После родительского собрания, имевшего столь печальный исход, борьба учащихся вступила в новую фазу. Народ разделился. Дома, в школах, на паперти — всюду и везде возникали жестокие споры, резко сталкивались противоположные мнения.
Губернский комиссариат подлил масла в огонь: в его официальном сообщении было заявлено, что забастовавшие учащиеся захватили мужскую гимназию и намерены перекинуть заразу и в другие школы.
Многие винили большевиков: это они подстрекают детей. Повсюду упоминалось имя присяжного поверенного, депутата Александропольской думы, сеющего здесь смуту.
Некоторые упрекали преподавателей, не сумевших справиться с детьми. Находились и такие, которые стали обвинять полковника Платонова, вызвавшего несколькими пистолетными выстрелами такое бедствие и создавшего работу для и без того чрезмерно занятого фельдшера Погоса и провизора Шахназарянца.
Разлад просочился и в среду преподавателей. Посланные в Кавказский учебный округ телеграммы оставались без ответа. По дошедшим слухам, у начальства округа идет кру́гом голова... Оказывается, и в Баку, и в Тифлисе, и в Кутаиси, и в Гяндже — повсюду в эти дни происходят ученические забастовки. И каждый инспектор до получения указаний «свыше» делал все, что ему заблагорассудится.
Инспектор Ереванской мужской гимназии оказался предусмотрительным. Он по-прежнему не применял силу, предпочитая урегулировать конфликт мирным путем. И его подчиненные целыми днями ходили по домам, упрашивая родителей вернуть на истинный путь «блудных» детей. Инспектор был уверен, что рано или поздно это возымеет действие.
Евгения Саркисбекян — грозная инспектриса женской прогимназии — изменила свое поведение. Она позволила забастовочному комитету вести занятия в своей школе. Учителями были старшеклассники гимназии. И в подтверждение своего свободомыслия даже разрешила им иметь своего инспектора из учащихся.
Относительно благополучно было в женской армянской школе. Ученический комитет, идя навстречу господину Рушаняну, которому вполне можно было доверять, позволил учителям самим вести занятия. Исключение составлял господин Саркис. Закон божий был изъят из программы. Господин Саркис целыми днями слонялся теперь без дела по Астафяну, кляня эту жизнь и понося безбожников.
Совсем по-другому обстояли дела в женской гимназии св. Рипсиме. Самовластная инспектриса и слышать не хотела об ученическом комитете. Она приказала швейцару «обломать ноги» любому смутьяну, вздумавшему проникнуть во вверенное ей учебное заведение.
Гимназия Лидии Федоровны Фильбранд прославилась на всем Ближнем Востоке как строгое учебное заведение. Лала — дочь макинского хана, — пробравшаяся в ту памятную ночь в мужскую гимназию, была здесь не единственной персиянкой. У Фильбранд получали образование многие девушки из гаремов Тавриза и Тегерана. Сюда отдавали дочерей также и нахичеванские ханы. И они, как и сестры Седава из княжеской грузинской семьи, жили в интернате. Строгий пансион гимназии привлекал каждого, кто не хотел, чтобы дочь его избаловалась дома. Здесь девочки, привыкшие к шелкам и батистам, облачались в скромные сатиновые платья, носили ботинки со шнурками — высокие, точно сапоги. До самой поздней осени ходили они в соломенных широкополых шляпах, которые постоянно срывал ветер, когда они шли по городу в церковь, — эти шляпы были предметом насмешек городских парней.
Любовь, естественно, была в строжайшем запрете. Может быть, поэтому в дортуарах почти у каждой можно было найти под подушкой зачитанный роман Чарской, Желиховской или Лукашевской.
Да, любовь была под запретом, но все равно никакие строгости не могли помешать девушкам видеться со своими вздыхателями. Порой их посредником в любовных делах был сам почтенный швейцар гимназии Порфирий Фортунатович. Он был одних лет с инспектрисой, носил окладистую бороду, закрывавшую широкую грудь, облаченную в золотистую ливрею. Он обязан был держать в страхе девушек.
Но разве мог он отказать бравому казаку в лихо заломленной папахе, когда тот умолял позволить ему увидеться с «кузиной» хотя бы на пять минут... Девушки, в свою очередь, ласково звали его «Фортуной». Старик, при его грозной внешности, имел поистине доброе сердце...
Однако уверенность в преданности своих подчиненных не мешала Лидии Федоровне спускать на ночь с цепи двух собак.
Но увы! И это не помогало. Девушки, приехавшие в пансион из персидских гаремов, знали такие хитрости, которые и в голову не могли прийти педантичной немке.
Тем не менее Лидия Федоровна была уверена в совершенстве своей системы вплоть до того мартовского утра, когда зашатался и рухнул казавшийся незыблемым трон.
В то утро около десяти часов показалась группа гимназистов с алым флагом. Ребята ворвались к семиклассницам.
— Россия свободна! Все на манифестацию!
Никто не обращал внимания на отчаянные крики Лидии Федоровны, которая металась по коридору:
— Mesdames, по классам! Mesdames, прошу вас, по классам!
Окружив любимого своего учителя физики, девочки дружно бросились на улицу.
А сейчас, когда учащиеся бастовали во всем Ереване, только в гимназии Фильбранд не прекращались занятия... Занятия-то шли, но как! Гимназистки вывели из терпения директрису. Они учинили «итальянскую забастовку» — ходить ходили, но уроки не готовили. А самые бойкие из них, присоединившись к Кларе, вели вместо изгнанных учителей занятия в гимназии мальчиков.
В ту смутную осень 1917 года в Ереване создалось странное положение, шаткое и переменчивое: в школах, содержащихся на казенный счет, распорядителями большей частью были сами ученики, и каждая школа имела свои собственные порядки.
Решением забастовочного комитета Керовбе Севачерян был назначен инспектором всех школ Еревана с неограниченными правами. Этот невзрачный, среднего роста парень до забастовки ничем не выделялся среди товарищей. Учился он весьма посредственно, преуспевая лишь в чистописании и русском языке. И неожиданно для всех в первый же день забастовки он блеснул красноречием и недюжинными организаторскими способностями. Он оказался весьма сообразительным — обошел дома гимназистов и велел матерям носить еду своим детям, участникам забастовки. И они теперь не ощущали в еде недостатка. В узелках у них был сыр и лаваш, в корзинах — виноград, хачабаш и мсхали, а уж сушеным абрикосам и грецким орехам не было счету... Превратившийся в столовую шестой класс, по мнению мальчиков, ничем не уступал теперь ресторану при гостинице «Франция».
Когда в одно утро у ворот гимназии, осадив коней, спешились казаки, во дворе начался переполох.
— К оружию! — надрывно кричал кто-то.
В гимназии было тревожно. Мальчики ходили с ружьями, вид у них был решительный.
— Молодцы, ребята, правильно сделали, что взяли винтовки, я же говорил, что они пригодятся! — воскликнул Севачерян, входя во двор.
— Сейчас не время для разговоров, срочно надо разыскать всех наших, достать хоть из-под земли! — резко, по-военному приказал Саша.
К нему подошел мальчуган, похожий на него, — младший братишка.
— На-ка, возьми! — загадочно улыбаясь, он протягивал брату сверток.
Саша нахмурился:
— Кто тебе велел принести?
— Возьми, пригодится! — посоветовали подошедшие ребята.
Саша только сейчас заметил, что у многих гимназистов из-под широких кожаных поясов торчат рукоятки револьверов. Тут были разнообразные системы: «бульдог», парабеллум и даже тяжелый, устрашающего вида кольт. Едва заметно улыбнувшись, Саша развернул тряпку и взвесил на ладони вороненый отцовский наган системы «смит-и-вессон».
Когда Гукас вошел в штаб, помещавшийся в седьмом классе, Керовбе Севачерян заканчивал речь, направленную против варварского попрания священных прав юного поколения.
— Я считаю несовместимым с человеческим достоинством отступать перед силами тирании.
Его поддержал Грант Сантурян:
— Если мы уступим, позор на всю жизнь.
Сидя рядом с Агаси, Гукас внимательно разглядывал Сантуряна: на нем та же линялая ситцевая рубашка, что была осенью позапрошлого года, когда он появился среди беженцев во дворе их старой школы. Его костлявый нос стал еще острее, лицо осунулось. «Что у него может быть общего с Тюросяном, спекулирующим на национальных чувствах истерзанного народа? Парню задурили голову, отравили ядом национализма», — думал Гукас.
Вошел Атарбекян и сообщил, что у казаков нет приказа о применении оружия.
— Но это — пока... — подчеркнул он. — Тем не менее они получили распоряжение строго охранять вход в гимназию. Тактика ясна: испугавшись кровопролития, в гимназию прибегут родители и постараются как можно скорее увести отсюда своих детей... У ворот уже собираются люди.
С приходом Атарбекяна ребята сразу же перешли к делу. Распустили по домам малышей. Парадный вход решили забаррикадировать. С грохотом тащили парты малышей, сваливали их у подъезда. Комнату, где помещались учебные винтовки, поручили охранять группе из восьми человек.
Наконец, самое главное — было решено ни в коем случае не покидать гимназию. Решили также послать делегатов в казармы — просить помощи у революционных солдат.
Атарбекян призывал ребят к бдительности и спокойствию.
— Нас не оставят одних, — говорил он, — власть, правда, пока еще в руках Платоновых и тюросянов, но сила все равно у рабочих и солдат.
В дверях появился неугомонный Аршавир, оставивший свои пост:
— К нам в гости пожаловал господин Шустов! Собственной персоной. Его сиятельство Василий Николаевич Шустов — председатель московского военно-спортивного комитета, командор императорского московского речного яхт-клуба, кавалер ордена Леопольда Бельгийского, кавалер ордена святого Владимира четвертой степени... — Аршавир скороговоркой перечислял бесчисленные титулы Шустова, частенько упоминаемые в газетах. — Продолжать дальше? — ухмыльнулся он. И, не дождавшись ответа, затараторил: — Член учетного комитета Ереванского отделения государственного банка, соборный староста ереванского Николаевского собора...
— Достаточно, — охладил его пыл председатель, — вполне!
— Что прикажете доложить? — отдав честь, спросил прыткий часовой.
Агаси, не доверяя шутнику, сам выглянул во двор. В самом деле, по ту сторону ограды стояла высокая, обитая блестящей кожей, запряженная хорошо известными каждому ереванцу вороными конями карета. Кучер терпеливо ждал у ворот. Агаси вернулся. Разгорелся спор: принять господина Шустова или отказать?
И впервые решительное предложение Саши — пригласить почетного попечителя гимназии — не получило всеобщего одобрения.
— Пусть этот русский богатей катится в свою Россию и там обуздывает анархию! — сердился Грант Сантурян. — А что касается его двадцати пяти титулов, пусть они провалятся все вместе с ним!..
— Извините, — прервал Сантуряна Керовбе Севачерян. — Небольшая справка! — Он бросил фуражку на стол. — В мае тысяча девятьсот двенадцатого года господин Шустов Василий Николаевич вручил директору нашей гимназии чек на семьсот пятьдесят рублей, а тридцать первого декабря тысяча девятьсот двенадцатого года «высочайшим приказом» был назначен почетным попечителем мужской гимназии на три года!
— Каким «высочайшим приказом»? Николая Второго, что ли? — засмеялся Агаси.
— Это еще не всё, — не унимался Севачерян. — В мае тысяча девятьсот пятнадцатого года Шустов изъявляет согласие еще три года занимать ту же должность почетного попечителя гимназии, и двенадцатого ноября тысяча девятьсот пятнадцатого года «высочайшим приказом» господин Василий Шустов вторично был утвержден почетным попечителем...
Ребята слушали с веселым удивлением. Севачерян, отдуваясь, закончил свое сообщение:
— Предлагаю пригласить...
Сантурян растерянно молчал.
— Пригласить почетного попечителя гимназии господина Шустова! — распорядился Саша.
Выйдя за ворота, Аршавир громко объявил:
— Ученический комитет приглашает почетного попечителя Шустова Василия Николаевича.
Шустов грузно вылез из кареты и, приблизившись к воротам, остановился. Была открыта только калитка, он в жизни не проходил через такую узкую щель. Поразмыслив, он снял шляпу, пригнулся и боком протиснулся во двор. Калитка тотчас же захлопнулась.
— Не закрывайте! Со мной комендант города! — повелел заводчик.
Вооруженные гимназисты только теперь заметили спутника Шустова, который вылезал из кареты.
— Относительно коменданта у меня распоряжения нет, — отдал честь Аршавир.
Шустов, поколебавшись с минуту, обернулся к коменданту:
— Сию минуту! — и крупно зашагал в глубь двора.
Взбунтовавшиеся ученики приняли почетного попечителя не в штабе, а в кабинете директора, — это выглядело солиднее.
Шустов с ходу выразил неудовольствие: с комендантом города обошлись бестактно, его надо непременно пригласить сюда...
— Зачем он пожаловал? — спросил Саша.
— Губернская инспекция и корпорация родителей испросили нас посетить гимназию для разрешения конфликта. Прошу немедленно впустить господина Шахпароняна, иначе я буду вынужден оставить гимназию, как бы близко ни принимал к сердцу ее интересы, — заявил Шустов.
— Есть смысл нам приглашать господина Шахпароняна? — обратился Саша к товарищам.
— Ни в коем случае! — запротестовал Арменак. — Это по его милости летом в Кантаре была пролита кровь армянского крестьянина и русского солдата. Я сам был очевидцем... Гарцуя на белом жеребце, он свершил свое черное дело.
Шустов сел на предложенный стул, всем видом своим выражая нетерпение. Он догадывался, на что намекает одетый по-европейски парень.
— В тот день я уезжал в село и только потом узнал об учиненном разбое, — вмешался Севачерян. — Но я не раз имел удовольствие видеть господина Шахпароняна на сцене. Какой это бесподобный Свенгали в «Трильби»! А его Кин, а Дон-Жуан! По моему глубокому убеждению, заставлять ждать такого артиста на улице — просто грех.
Агаси положит конец спорам:
— Господин Аршо Шахпаронян пожаловал сюда не в качестве коменданта или артиста, он послан делегатом от учебного округа. Я думаю, надо пригласить.
Несмотря на осеннюю погоду, Шахпаронян был в белой фуражке, в светлом чесучовом кителе; энергичным жестом приветствовал он собравшихся и ласково стал оглядывать каждого.
Ребята, в свою очередь, с любопытством рассматривали коменданта-артиста. Демократизм коменданта восхищал Керовбе Севачеряна. Саша, охваченный дурными предчувствиями, смотрел на коменданта с подозрением. Шахпаронян и здесь себя чувствовал как на сцене. С грациозной непринужденностью он сел рядом с солидным Шустовым и широко улыбнулся.
— Мы вас слушаем, — обратился к почетному попечителю Саша, занявший кресло инспектора.
— Я много лет подряд близко наблюдаю жизнь вашей гимназии, — преодолевая одышку, заговорил заводчик. — И должен сказать вам, ребята, откровенно: вы заблуждаетесь... — Все насторожились. — Предъявленные вами требования не содержат ничего путного, ничего нужного ни для вашей учебы, ни для гражданского воспитания. — Он помолчал, потом, заметив в глазах ребят недоверие, сказал торопливо: — Однако ваш покорный слуга и господин комендант города, исходя из интересов мирного урегулирования конфликта, ходатайствовали перед учебной управой об удовлетворении ваших требований. Это войдет в силу пока, до всеобщего преобразования системы обучения... Мне известно, что в Петрограде уже сейчас рассматривается проект этой реформы.
Ребята слушали напряженно и озабоченно: что он задумал? Что этот многоопытный делец скрывает за своими увещеваниями?
— Я еще должен добавить, — продолжал Шустов, — Кавказский учебный округ пошел навстречу моему ходатайству, за исключением сущих пустяков, которые по своему характеру явно неприемлемы в педагогике.
— Дайте вам посоветоваться, — попросил Саша. Они вернулись в класс.
Севачерян, нахмурив брови, наблюдал за ребятами; когда же страсти улеглись, он решительно поднялся:
— Вы что, ребята? Опомнитесь! Зачем нам все это нужно без решающего голоса?
Ребята смотрели на него с недоумением. Севачерян понял: только он один может спасти товарищей от этого губительного шага.
— История не простит нас! — патетически воскликнул он. — У будущего историка будут все основания написать: «Гора родила мышь».
Тем не менее решили пойти на компромисс; все поднялись с места и ушли в учительскую. Севачерян дал волю оскорбленному чувству: обхватив голову ладонями, горько заплакал.
Гаюш влетела в учительскую в ту самую минуту, когда делегаты округа уже любезно прощались с ребятами.
— Я убежала через окно! — крикнула она, едва переводя дыхание; вид у Гаюш был страшный: щеки горели, платье разорвано, туфли в извести.
Шустов и Шахпаронян растерянно остановились.
— Клару двое суток держат в прачечной... Двое суток ей не дают есть, только воду! — сбивчиво заговорила Гаюш. Она глотнула воздух и, успокаиваясь, объяснила более вразумительно: — Лидия Федоровна заперла Клару: она, мол, зачинщица. Когда мы узнали, пошли в учительскую, потребовали освободить Клару. Она закричала на меня и стала говорить гадкие слова... — Гаюш сжала губы, гнев душил ее. — «Я убью тебя за эти слова! — крикнула я ей. — Возьму свой браунинг и убью! Пусть меня посадят...» Тогда с нами затеяли переговоры... И потом — обманули. Схватили с черного хода и посадили к Кларе. Мы долго стучали, но никто нам не открыл. Потом я взобралась на плечи Ахавни и Нуник, залезла на окно и прыгнула в соседний двор... Собака схватила меня за ногу...
Ребята молчали. Только Саша, глядя на Шустова и Шахпароняна, спросил:
— К нам засылают делегатов, а сами чинят расправу? — Он побагровел от ярости.
— Тут вышло какое-то недоразумение, — засуетился артист-комендант. — Мы все выясним, вы не волнуйтесь...
— Да, да... мы разберемся, — пробормотал Шустов.
После их ухода долго никто не мог успокоиться, решили забастовку продолжать. Агаси предложил совсем прекратить занятия, отказаться от любых переговоров и не покидать гимназию до тех пор, пока не выпустят девочек, не отстранят Фильбранд и не снимут осаду гимназии.
— Больше ни одной уступки, — прозвучал звонкий голос Севачеряна.
Сантурян был не согласен и, поигрывая блестящей цепочкой, резко возразил:
— Брать слова назад — клятвопреступление!
— Это кто же клятвопреступники, мы или они? — гневно загалдели ребята.
— Столкновения иноземцев не должны нас касаться. Немка заперла еврейку, а мы должны подставлять себя под пули?! — недоумевал Сантурян.
— Значит, мы позволим издеваться над Кларой? — сверкая голубыми глазами, накинулась на него Гаюш. — Вы что хотите, то и делайте, а я возьму и пристрелю эту старую ведьму!
— Барышня в мужской кепке... — усмехнулся Сантурян.
— Это не твое дело, в какой я кепке! — закричала на него Гаюш.
Саша опять взялся за мраморный пресс. Сантурян твердо стоял на своем — он считал клятвоотступлением нарушение уговора.
— Сантурян озабочен, как я понимаю, совсем не соглашением, — вмешался Агаси, — «зов крови» не позволяет ему встать на защиту иноплеменной девушки. Не так ли, товарищ Сантурян?
Увидев вокруг себя недобрые лица, Сантурян насупился.
— Я должен сделать одно сообщение, — заговорил он, — пусть услышит каждый, кто еще окончательно не оглох. Уже нет никакого сомнения... руль нашего ученического движения, заряженного национальными устремлениями, берет в свои руки антинациональная группа. Тиранические поползновения парализуют общность устремлений...
Гимназисты напрасно старались понять всю сложность сантуряновских умозаключений.
Сантурян угрожал: если ребята согласятся с Агаси, он будет вынужден покинуть Центральный комитет и призвать армянское ученичество записываться во вновь организованный молодежный союз.
— Пусть это будет стихийным порывом нашего национального духа против проникновения германофильского большевизма в армянскую действительность! — Тяжело дыша, Сантурян уселся на место.
Вперед шагнул Арменак.
— Наконец-то вы скинули маску! — напал он на Сантуряна. — Вам трудно стерпеть, что армянские ученики, верные долгу товарищества, поднялись на защиту девушки другой национальности... За что преследуют Клару? За нас! До сегодняшнего дня, — продолжал он, — в этой гимназии обучались люди разных национальностей: армяне, русские, татары, грузины, айсоры и немцы, евреи и греки, и среди них не было никакой розни. Наконец-то вы сорвали с себя маску! — упрямо и грозно повторил Арменак. — Вы задумали расколоть ученичество. Не дадим! Мы знаем, откуда дует ветер. Прочли утром в передовице вашей жалкой газетенки: создается «дашнакский молодежный союз» при библиотеке, официальном месте сборищ ваших лидеров — господина Тюросяна и ему подобных, делающих карьеру на трагедии народа.
— Не смей пачкать наших национальных деятелей! — отчаянно крикнул Сантурян.
— Тоже мне — деятели! — усмехнулся Арменак. — Сейчас вы сами затронули нашу национальную честь. Но армянские учащиеся не пойдут за вами. — Арменак немного помолчал и заговорил с новой силой: — Армяне, жертвы тирании и варварства, изгнанные с родной земли, скитались по многим странам. В свои объятия принял беженцев русский человек, который большевиков считает избавителями от сегодняшней смуты и анархии. Что касается немцев, — Арменак, увлекшись, говорил так, словно читал с кафедры лекцию, — то большевики действительно союзничают с немцами. Только весь вопрос — с какими? С Карлом Либкнехтом, с тем самым, которого заточили в тюрьму, и даже в заточения он сегодня — пылающий факел свободы, что освещает путь немецкому рабочему. Мы навсегда отказались от национальной ненависти!
— Кто против насильственного внедрения большевизма, в чьих венах течет кровь армянина, пусть покинет это логово предателей! — бросил Сантурян, зашагав к дверям. За ним попятилось человек десять.
— Раскольники! — крякнул им вслед Агаси.
— Трагедия! — прохрипел Севачерян, кидаясь к двери и пытаясь загородить ее.
— Какая трагедия? Это обычное дезертирство, больше ничего, — невозмутимо пояснил Саша.
— Откажитесь от этого шага, подумайте, вы уходите в такой роковой для нас всех момент... — упрашивал Севачерян Сантуряна.
— Никаких уговоров и никакого насилия! — бросил ему тот в лицо. — Да, зов крови диктует нам сохранять национальную самобытность...
— Во имя чего же мы боремся? — с горечью спросил его Арменак. — Кто больше нас, марксистов, любит родной язык?
— Изменники! — крикнул им вслед Саша.
Едва ушел Сантурян, как все услышали звонкий голос Аршавира:
— Казаки хотят захватить гимназию!
Саша и Агаси побежали во двор.
— Эй, кто у вас тут главный, позовите сюда! — крикнул им стоявший за оградой офицер с пшеничными усами. Казаки в два ряда оцепили ворота, оттеснив назад родителей.
— Что вам нужно? — с усилием спросил Саша.
— Вам дается тридцать минут. Если вы за это время не очистите гимназию, мы откроем огонь. Это приказ полковника Платонова.
У ворот показался Сашин отец в черном мундире почтового чиновника. Сегодня у него был очень важным вид.
— Умоляю тебя, уходи! С матерью плохо... Не затевай кровопролития.
— Не могу, — ответил Саша, — не могу... Я буду со своими товарищами до конца... Ты же знаешь — наши требования справедливы.
Ребята собрались вокруг своего вожака.
— Не отступим перед тиранией! — звонко, как со сцены, выкрикнул Саша.
Выбежали ребята с винтовками. Схватила винтовку и Гаюш, она училась стрелять в глубине двора. Казаки чуть отступили, и тотчас кинулись к воротам родители. Каждый звал своего сына.
Ребята не подходили и отмалчивались.
До слуха Аршавира донесся чей-то разговор — это священник сочувствовал отцу Агаси:
— Твой сын, я прослышал, из вожаков? Ох, господи, до чего мы дожили, Гевонд-эфенди! Сыновья забывают отцов.
— Они ратуют за армянский язык и армянскую историю — правда на их стороне!.. А вот движение против учителей я осуждаю, — хмуро отвечал отец Агаси.
Саша собрал всех, у кого было оружие.
— Покинуть гимназию равносильно капитуляции, — сказал он, внимательно глядя товарищам в глаза.
— Нас не оставят одних, это невозможно! — уверенно сказал Агаси.
— Сейчас мы — как бойцы осажденной крепости, — горько улыбнулся Арменак.
Гулко раскатился одиночный выстрел.
Саша взглянул на часы:
— Это сигнал... Осталось десять минут.
— Не бойтесь, это я! — Гаюш вбежала в коридор запыхавшись.
Саша сурово посмотрел на нее. Агаси — педант в отношении дисциплины — на сей раз украдкой улыбнулся Гаюш.
— Отдай ружье, — приказал Саша.
— Я?! — удивилась Гаюш.
— Да... Сейчас же!
— Если так, я уйду совсем.
— Не уходи... Но больше, смотри, не вздумай без толку стрелять! — сказал ей Агаси.
— Осталось пять минут, пошли, — позвал Саша.
Ребята гурьбой вышли во двор.
На карнизах стонали и пыжились голуби. Одна белоснежная чета слетела во двор, на ступеньки: мальчики сегодня забыли накормить их...
— В ружье! — раздался приказ щеголя офицера.
— Что вы делаете! Ради Христа, пожалейте, они еще дети, — обхватив ладонями белоснежную бороду, взмолился священник Корюн Панчулазян.
Саша подошел к воротам:
— Святой отец, попросите от нашего имени еще час, мы должны окончательно всё решить.
Гаюш бросилась к ограде.
— Стрелять? Кто вас звал, вы, царские прихвостни? Убирайтесь отсюда!!
Офицер в упор глядел на девушку. Он молча поправил папаху и медленным движением вытащил из кобуры револьвер.
В эту минуту к нему протиснулся мальчуган и вручил записку. Офицер прочел записку, смущенно оглянулся... Около стенки ювелирной мастерской «Ван» стояла девушка, закутанная в густую вуаль. И звала его едва заметным движением руки.
Офицер взглянул на нее, растерянно пожал плечами. Казаки стояли недвижно — ожидали команды. А за их спинами толпились матери и отцы: шумели, и плакали, и кричали, умоляя детей смириться...
Девушка в вуали смело приблизилась к офицеру.
— Ты что, Сеня, с ума сошел? — уловил Аршавир ее разгневанный шепот.
Сейчас же по всему двору пронеслось: «Лала... это Лала!»
— Оставь свои глупости... Или ты забыл — сегодня Вера Холодная играет в «Иллюзионе»... Пошли! — снова услышал Аршавир торопливый шепот девушки.
— Молодец Лала! — восторженно улыбались ребята. Смелая персиянка подвергала себя немалой опасности: узнай об этом мадам Фильбранд, она живо донесла бы отцу — макинскому хану, в старик снова заточил бы девушку в андаруне — во внутреннем дворе гарема...
— Я тебе говорю, Сеня, пошли! Это ведь единственный сеанс... — настаивала Лала.
— Ладно, сходим, — сказал офицер нерешительно, — но только обожди немного... Я быстро!
Лала не двигалась. Офицер легонько отстранил ее и, глядя на ворота гимназии, погрозил револьвером:
— Это последнее предупреждение, еще минута...
Юные бунтовщики застыли в глубине двора.
— Вы слышите, слышите? — вдруг закричал Аршавир. Он стоял опираясь на ствол «мосина», как на палку, у самых ворот и вслушивался.
Издалека донесся тяжелый топот и лязг металла.
— Солдаты, — зашелестела толпа, — везут пушки...
Саша шагнул к воротам.
— Песня, — прошептала Гаюш, — та самая, наша. Слышите?!
Вдали звучало раскатисто, мощно:
...Отречемся от старого мира...
Всё ближе, ближе...
— Ур-ра!.. Наши!.. — грохнуло во дворе гимназии, и испуганные голуби взмыли в воздух.
От дружного топота сотрясалась мостовая. Офицер с револьвером в руке обернулся.
К нему неторопливо подходил плечистый, рослый солдат, откозырял и встал, придерживая рукой винтовку.
Офицер и солдат молча разглядывали друг друга.
— Кто вас послал сюда, господин подхорунжий? — прозвучал наконец бас солдата.
— Вас это мало касается, — едва сдерживая ярость, ответил офицер.
— Ну а все же?
Офицер хмуро оглянулся на казаков, ответил:
— Мы должны очистить гимназию от смутьянов. Это приказ полковника Платонова...
Солдат пожал плечами:
— Ну откуда тут смутьяны? Здесь же ведь дети, школьники... Эх вы! — Смерив офицера презрительным взглядом, сказал холодно и грозно: — От имени Совета солдатских депутатов требую немедленно очистить ворота!
— Я не имею права нарушить приказ начальника гарнизона.
— В таком случае будем говорить по-другому... Со мной сотни штыков, два «максима» и орудие. Соображаете?
Столпившиеся вокруг родители рассматривали выстроившуюся перед мастерской «Резонанс» вооруженную роту.
— Пушка! — крикнул Аршавир, влезший на ворота. — Большая... Разворачивается...
— Вы ответите перед трибуналом, — злобно и растерянно бормотал офицер.
— Отвечу, — спокойно сказал солдат.
— Эскадрон, по коням!
Через минуту казаки скрылись за поворотом. Парадный вход был очищен. Родители бросились во двор обнять своих детей.
— Лала! Лала! — выкрикивала, подпрыгивая на месте, Гаюш. — Где же ты, Лала?
Персиянка исчезла.
— Наш товарищ... Ваня Китаев, — сказал ребятам Гукас, держа за руку командира-солдата.
— Слава русскому солдату! — крикнул Севачерян, размахивая фуражкой, черный лаковый козырек ее сверкнул на солнце.
Отряд Китаева остался охранять гимназию. Казаки спешились неподалеку за углом и расположились там в ожидании новых распоряжений... Двор гимназии вскоре почти совсем опустел. Ребята разошлись по домам.
Саше не хотелось домой, он не мог простить отцу: в эти такие трудные дни он не слышал от него ничего кроме упреков... Об ужине решили позаботиться Согомон и Аршавир.
— Пошли освобождать девочек! — говорила Гаюш Китаеву, хватая его за рукав.
Утром в дверях мужской гимназии Гукаса встретила Ахавни. Она была бледна, с повязкой на руке.
— Как вам удалось выйти? — кинулся к ней Гукас.
— В полночь пришла Гаюш вместе с «Фортуной», и он говорит: «На ваше счастье, Лидия Федоровна уехала в Тифлис»...
— Злая ведьма, черная сатана, поехала жаловаться, — сердито проговорил Аршавир.
Показался Китаев.
— Поздравляю вас, товарищи! — закричал он еще в дверях. — Солдатский Совет отстранил от должности начальника гарнизона полковника Платонова. Их благородие ночью укатил в неизвестном направлении.
Появилась Гаюш, в кепке, с браунингом, растрепанная и возбужденная.
— Наша мадам готова! — крикнула она.
— Евгения Минаевна приняла наши требования, — разъяснила прибежавшая вслед за Гаюш Нуник. — «Только чтобы я больше не слышала этого мерзкого слова «забастовка». Так сказала она.
— Молодцы, девушки, — подбадривали их солдаты.
— Товарищи, товарищи!.. — Новоиспеченный инспектор прогимназии бежал как сумасшедший, волосы — торчком, пиджак расстегнут. — Товарищи! В Петрограде восстание...
— Ура-ра!.. — загремело во дворе гимназии; от мощного грохота сидевшие на карнизах голуби дружно взмыли вверх.
Когда немного успокоились, Гукас схватил за руку Арменака:
— Кто тебе сказал?
— Телеграфисты явились к товарищу Патрикяну, принесли эту весть, — сообщил Арменак. — Большевики-моряки захватили большой мост на Неве, петроградские рабочие овладели телеграфом, железной дорогой.
— Пошли на телеграф! — крикнул кто-то.
Ребята гурьбой вышли на улицу и смешались с солдатами. Девушки шли вместо с ними. Гукас намеренно повел товарищей через площадь: пусть попробуют теперь их тронуть!
В толпе у дверей комендатуры Гукас увидел Павлика в мохнатой шапке.
— Видишь этого негодяя? — повернувшись к Ахавни, кивнул Гукас в сторону своего бывшего одноклассника. — По его милости я провел ночь в комендатуре.
И Гукас в двух словах рассказал, что с ним стряслось.
Вышли к телеграфу. Здесь во всю длину улицы стояли фаэтоны, битком набитые чемоданами и коваными сундуками.
— Сено́, быть добру! Я вижу, здорово повезло тебе сегодня, — приветствовал старого знакомого Гукас.
— Что и говорить... Сам Шустов удостоил нас чести!
— Не может быть!
— А ты что думал? — подмигнул Сено. — Видишь, сколько барахла? Везем на вокзал... Собирается в Джульфу, из Джульфы в Персию, а оттуда — во Францию, прямо до самого Парижа, видал?
— Кто тебе все это сказал?
— Его собственный фаэтонщик, Митрофан.
Из широких дверей телеграфа собственной персоной появился сам Василий Шустов. Он был в синем пальто и мягкой, глубоко надвинутой шляпе. Прохожие с любопытством рассматривали заводчика.
— Крысы покидают тонущий корабль, — восторженно произнес Агаси.
— Это тот самый Шустов, хозяин коньяков? — спросил Китаев.
— Счастливого пути, Василий Николаевич! Счастливого пути! — звонко крикнул Аршавир, когда именитый гражданин садился в карету.
Шустов вполоборота посмотрел на маленького гимназиста — впервые в жизни этот господин нарушил правила вежливости, оставив без ответа доброжелательное приветствие.
Карета тронулась. За ней тяжело, как похоронная процессия, двинулись остальные экипажи, поднимая за собой клубы пыли.
Вскоре в дверях телеграфа показался Махмурян. Спускаясь вниз, он приветствовал ребят и девушек так же, как и в день свержения царя.
— В Питере Ленин у власти... Керенский скрылся... Вы понимаете, что это значит?..
— Товарищ Махмурян, — торопливо заговорил Гукас, — я вам привез письмо, но вас тут не было...
— От кого?..
— От Шаумяна.
— Ты был в Баку?
— Я его встретил в Александрополе.
— Вот тебе на! — удивился Махмурян.
— Если хотите, я быстро сбегаю домой и принесу. Но я помню содержание... — И он слово в слово пересказал записку.
— Отлично! — воодушевился Махмурян. — Я его непременно там встречу. — И, показав рукой в сторону железной дороги, проговорил негромко: — Уезжаю сегодня... И тебе теперь открыт путь в Пулково, — обратился он к Гукасу. — Приезжай. Отыщешь меня у Ваана Терьяна, Невская, 40. Запиши: Невская, 40, квартира 25. Там меня найдешь в любое время.
— Непременно приеду, — ответил Гукас и взглянул на Ахавни.
Глаза ее были полны радости. Она хотела что-то сказать Махмуряну, но не смогла.
Собравшаяся возле телеграфа толпа радостно гудела. На фасаде, в простенке между окнами, появился огромный красный транспарант. На нем торопливо было написано: «Ленин провозгласил мир!»
Казалось, магической силой обладали эти простые слова. Через час город нельзя было узнать. Солдаты — армяне и русские — повысыпали из казарм, покинули больницы раненые в коричневых халатах, к ним присоединились рабочие из семи типографий, с механического завода Тер-Аветикова, виноделы Шустова, кожевенники Тарханова.
Вырвались из приютов ребятишки с изможденными, желтыми лицами. Тянулись к телеграфу вдовы, беззащитные старики, оборванные и немощные беженцы. Все завороженно смотрели на незамысловатый транспарант.
У телеграфа собрались и оставившие Кантар крестьяне. Дед Маркар говорил им:
— Ленин, что дал нам мир, нынче по справедливости разделит землю. Пусть даст господь силу его рукам!
Расталкивая людей, пробрался вперед бакалейщик Сако. Придерживая на носу разбитые очки, он долго взирал на транспарант, словно на чудо, ниспосланное с небес, и, лишившись начисто своего былого красноречия, смог только выговорить:
— Машалла![28]
Показался в толпе и сам Эмин в сопровождении господина Рушаняна. Сняв шляпу, он то и дело глядел вверх, поминутно оборачиваясь к педагогу, стоявшему недвижимо и строго, точно в молитве.
Из уст в уста передавалось имя человека, который первый на земле даровал мир исстрадавшемуся человечеству:
— Ленин, Ленин, Ленин...