две тени. Кто это? Гукас протер глаза. Девушки... Одна из них прошла вперед, высокая, длинноногая, выцветшее платье едва покрывает колени. Арменак хотел что-то сказать, но не смог: губы задрожали, он опустил голову...
Горит на солнце пестрый ковер садов, переливаясь ярчайшими красками, а девушка прижалась к прибрежному камню-валуну, силясь забрать у него тепло, подаренное солнцем. Молоденький тополек, растущий на берегу, дрожит от осеннего ветра, жалостливо и беззащитно.
— Подлецы! — процедил Гукас сквозь зубы и поднялся.
Кому он бросил это проклятие? Новосозданному армянскому правительству, призванному управлять этой страной, или «великим державам», повергшим земной шар в бедствия, или силе рока, превратившей этих девушек в пещерных обитательниц?