Нудно моросил мелкий дождь. Густой туман поглотил дома, улицы. Трудно определить — то ли вечер, то ли утро... Изредка мелькали прохожие. По мокрой от дождя мостовой шагал паренек в поношенной одежде. Пиджак набух, потемнел. Кепка промокла насквозь. Но парень, не обращая внимания на дождь, останавливался перед подъездом, внимательно разглядывал заржавевшие железные таблички на дверях. Дойдя до бронзовых резных ворот, он вчитался в тисненные золотом буквы и улыбнулся: «Императорская Академiя Наукъ. Тифлисская обсерваторiя».
Он дернул щеколду. Дверь скрипнула и поддалась. В глубине двора, густо обсаженном деревьями, показалось двухэтажное кирпичное здание с башнеобразной пристройкой, на верхушке которой медленно кружился на сером фоне неба анемометр.
Он прошел внутрь.
— Вы по какому делу? — спросила его девушка.
— Мне нужно поговорить с вашим управляющим.
— Пройдите вот в эту комнату, Рудольф Фомич сейчас там.
За большим письменным столом восседал красивый седой мужчина. Густые усы и окладистая белая борода делали его похожим на патриарха.
— Садитесь, молодой человек, — пригласил мужчина, внимательно разглядывая юношу. — Чем могу служить?
— Я приехал работать... и учиться у вас.
— Работать и учиться?.. А что вы умеете делать?
— Ничего особенного, но я готов делать любую работу, только бы изучать астрономию.
— Это весьма похвально, — постукивая по столу длинными пальцами, мягко произнес Рудольф Фомич. И, откинувшись на спинку кресла, добавил: — А вы знаете, молодой человек, что наша обсерватория физическая, а не астрономическая? Вы понимаете разницу между ними?
— Понимаю.
— Разница, молодой человек, заключается в том, — Рудольф Фомич не счел излишним растолковать ему, — что астрономическая обсерватория изучает звезды, явления, происходящие в космосе, а физическая обсерватория занимается изучением явлений, имеющих место на поверхности земного шара, на нашей планете и в ее сферах...
— Понятно.
— А вас интересует астрономия, явления космического порядка, не так ли?
— Верно.
— Теперь, как сами видите, вы явились не по адресу.
— Да, — согласился посетитель. Он понимал, что ему надо встать и бежать отсюда без оглядки — туда, на мокрую мостовую, затеряться в густой пелене тумана.
— Кстати, я забыл спросить, как вас зовут и откуда вы приехали...
— Из Еревана, а зовут Гукас Гукасян.
— Постоите... постойте... Гукас Гукасян из Еревана... — задумался Рудольф Фомич. — А вы нам раньше ничего не присылали?..
— Посылал...
Рудольф Фомич наклонился над выдвинутым ящиком стола и вытащил оттуда папку.
— Гукас Гукасян из Еревана... — заговорил он вновь, — вспомнил, на тетрадной страничке... — Глаза у него заблестели. — Сейчас посмотрим, не изменяет ли мне память... Ереван, Вторая Безымянная, 18, — обрадовался он, разыскав нужную бумагу. И стал внимательно читать исписанную мелким почерком страницу. — Стало быть, ты уже опытный астроном. Молодец, ты даже учел ощущения слепого! Это ценно. Жаль, что пишешь с ошибками...
Гукас был рад: его юношеские увлечения не прошли мимо внимания этого почтенного человека. Обидно только, он корил его за орфографические ошибки.
— Если захочешь остаться у нас, дел найдется много, — задумчиво произнес Рудольф Фомич, — но предупреждаю: работа может показаться тебе неинтересной. Да и оплата не ахти какая. Однако, коль скоро ты задумал стать астрономом...
Когда Гукас поступил в Тифлисскую обсерваторию, был январь 1918 года. В ту пору ему исполнилось девятнадцать лет.
Ровно месяц Гукас в Тифлисе. Он уже привык к своей работе — через день дежурит в обсерватории, проверяет анемограф, барограф и термограф, записывает их показания. Допоздна засиживается на работе, а затем спешит в свое скромное жилье на Кирочной улице.
Есть у Гукаса еще одно занятие, о котором и ведать не ведает Рудольф Фомич.
Он связался с местными товарищами и уже несколько раз дежурил в редакциях большевистских газет, расположенных на улице Ганновской. Записался и в хор юных интернационалистов при союзе «Спартак». Гукас еле сводит концы с концами, но доволен своей жизнью в Тифлисе...
Однажды утром он пошел в баню на крутом берегу Куры, помылся всласть; вернувшись домой, съел скромный завтрак, состоящий из хлеба, смешанного с отрубями, сыра чортана и стакана чая с маленьким кусочком сахара. Покончив с едой, он поспешил в обсерваторию. Во дворе его остановил парень-грузин, мастак по французской борьбе.
— Здравствуй, а не померяться ли нам силой? — И протянул Гукасу горячие пончики: — Два мне, два тебе — это чтоб не говорил, что был голоден и потому проиграл.
— Можешь все четыре съесть, только выиграй, — улыбаясь ответил ему Гукас.
Борис насильно вложил в руку своего противника два пончика, завернутые в промасленную бумагу.
— Ну и вкуснотища, где ты только их берешь? — поинтересовался Гукас.
— Смотри не проговорись, — подмигнул Борис, — прямо под нашим домом, со стороны улицы, закусочная. Не бывал? Ай-ай-ай, чтоб дом твой никогда не рухнул... Входишь в закусочную, и тебя сразу встречает девушка с родинкой на щеке. Не девушка — самшит... Скажешь ей: «Циала, дай мне пончиков Бориса»... Приглянешься — даст. А в бильярд умеешь играть? — неожиданно спросил Борис.
Гукас признался, что не довелось. Это была игра богачей, и в Ереване в нее играли лишь в гостиницах да в офицерском клубе.
— Да что ты? — И Борис, встав в позу заядлого бильярдиста, отвел назад правую руку и быстро двинул ее вперед, воскликнув при этом: — В левый угол, четырнадцатым шрахк!
Обступившие их мальчишки весело рассмеялись.
— Беру на себя: обучу тебя этой игре.
И вот Гукас уже в обсерватории — сидит два часа в комнате синоптиков и читает. Ему по душе это занятие, как и утренняя борьба. Он берет карандаш и записывает: «Как приятно, что желание изучить законы управления природой ныне ощущается у многих».
На пороге показывается Рудольф Фомич. Гукас удивленно взглянул на учителя — он был чем-то расстроен.
— Бог мой, что происходит!.. Бандиты хотят стать царями. Гегечкори[29] гнуснее наместника. Газеты позакрывали. Издан приказ об аресте Шаумяна.
— Не может быть! — вырвалось у Гукаса.
— Все может быть, молодой человек, и все бывает, к сожалению, — с горечью проговорил старик. — В Александровском саду будет митинг протеста. Митинг... А что он даст?
Рудольф Фомич вышел так же неожиданно, как и появился. Гукас некоторое время сидел неподвижно. Потом отложил «Сферическую астрономию» Мюллера, которой так был захвачен, и поднялся. Он сел в трамвай, но билет, который стоил десять копеек, с сегодняшнего дня стал стоить сорок. Пришлось сойти и продолжать путь пешком.
Солнце уже догорало, когда он, миновав Воронцовский мост, добежал до Александровского сада. Люди запрудили дорогу. Гукас вместе с другими свернул за ограду и подошел вплотную к бассейну. Здесь развевались красные флаги, кто-то выступал с пламенной речью. При упоминании имени Шаумяна толпа дрогнула, забурлила, подалась вперед. Гукас тоже протиснулся вперед и прыгнул на каменный парапет.
Народу с каждой минутой прибывало. Из верхней части города, со стороны Головинского проспекта, с красным знаменем прошел в сад вооруженный отряд. Оратор — здоровенный детина, грузин, — прервал речь. Неожиданно в верхней части сада затрещали пулеметы.
— Долой провокаторов, долой предателя Жордания! — раздалось с трибуны.
На глазах у Гукаса рухнула в центре бассейна мраморная статуя женщины с младенцем на руках. Откуда ни возьмись на большом столе, служившем трибуной, показался Борис, сосед Гукаса. Схватив за руку оратора, он пытался стащить его с трибуны.
— Борис! — крикнул Гукас, но голос его потонул в грохоте оружейных выстрелов и криках толпы.
Прямо у его ног раскололась большая глиняная ваза и из нее высыпалась земля. Гукас отпрянул назад. Какой-то мужчина в черкеске, окутанный дымом, целился в трибуну. Гукас схватил осколок глиняной вазы и со всего размаху швырнул ему в голову. Все это длилось, вероятно, какие-то минуты. Теперь Гукаса вместе с толпой вынесло к выходу, за ограду. Показались мутные волны Куры. А еще через несколько минут он очутился на узенькой улочке. Здесь было тихо...
Гукас перевел дыхание. Куда податься? Поразмыслив мгновение, он двинулся к Головинскому проспекту, а оттуда на Ганновскую. Редакция большевистских газет была занята. У парадного входа стояли вооруженные люди. Минут через пятнадцать Гукас очутился у дома № 51 по Черкезовской улице, куда однажды его посылали с пакетом для Шаумяна. Какие-то подозрительные люди с явно разочарованными лицами вышли из дверей: обыск оказался безуспешным. Гукас знал еще один дом, где в квартире зубного врача останавливался Шаумян. С предосторожностями он вышел на Вельяминовскую улицу. Но и здесь то же самое: в воротах дома № 4 стояла вооруженная стража. Пот прошиб Гукаса. Нет сомнения, ищут Шаумяна.
Звон медных колоколов с устремленного ввысь шпиля протестантского собора стлался над городом. Гукаса не покидала тревога. Добравшись до своего дома, он свернул к соседней закусочной. Она была пуста. Лишь какая-то девушка взбиралась наверх по металлической винтовой лестнице. Увидев вошедшего, она обернулась. Это действительно была очень красивая девушка, точь-в-точь такая, как описывал Борис.
— Циала, у тебя есть пончики, что любит Борис? — обратился Гукас мягко.
Девушка совсем не удивилась, что ее назвали по имени, — видимо, многим оно было известно.
— Что?.. — переспросила она и нагнулась над перилами, обнажив белоснежную грудь, которую тотчас прикрыла рукой.
— Бориных пончиков, — тихо повторил Гукас.
Девушка повела плечами, но все же спустилась вниз, прошла за стойку и, приподняв крышку эмалированной кастрюли, достала два пончика.
— На твое счастье — последние. Но холодные, ничего?
— Ничего, ничего! — обрадовался Гукас, не отрывая глаз от ее красивых рук. — Все равно вкусные...
— Ну и хорошо.
— А где он сам?
— Кто?
— Борис, что живет у вас наверху. Обещал научить играть в бильярд, а сам взял да исчез...
— Какой бильярд?.. — недоуменно глянула она на него и нараспев произнесла: — Гижи хар?..[30]
Гукас не обиделся. Наоборот, стал смелее расспрашивать о Борисе. Циала, внимательно выслушав Гукаса, пообещала разыскать его.
Где-то далеко раздалась пулеметная очередь, расколола мрак, и вновь наступила тишина. Гукас вошел в свою комнату, зажег свет. На столе лежало письмо. Сердце его учащенно забилось.
Вскрыв конверт, стал читать:
«Дорогой сын Гукас, покинул ты родной очаг, скитаешься по чужим порогам. Может, хватит? Есть ли у тебя подушка приклонить голову? Сыт ли ты, не обижают ли тебя? Не спросишь даже, как там родные, живы еще отец, сестра?..»
Комок застрял в горле Гукаса, расплылись перед ним заветные, с длинными хвостиками буквы. Сдерживая волнение, он продолжал читать:
«Если хочешь знать, как мы, — чтобы сказать хорошо, то нет, едва сводим концы с концами»...
Перед глазами Гукаса предстал отец. С сантиметром, перекинутым через плечо, склонился над рабочим столом...
«Что и говорить, недобрый нынче год. Говорят, османское войско движется к нашей границе. Русского солдата нынче нет, кто защитит нас? Снова началось бегство. Сестренка твоя все глаза проглядела, тебя ожидая... Вернись к нам! Что суждено, пусть уж случится под родной крышей. Остаюсь с тоскою тебя ожидающий отец Ованес».
Уже за полночь, а Гукас все сидит за столом. Сегодняшний день отошел от него, перед глазами вереницей проходят события прошлого года.
Царь проделал «сальто-мортале», как говорил учитель русского языка, наступили счастливые дни — свобода. Вместе со своими товарищами он приобщился к грозному народному движению, идейный вождь которого великий революционер Ленин, а здесь, на Кавказе, — его соратник Степан Шаумян.
Мягкая искорка затеплилась в усталых глазах Гукаса. Он видел Шаумяна, которого солдаты вынесли на руках, когда Александропольский цирк содрогался от мощных возгласов неистовой толпы: «Вся власть Советам!» Это было в октябре прошлого года. А теперь эти временщики, «короли на час», хотят остановить наступательное движение революции, берутся за оружие, посылают свору ублюдков сыщиков, чтобы схватить Шаумяна. «Ничего не выйдет, ваша песенка все равно спета!»
Еще раз перечитал письмо из дому. Отец пишет: «Османское войско движется к нашей границе». Он только сейчас понял весь смысл этих слов. А он? Чем занят в этом городе, вдали от родных, от отчего дома, над которым вновь нависла опасность?
Гукас лег на тахту, но заснуть не мог. Всплыла перед глазами знакомая картина. Это было давно, в тот самый год, когда на небе показалась комета...
Стоял жаркий летний день. Он сидел в саду деда, на берегу Зангу. Сад дымился в тот напоенный зноем день, и Гукас, словно это произошло сегодня, ясно видел огонь очага в глубине сада и целый рой пчел, то и дело перелетающих за каменную ограду. Вот он нагнулся над сырыми дровами и дует что есть силы, заглядывая в казанок, в котором кипит пурпурная жидкость.
До мельчайших подробностей помнит он тот день. Сестричка Верго, нанизав на ниточку абрикосовые косточки, стоит тут же. Тягучее, как патока, варево мгновенно пожирает большие куски сахара.
— Давай скорее, уже время.
Верго окунула связки в казанок и сразу же вытащила.
— Не получилось, окуни-ка еще разок, — велит он, как заправский кондитер.
Связки косточек, облепленных липким слоем, он подвешивает на сук орехового дерева.
— Скоро высохнут? — не терпится Верго.
— Ты посторожи, а то птички склюют...
В самом деле, целая стайка воробышков уселась на крыше и жадно уставилась на суджук, приготовленный из муки и свекольного сиропа.
— Не тяни, оборвется. Будет готово — скажу, — грозит он пальцем сестренке, но и самого его снедает нетерпение. Он отрывает от связки два кусочка и делится с Верго.
— Фи, как горько! — смачно сплевывает она, словно это хинин, что дал фельдшер Погос, и бросается с кулаками на брата.
— Опять набедокурили! — Из калитки сада к ним направляется матушка Тамар в синем ситцевом платье. И, подойдя ближе, всплескивает руками: — Во что превратили казанок! Неделя, как отец принес от лудильщика. Ну и задаст он тебе, Гукас, за твои штучки!.. Ты уже большой, перешел во вторую ступень, а все ведешь себя как малое дитя. Что я скажу? Отец запретил тебе играть в лапту с негодными мальчишками. И еще наказал прочистить бассейн и забросить туда рыб из речки. Ежели кто придет — увидит, что тут живут люди...
— Если в Зангу есть рыба, непременно выловлю десяток...
Уже на закате они вместе с Верго притащили ведро воды, в котором плескались пескари, выпустили рыбок, и ни одна из них не легла на бок, поплыли на дно.
— Молодец, сынок, сноровистая ты пчела, вот обрадуется отец! — довольная, улыбалась матушка Тамар. — А сейчас пойдем, накормлю, ничего ведь не ел с утра.
Верго принесла лепешку, и они, раскрошив, бросили ее в воду. Спокойная гладь воды покрылась рябью — рыбки накинулись на хлеб. Самая большая, отталкивая остальных, первая бросилась на крошки.
— Я поймаю эту нахалку, — сердится Верго и, закатав рукава, пытается вытащить рыбку из воды. Но она выскальзывает из рук.
— Не мешай, пусть безъязычная тварь плавает себе, — слышит Гукас как наяву голос матушки Тамар.
...Ночь. В сельских домиках погасили конопляные коптилки. Они сидят на плоской кровле в саду. Вдали мерцает тусклый свет. Там Ереван. Между Масисом и Алагязом висит плотная синева. Все вокруг дремлет. Лишь Зангу напевает ивушкам тягучую колыбельную. До чего отрадна родная земля!..