1

В тот мартовский день, когда Гукасу кое-как удалось протиснуться в поезд, отправлявшийся в Армению, в тифлисских газетах была опубликована нота Совета Народных Комиссаров правительству кайзера Вильгельма, подписанная народным комиссаром иностранных дел России Чичериным и его заместителем Караханом. Оттоманское войско движется по направлению к Батуму и Карсу, разоряя страну и уничтожая мирное население, — била тревогу нота. Правительство Советской России требовало от Германии немедленно воздействовать на свою союзницу Турцию — прекратить уничтожение мирного населения в Ардагане.

Гукас, зажатый в угол вагона второго класса, испытывал мучительные страдания. В воображении его сменялись картины одна ужаснее другой. Ведь то, что произошло в Ардагане, могло случиться и в других местах.

В этот день в Тифлисе была совершена еще одна подлость. Сейм — кавказский парламент — объявил Закавказье «независимым» от России. Турция поспешила официально признать эту независимость. Гукас отлично понимал, чем это чревато. Это означало, что германо-турецким захватчикам предоставляется Закавказье как арена для борьбы с Советской Россией — с одной стороны, и с другой — ставится под удар армянский народ, оставшийся в одиночестве.

«В одиночестве ли?» — спрашивал себя Гукас. И сам же отвечал: «Нет». В своем дорожном мешке он вез воззвание Кавказского комитета большевиков. Более того, вместе с ним в этом вагоне ехали красноармейцы. Их было бы больше, ежели бы грузинское меньшевистское правительство не отправило назад судно, прибывшее в Батум из Новороссийска, на борту которого находились армянские бойцы. Да и в самом Тифлисе с каждым днем росло число добровольцев. Молодые парни, даже шестнадцатилетние юнцы, брались за оружие.

Гукас огляделся. Возле него сидели задумчивые мужчины, обросшие, небритые. В темноте они казались зловещими...

Проехали потонувшие во мраке станции Лорийского уезда, переполненные беженцами. Все явственнее ощущался сбросивший узду бешеный зверь, — в ужасе убегали от него люди. То, что видел Гукас в 1915 году в Ереване, меркло по сравнению с тем, что происходило сейчас. Тогда оборванные, измученные беженцы прибывали к людям, живущим у себя дома. А сейчас снималось с насиженных мост коренное население юго-западного Кавказа. Многие подались в Грузию. Часть осталась в сельских районах Лори. Некоторые ринулись в Араратскую долину, надеясь найти покровителей и родных. Необузданным, беспорядочным потоком хлынуло население Карсской губернии.

У Александропольского вокзала иголке негде упасть. С крыши товарного вагона, где кое-как, на корточках, примостился Гукас, перрон кажется огненной геенной. Мужчины и женщины снуют, суетятся, отталкивая друг друга, бросают жалкие остатки домашнего скарба, даже торбы с провиантом, лишь бы захватить кусочек пространства, остаться в вагоне. Многие повисли на дверях. Вопли женщин, стоны раненых, крики детей и ругань мужчин... Светопреставление. Паровоз пытается пробраться через толпу, но — бесполезно: люди потеряли всякий страх, не боятся даже, что он их раздавит. И все-таки под вечер паровозу удалось прорваться сквозь живое море в охваченную мраком Ширакскую долину. Это было чудом! А вторым чудом оказалось появление Гукаса в родном доме.

— Какие новости, отец, какие разговоры на телеграфе?

— Сдали Карсскую крепость, сынок...

Гукас с отчаянием посмотрел на отца. Потом развязал мешок, извлек оттуда пачку листовок, отпечатанных на русском и армянском языках. Задумавшись, держал их в руках.

— Что это, сынок?

— Воззвание к народу, чтобы взять в руки оружие и отбросить османцев.

Часа через два Гукас и Нуник стояли под большой развесистой акацией на бульваре. Нуник смотрела на Гукаса, прикреплявшего на деревьях воззвания, с такой гордостью, словно он был ангелом-спасителем, спустившимся с неба. Возмужал Гукас за какие-то несколько месяцев. И взгляд у него изменится, и походка стала уверенной, подчеркивающей сильный, твердый характер.

Гукас посмотрел на Нуник, перевел взгляд на воззвание и, вдруг подпрыгнув, сорвал веточку и отдал ее Нуник. Затем они пошли вдоль бульвара, затерявшись в бурлящей толпе...

В полдень Гукас направился в верхнюю часть Царской улицы. Еще от ворот он заметил Арменака, тот сидел в саду с книгой на коленях. Гукас молча разглядывал своего товарища: с добродушной улыбкой он спокойно перелистывал книгу.

— Что там такого интересного? — крикнул Гукас, проходя в сад.

— Гукас! Приехал наконец!.. — вскрикнул Арменак. — Товарищ Патрикян рекомендовал, — показал он книгу. — Сегодня злободневно, — добавит он с горькой усмешкой.

— Клаузевиц, «О войне», — прочел Гукас. — Тебе не трудно? — спросил он серьезно. Книга была на русском языке, а Арменак всего три года как приехал в Ереван из Западной, «турецкой», Армении, ни единого слова не знал по-русски. И тут же, позабыв о книге Клаузевица, спросил: — Что вы тут делаете? Знаете, что Карс пал?

— Я только вчера приехал из Эчмиадзина, ничего еще не слыхал, — ответил Арменак, — занимался там в Матенадаране.

— А товарищ Патрикян здесь?

— Здесь.

Патрикян жил в верхнем этаже этого дома. Гукас поспешил туда. Едва успев поздороваться, показал воззвание Кавказского комитета. Пока Патрикян читал воззвание, Гукас рассказывал Арменаку обо всем, что произошло в Тифлисе.

— Да, этого требует момент: народного ополчения... — согласился Патрикян. — Нет ли здесь и руки нашего Михи? — спросил он улыбаясь. — Узнаю его стиль, тут десять заповедей Моисея. Фантазер... Мы прямо влюбились в него в Швейцарии... — продолжал Патрикян, словно разговаривая сам с собой. Наконец он оглянулся. — Вы не знаете, кто из наших товарищей сейчас здесь? — обратился он к юношам, хотя Гукас отсутствовал около трех месяцев, да и Арменак недавно вернулся из Эчмиадзина.

Патрикян попросил собрать всех старых товарищей и прикинуть, что делать дальше...

С головокружительной быстротой чередуются события, одно за другим. Тревожные вести, сея вокруг панику и отчаяние, в то же время порождают во многих волю к сопротивлению, хотя и нет центра, вокруг которого могли бы сгруппироваться разрозненные силы. Лишь небольшая группа офицеров-армян, участников мировой войны, обосновала «оперативный штаб» в казармах по Казарменной улице, по мере своих возможностей они обучают вновь созданные отряды и посылают их на врага.

Несколько полков русской армии, отступивших из Западной Армении после падения Александрополя, разбивают лагерь на Сардарабадском плато, откуда неприятель может двинуться на Эчмиадзин и Ереван.

Ереван похож сейчас на перевалочный пункт. Зажиточные горожане, прихватив с собою запасы продовольствия, кто на фаэтоне, кто на фургоне, запряженном волами, бегут в сельские местности, надеясь отыскать там мирный уголок. А с другой стороны, с севера, с берегов Севана, и с юга, из селений Араратской долины, каждый день прибывают в Ереван конные и пешие, молодые и старые. Идут группами и в одиночку, идут простые землепашцы в убогой деревенской одежде, в поношенной солдатской форме. Идут с мрачной решимостью на лицах, многие вооружены. Оружие самое разнообразное — винтовки «мосин» и «мартин», прихваченные с войны, берданки, даже патриархальные винтовки, заряжающиеся кремнем, и кривые сабли с почерневшими рукоятками времен Шах-Аббаса. Сейчас пригодится и пастушеская дубинка с железным набалдашником...

С каждым часом ширится народное движение, волнующее Гукаса до глубины души. Как он мог в такое время, когда страшная угроза нависла над его родиной, взять и покинуть ее? Сейчас он даже не может и думать об этом. Целые дни он проводит на учениях, собирает людей в свой отряд.

...В тот день, когда Гукас уезжал на фронт, всюду дымили тониры, и аромат свежеиспеченного хлеба, смешавшись с горьким запахом дыма, окутал город. Весь Ереван выпекал хлеб для бойцов армянского народного ополчения. Люди отдают последнее, достают пшеницу чуть ли не из-под земли и выпекают лаваш. Даже в доме Гукаса сестричка Сирвард поставила квашню. Еще на рассвете она разожгла тонир, не видавший огня после смерти матушки Тамар.

Перед отправкой Гукас пошел проститься со Срапионом Патрикяном и Арменаком. Но, повернув на Царскую улицу, увидел их, идущих навстречу. Вид у вальяжного философа был ошеломляющий: тяжелый «мосин» перекинут через плечо, из-под телогрейки выглядывает обойма с патронами, сбоку висит мешок сухарей.

— Вы тоже?.. — воскликнул Гукас, подойдя. Это было так странно: Патрикян, несущий ружье...

— Война не на жизнь, а на смерть, — ответил Патрикян, — решается судьба народа: быть или не быть...

В эту минуту к Патрикяну подскочил кругленький человечек, учитель математики — артиллерийский офицер, и, взяв его под руку, увел с собою. А Арменак, сняв с плеча бинокль в желтом кожаном футляре, протянул Гукасу.

— В горах сгодится... Мне его дал на память французский механик из Каира, он частенько заходил в цирюльню отца, — объяснил он.

Товарищи крепко обнялись и разошлись торопливо. Арменак побежал за соседом. Гукас направился к казармам.

Возле Чиновничьего клуба бурлила толпа. На балконе стоял седобородый священник. Сквозь невероятный гул до слуха Гукаса доносится его прорывающийся голос:

— Сыны армянские, храбрецы рыцари, вперед, к новому Аварайру...[31]

Гукас пробирался сквозь толпу. С балкона донесся чей-то слезный, умоляющий голос:

— Зеленые нивы божественной пшеницы, окропленные обильным потом несчастных, гибнут под ногами диких орд...

Гукас протискивался вперед.

— И народ этот погибнет, — зловеще каркает тот же голос, — исчезнет с лица земли, если не свершится чудо...

— Видишь, как гундосит? — идя навстречу Гукасу, крикнул Джанибек. Он не выносил ораторов.

— Едем со мной на Алагяз! — позвал его Гукас.

— На Алагяз? — удивился Джанибек. — А чего я там забыл?

— Турок идет с той стороны, — не обращая внимания на его насмешливый тон, сказал Гукас, — у нас ружье — возьми, и идем.

— Нет, братец-джан, вот моя пушка, вот моя винтовка, — он протянул находившиеся у него в руках садовые ножницы.

— Как тебе только не стыдно! — разгорячился Гукас. Посдержал себя и стал убеждать Джанибека: — Ведь если турок доберется сюда, от вашего сада ни веточки не останется...

— Возвращайся со славой, братец, я тут пасу ягненочка, его в жертву тебе принесу... О кавурме[32] забудем в эту зиму...

...С тротуаров вслед им раздаются щемящие душу выкрики:

— Да наградит вас господь силой...

— Не запятнайте чести армянского народа!

Колокола семи церквей тревожно звонят, напоминая, что народ уповает на своих сыновей, что они его последняя опора, и только их мужество и храбрость отведут смертоносный меч, нависший над головой.

Оставив Кантар позади, они спускаются к речке через сады, разбитые у дороги. Яблони протягивают свои бело-розовые руки, желая доброго пути ополченцам. Отряд проходит мимо шустовского коньячного завода. Знакомый голос привлек внимание Гукаса. На тротуаре стоит всеми уважаемый педагог Тиран Рушанян, выкрикивая певуче:

— Вперед, мои сыны, вперед!..

Гукас взглянул на Нуник, шагавшую рядом. Такая она сейчас взрослая... Гукас взял руку Нуник. Какие серьезные сейчас у нее глаза, как доверчиво смотрят на Гукаса, который идет защищать эту весну от черных сил смерти.

Звонят колокола, торжественно, печально, тревожно...

2

Уже пятеро суток, как отряд Гукаса расположился на позиции, на южном склоне Арагаца, и держит под наблюдением тропинку, ведущую к горной дороге в Ереван. Тихо вокруг. Только костры, горящие внизу, говорят о присутствии врага. Первая схватка отряда в неожиданном ночном бою прошла удачно — противник был вытеснен из курдской деревушки и отброшен вниз. Захватчики ворвались накануне в село, гнездившееся в скалах, приведя в ужас безоружных скотоводов, поголовно истребили мужчин... В ушах Гукаса все еще звучат надрывающие душу стоны курдских женщин.

Когда его отряд вышел из Еревана, на Эчмиадзинском шоссе, где дорога сворачивает вправо, к склонам Арагаца, «оперативный штаб» отобрал у Гукаса людей и отправил их в сторону Сардарабада. В отряде Гукаса осталось всего пять человек: двое гимназистов, солдат, воевавший на Западном фронте, прозванный «австрияком», да еще родственник Гукаса дед Маркар, доставлявший на своей повозке провиант отряду. Но на пути, проходя через окрестные села, Гукас собрал еще двадцать два человека. Один из них, дядюшка Мосо, — здоровенный жилистый мужчина, хотя ему и перевалило за шестьдесят, — человек бывалый. Облокотившись о скалу возле ручья, потягивая трубку, он рассказывает о давно минувших боях:

— Кидаемся от одной горы к другой, от одной опасности к другой... Погибших бойцов заменили мы. «Мужайтесь», — сказал нам полководец Андраник...

Гукас слушает рассказ старого воина и в то же время всматривается в темнеющую равнину. Внизу, на дороге, разожгли костры. Да, неприятель замышляет что-то. Но пока еще тихо. Белеет вершина горы. Запах снега смешался с ароматом только что распустившейся зелени. Ртутной тесьмою блестит ручеек.

— Шаво! — позвали бойцы.

Перепрыгивая через камни, подбегает смуглый парнишка лет десяти-двенадцати.

— Мацони принес! — радостно сообщает он и круглой деревянной ложкой разливает мацони по глиняным мискам.

Скрестив на груди руки, парнишка наблюдает за бойцами, жадно припавшими к холодному мацони. На лице его счастливая улыбка: ведь эти бойцы, явившиеся с равнин, отбили их село от аскеров, спасли скот. Гукас вытащил из сумки бинокль, протянул ему.

— Ну, Шаво, видишь железную дорогу? — спросил он немного погодя.

— Вижу, вижу! — задорно крикнул паренек. Поднялся, отдал Гукасу бинокль. Ловко пробираясь через камни и кусты с огромным кувшином на плече, он направился к следующей позиции. Бойцы смотрят ему вслед, поглощенные своими мыслями. Нет покоя горцам... Кто-то толкает Гукаса в бок. До его слуха долетает голос дядюшки Мосо:

— Вставай, враг тронулся.

Гукас протер глаза, охватил быстрым взглядом горизонт. Горные цепи окутаны розоватой голубизной, вот-вот покажется солнце. Журчит ручеек, вокруг него древний, как земля, мох, покрытый инеем. В расселинах скал тревожно снуют перепелочки.

Гукас взял бинокль: двенадцать всадников спокойно ехали вперед, вслед за ними двигались пехотинцы.

— Они нас заметили, — сказал «австрияк», тоже посмотрев в бинокль.

Гукас, послушавшись совета «австрияка», сделал корректировку и, припав к пулемету, ждал нужного момента. Аскеры остановились. Поглядывая вверх, загалдели. «Австрияк» догадался, чего они хотят, и крикнул им в ответ:

— Скорее свои уши увидите, а этого не доищетесь! — И бросил вдогонку сочную ругань.

Тут же грянул выстрел. Всадники и пехотинцы ринулись вперед. Началось! Гукас выпустил пулеметную очередь. Гнедая лошадь, сбросив с себя седока, рухнула.

В наступившей тишине раздался медный звон. Это дядюшка Мосо перезаряжал ружье. Он вытянулся во весь рост, слился со скалой, словно скала придала ему силы.

Стереть нечисть!

Гром выстрелов сотряс воздух.

Мышиного цвета фигуры, окутанные клубами дыма, отползают в сторону. Там, внизу, трава уже вся вытоптана.

— Почему, почему топчут?!

Обжигающая ненависть к захватчикам душит Гукаса. Он выбирает мишень. Бандиты совсем близко. Камни сыплются на головы врагов. А они все ползут и ползут, прячась в расселинах.

Гукас сердито протирает глаза. Густая пелена висит в воздухе, не дает разглядеть, что происходит. До слуха доходят выкрики дядюшки Мосо:

— Это за Ваника... Это за Марто... Это за Гево...

Ужасный грохот смешался с перестрелкой: загрохотала пушка. Вдали, точно грозовые раскаты, раздались разрывы снарядов.

Фигуры мышиного цвета рассеялись. Но слева, по отвесным кручам двигался целый эскадрон всадников. Гукас опять укрепил пулемет и стал поливать огнем. Разрыв снаряда, обдав Гукаса горячей волной, прижал к земле, на голову посыпались комья земли. Бередящая боль схватила за горло, просочилась в сердце...

Вдали, за буграми, лошадиные морды. Проходят?.. Гукас с опаской взглянул вверх. С отвесной кручи оторвалось дымовое облако и стало таять в синеве.

— Наши! — Гукас увидел возбужденное лицо своего соседа-гимназиста.

Дядя Мосо машет ружьем, посылая привет пушкарям, и вдруг с юношеской прытью срывается с места и бежит вниз по склону... Оставив пулемет и схватив ружье, Гукас кидается за ним.

Разрытая снарядами глубокая воронка наполнилась мутной водой, вокруг — вывороченные с корнями кусты. Земля и камни, зелень и одежда пропахли едким пороховым дымом, и нет от него избавления. Чуть дальше, под скалой, вырыта братская могила четырем погибшим бойцам.

В отряде нет человека, который бы не пострадал. Гукас наотрез отказался идти в Аштарак перевязать рану. Повязка на левой кисти почернела.

В окутанном мглою море, мерцая жиденькими огоньками, качается далекий Александрополь.

Послышался глухой скрип и быстрый разговор:

— Дядюшка Маркар, принес патроны?

Гукас побежал туда. Возле подводы дядюшки Маркара он увидел барышню в сером платье и в косынке. Лицо ее было знакомо.

— Вы меня, конечно, не помните...

— Прекрасно помню, могу даже сказать, где и когда я видел вас впервые, — воодушевился Гукас. — Помните, на маевке, вы были вместе с Арменаком. Вы что-нибудь знаете о нем?

— Наверное, он участвует в сардарабадских боях. Вы слышали, здорово там побили турок...

— Откуда?.. Здесь же нет беспроволочного телеграфа... В самом деле, дали им жару?

— Да, да! — воскликнула барышня, радостно оглядывая бойцов. — Ты ранен? — заметив повязку, обратилась она к Гукасу и, не дожидаясь ответа, сказала: — Есть еще раненые?

Гукас только сейчас увидел девушку, стоявшую у подводы с сумкой с красным крестом, перекинутой через плечо. Вместе с «австрияком» он проводил сестер к ближайшей землянке, где находились тяжелораненые.

Сестры милосердия дочь эчмиадзинца Седрака вместе со своей робкой помощницей — промыли раны бойцам, перевязали, как их учили на двухнедельных курсах медсестер. Потом принялись раздавать подарки ереванских девушек: мыло, махорку, папиросы, белье, конверты и бумагу, сухари и сушеные фрукты.

Ужинали все вместе, под открытым небом. Выпили доброго вина, привезенного дядюшкой Маркаром от аштаракских крестьян. Узнали вести о сардарабадском сражении, о народном ополчении в Памбакском ущелье, разгромившем части регулярной турецкой армии... А они исполняли свой долг здесь — скудными силами приостановили вторжение турецких частей в тыл сопротивляющемуся Еревану. Ереван сейчас последний оплот армян, их духовная крепость. Падение его равносильно гибели армянской нации.

Усевшись полукругом, бойцы раскуривают табак, присланный в подарок. Настроение у всех приподнятое: появление на вершине горы этих девушек — словно дар неба. Вечер тих и прохладен. Усадив девушек на мягкую траву, бойцы накинули им на плечи шинели.

И у Гукаса есть свои особые причины быть сегодня веселым. Спокойно, умиротворенно на душе у Гукаса. Дед Маркар вручил ему два письма. Одно от мастера Ованеса, полное благоговений. А второе, коротенькое, от сестрички Верго. В письме она жаловалась своему брату-воину, что Нуник уехала собирать гильзы в Сардарабад и не взяла ее с собой, сказав, что она «еще мала»...

Барышня Марго стала декламировать:

Гукас с молчаливым восторгом внимает ей. Сколько силы в ее голосе! Словно в молитве, склонилась она на колени, слившись с родимой землей, претерпевшей у подножия этой священной горы тяжкие испытания и беды.

Гукас смотрел на своих товарищей. В молочном свете луны то и дело вспыхивают огоньки трубок, летят искры. С волнением слушают бойцы сестру милосердия, она говорит то самое заветное, что таится у них на душе.

Обнявшись, спят барышни на соломе. Дремлют солдаты. Гукас лежит с открытыми глазами. Утесы причудливой формы мрачно взирают на равнину, словно суровые стражи, не ведающие сна. Когда он был учеником, истории Гайка и Бела, Вардана и Гайл Ваана[33] звучали для него лишь как прекрасные эпические сказания. А сейчас отважные защитники отчизны Гайк и Вардан, обретя кровь и плоть, появились из глубины веков в шлемах и кольчугах и слились с ними. Да, он и его товарищи достойные наследники славных предков.

Идущая со снежных вершин прохлада ласкает лицо Гукаса, нашептывая ему на ухо сказку-дрему. Да, это и есть родина — четырехглавая гора, зеленый склон, обвитый ручейком, равнина, затерявшаяся во мгле, дядюшка Мосо с широкой грудью и мужественным лицом, потомок прародителя Гайка, барышни, покинувшие свой дом, дабы в этих горах перевязывать раны бойцам... Это и есть родина.

С незнакомым доселе благоговением припал он к земле и коснулся ее горячими губами.

3

Ячмень уже сжали на полях, созрела пшеница. Кончились в садах черешня и абрикосы, огненные грозди винограда тяжело повисли на лозах. А у подножия Арагаца весна, прохладная, улыбающаяся цветами весна!

Гукас уже три месяца здесь. В конце мая было заключено перемирие, османские войска не вторгаются на новые земли, но бесчинства и разбои дело еще обычное. У подножия Арагаца не прекращаются дикие набеги. Не проходит недели, чтобы отряд Гукаса не ввязался в бой. В одну из таких схваток пуля прошла сквозь сердце дядюшки Мосо, и теперь старый солдат, повидавший на своем веку столько невзгод, лежит на склоне холма...

Гукас сам был ранен дважды и получил приказ вернуться домой. Многие уже ушли. Наступил такой день и для Гукаса. Сидя у могильного холма дядюшки Мосо, Гукас в последний раз оглядывается на дорогу, из-за которой было пролито столько крови. Его внимание привлекают двое всадников, едущих по склону ущелья. Один из них Павлик, «старый приятель». Павлик спешился, и Гукас, преодолев неприязнь, пошел навстречу, легонько пожал ему руку. Павлик сейчас тоже боец, и все, что было между ними до сих пор, надо предать забвению.

— Каким ветром тебя сюда занесло? — спросил Гукас.

— Мы теперь ведь солдаты, — ответил Павлик, хотя на нем была офицерская форма без погон. — Куда прикажут, туда и двигаемся.

— Ты участвовал в боях?

— Участвовал и побеждал... В Сардарабаде такого страха нагнали на турок, — покуда будут жить, не забудут.

— О какой победе мелешь? Османец сидит себе в Карсе и Александрополе, — с досадой сказал Гукас.

Павлик, пропустив мимо ушей слова Гукаса, обратился к бойцам, собравшимся вокруг:

— Кто из вас мастер, освежуйте тушу. Рога и шкуру охотнику, а шашлык — тому, кто будет есть, — и указал на подвешенную к крупу лошади косулю.

Павлик выглядел совсем иначе. Он отпустил усики, что придало его женственному лицу мужественное выражение. На нем хорошо сидит форма цвета хаки. Коричневые сапоги, свисающий с блестящего кожаного ремня наган. Правда, вместо боевой винтовки на плече охотничья двустволка.

— Какие новости в Ереване? — обратился к нему пожилой боец.

— Какие могут быть новости? Что было, то и есть. Один говорят: «Земля — это курдюк, а рука — нож», а другие: «Хоть земля и курдюк, а на нашу долю — рога и копыта...»

...Гукас недоуменно глядел на Павлика: сын торговца солью Маркоса представляется здесь другом обездоленных. Павлик повернулся к Гукасу:

— Знал бы ты, от кого я привез тебе привет! Пока семь раз не спляшешь «яйли»[34], не скажу... — И, взяв Гукаса под руку, отвел его в сторону. — Нуник передала привет... спрашивает, почему не пишешь...

— Я ей послал письмо, разве она не получила?

Павлик, улыбаясь, покачал головой. Гукас еще раз внимательно посмотрел на него: что и говорить, видный юноша Павлик.

— Ты напиши, я уж вручу ей лично, — улыбнулся снова Павлик и наклонился над ручьем. Почему-то в душу Гукаса вкралась неприязнь, он отошел. Перепелочка прошмыгнула между ног. Гукас скользнул взглядом по быстро бегущей птице, затерявшейся вскоре в густой траве.

Призывное ржание заставило Гукаса обернуться. Он вскочил на коня. Вскоре оказался в любимой лощине. На полном скаку вытащил из футляра бинокль, направил его на отвесный утес огромной скалы. С высокого утеса с рокотом низвергался мощный водопад и, разбиваясь на мириады капель, падал в бездну. Благоухание цветов, смешавшись с прохладой воды, одурманивало... О, если бы тут была Нуник!.. Он бы бросил к ее ногам лучшие цветы на земле — вон те пунцовые гвоздики, мерно покачивающиеся от легкого дуновения ветра, и вон ту лилию, которая, согнув свой тонкий стан, грациозно касается лепестками-губами воды, и еще те алые маки, пламенеющие на утесе. И еще он сказал бы ей лучшие в мире слова... и понес бы в брызгах водяной пыли по узенькой тропинке к той темной пещере... Пошла бы она с ним туда, не испугалась?.. Пошла, решил он про себя... куда угодно пошла бы за ним...

— Ну... ник! — закричал Гукас.

— Ну... ник! — отозвались пещеры, и девичье имя, обретая крылья, понеслось над горами и ущельями.

Едва сдерживая радость, Гукас пришпорил коня и погнал его в высокую, в человеческий рост, траву. Обогнув хребет зеленого холма, он приближался к своим товарищам. До его слуха донеслось веселое гоготание. «Зажаривают шашлык», — непонятно почему подосадовал Гукас. Не успел он спешиться, к нему подошел Павлик.

— Поторопись, а то пропустим шашлычок! — крикнул Павлик.

Почувствовав запах водки, Гукас отшатнулся. Ненависть, накопленная еще со школьной скамьи, заклокотала в нем.

— Уходи отсюда! — гневно выкрикнул Гукас и пошел прочь, чтобы не ударить его.

— Бигейрат![35] — бросил ему вдогонку Павлик бранное персидское слово; глаза его не скрывали затаенной дотоле вражды.

Привязав лошадь, Гукас пешком направился к равнине. Он злился на Павлика, отравившего ему последние часы общения с друзьями, вместе с которыми он прошел через столько опасностей.