1

Гукас вернулся в Ереван. Он шагал, держа в руках небольшой фанерный чемоданчик. Пылью от фаэтонов, едущих в город, окутывало его с головы до ног. Еще и сейчас звучит в его ушах голос этого обаятельного человека — Степана Шаумяна: «Союз юных интернационалистов... Прекрасно! А теперь надо слиться с массой трудящейся молодежи, заручиться ее моральной поддержкой».

Через некоторое время он уже стоял у себя во дворе, под гранатовым деревом, обнимая бросившуюся ему на шею Верго.

Безучастные к событиям в мире тикали, как всегда, старинные часы «лонжин». Разыскав в комоде мелкие гвоздики, Гукас повесил на стену небольшой портрет Карла Маркса и с гордым видом повернулся к Верго:

— Хорош?

— А я видела его, — у Верго хитро заблестели глаза.

— Где же ты видела?..

— В газете. Учитель, правда?

Скрипнула дверь, и на пороге показался Агаси.

— Где ты пропадаешь? — набросился он на Гукаса и, не дав ему опомниться, заторопил: — Пошли, дело есть.

На улице он сразу начал рассказывать местные новости: армянская школа становится десятилеткой — три подготовительных, семь основных. Всем, кто кончил школу в прошлом году, предложили продолжить учебу. Ахавни сейчас в седьмом классе. Епархиальную еще не открыли — обрушиваются потолки...

— А куда же сейчас мы идем? — спросил Гукас.

— В гимназию, ребята очень волнуются. Разве я не сказал? — удивился Агаси, в спешке он забыл о главном.

— Ты иди, я скоро приду, — сказал ему Гукас.

— Куда тебя опять несет? — обиделся Агаси.

Гукас вытащил из блокнота визитную карточку и протянул другу, на ней было напечатано по-русски: «Шаумян Степан Георгиевич».

Агаси повернул карточку в руке и на обратной стороне прочел записку карандашом:

«Товарищ Махмурян, по дороге в Петроград прошу навестить меня в Тифлисе. Если меня не окажется там — я должен буду выехать в Баку, — непременно свяжитесь с Михой Цхакая. С товарищеским приветом С. Шаумян».

Агаси с благоговением посмотрел на Гукаса, отдавая ему карточку, сообщил:

— Махмуряна здесь нет, я недавно из его «голубятни».

— Уехал?

— Никто ничего не знает... Сосед ответил, что будет через неделю, собирается в Петроград.

Огорченный Гукас зашагал рядом с Агаси.

Когда они вошли в полутемный коридор мужской гимназии, там стоял невероятный шум. Вдоль стены на скамейках разместились представители разных школ. Многие толпились у стен и на ступеньках, ведущих на второй этаж. В верхней части коридора стоял стол и три стула. Там сидел Саша. Тоненький голосок девушки едва пробивался сквозь шум. Гукас узнал ее. Это была Клара, из седьмого класса гимназии Рипсиме. Ее хорошо знала молодежь, с марта месяца она не пропустила ни одного ученического собрания.

— Нет царя, но и свободы нет тоже! — гневно восклицала Клара. — Опять преподают монархисты, опять — «Боже, царя храни...». Представляете, царя храни!.. Куда же это годится?

— Позор! — крикнул кто-то из сидящих у окна.

Гукас заметил примостившуюся на краю скамейки Ахавни и подошел к ней.

В это время поднялся черненький гимназист, поправил вылезшие из-под фуражки волосы и заговорил возбужденно и гневно:

— Опять поносят святая святых — язык Месропа Маштоца[26]...

— Даешь родной язык! Долой латынь! — крикнула Клара с места.

Неугомонный гимназист, с трудом перекрывая шум, продолжал:

— Мы провозглашаем во всеуслышание: долой религию, да здравствует свобода совести, да здравствует светское обучение, долой мракобесов клерикалов! Кто имеет уши, пусть слышат...

— Вы кончили, Севачерян?..

— Одну минуту, — поспешно добавил оратор, и как из рога изобилия посыпались высокопарные слова, и слушатели еще раз воочию убедились, что нет пределов красноречию их товарища Керовбе Севачеряна...

Вдали уже загоралась в закатных лучах кромка Норкского холма, когда Саша наконец обратился к парню в очках, сидевшему тут же за столом:

— Пиши, Согомон...

Тот достал из пачки и положил перед собой бланк, на котором в углу было напечатано: «Центральный комитет ученического союза города Еревана».

В этот момент на пороге возникла фигура, закутанная в синюю шелковую чадру, смело прошла между рядами мальчиков и приоткрыла лицо.

— Лала! — воскликнули с удивлением девушки-гимназистки.

Чадра медленно сползла с плеч девушки. Мальчики с нескрываемым восхищением смотрели на ее высокий лоб и яркие припухлые губы.

— Лала, как ты пришла?! — встрепенулась Клара.

— Ий, подумаешь! — опустила девушка глаза. — Прошла по крышам, привязала к желобу простыню — и в сад... Вот и всё!..

— А тебя не хватятся?

— Ядвига Норбертовна бай-бай... — живо показала Лала, приложив сомкнутые ладони к щеке.

— Товарищи, хватит отвлекаться, — вмешался председатель, который не менее других был восхищен гостьей. Оставив свой официальный тон, он ласково пригласил ее сесть.

Многие слышали о черноокой красавице персиянке, но мало кто видел ее в лицо.

Саша наконец продиктовал неторопливо:

— «Господину директору Ереванской мужской гимназии.

Центральный комитет союза учащихся г. Еревана на чрезвычайном заседания 10 октября, при участии представителя школьных ученических комитетов рассмотрел и единогласно принял требования учащихся, представленные ниже... — Саша помолчал с минуту. — Промедление с ответом или же молчание педагогического совета будут расценены Центральным комитетом как формальный отказ», — грозно возвестил он.

— Верно, верно! — раздалось со всех сторон.

— Настоящий ультиматум! — воскликнула Ахавни.

— «Наши требования!» — не теряя ни минуты, объявил Саша и продиктовал сосредоточенно, напористо, четко:

— «1. Исключить из учебной программы закон божий.

2. Изъять латынь, как язык мертвый и непригодный в жизни.

3. Национализировать школу. Обучать армянских и азербайджанских детей на родном языке. В гимназии ввести полный курс истории армянского народа.

4. Отстранить преподавателей-монархистов».

— Почему только монархистов?! — крякнул с места Агаси. — А как же неучи, невежды, вроде тризника Барсама?

Саша невозмутимо поднял руку. Он тут же изменил формулировку:

— «Уволить всех недостойных своего звания учителей».

— Не забудьте правописание! — вмешалась Лала. — Эта проклятая «ять» в печенках сидит.

— Долой букву «ять»! — крикнул остроносый смуглый гимназист.

Коридор одобрительно зашумел. Здесь не было ни одного человека, кто хоть раз не пострадал бы из-за этой злосчастной буквы. Она как бы стала для всех воплощением реакции.

Выждав, пока все успокоятся, Саша сформулировал:

— Просить, чтобы и ереванские школы поддержали предложение Кавказского съезда учащихся, состоявшегося летом нынешнего года в Тифлисе, о демократической реформе правописания.

— Мы уже выпустили нашу газету по новой орфографии, — сказал Согомон.

— Ну и, наконец, шестое требование! — важно провозгласил Саша. — «Включить в состав педагогического совета представителей учащихся»...

— С правом решающего голоса! — не удержался Севачерян.

— С правом решающего голоса! — повторил Саша.

— А кто подписывает?

— Саша и Согомон, — дружно крикнули ребята.

Председатель и секретарь торжественно подписали «ультиматум».

— Печать, печать забыли! — крикнула Ахавни.

— Это уже входит в твои функции, Согомон, не спи, — упрекнул секретаря Севачерян.

Согомон вытащил из кармана широких брюк новенькую круглую печать, подышал на нее и с силой прижал к бумаге.

— Ничего не позабыли?

— Я еще подумаю ночью, может, что-нибудь вспомню, — пообещал Севачерян. — Подумаю ночью...

Девушки рассмеялись, — на дворе было совсем светло.

Севачерян грустно посмотрел на них: они все еще не могут осознать всю важность происходящего.

Через неделю после памятной встречи в мужской гимназии еще раз собрались юноши и девушки из разных школ. После долгого разглагольствования Севачеряна все с интересом слушали Арменака.

— Полюсы определены, реакционное учительство не отступит ни на шаг. Нам не остается ничего другого, как прибегнуть к забастовке, — проговорил он решительно.

Он не успел договорить, с третьего этажа спустился невысокий мужчина в черном мундире и направился к председательскому столу. Саша поднялся. Коридор затих.

— Я пришел сюда по желанию корпорации педагогов.

Посланец «корпорации» говорил с четверть часа. Он не видел веских причин для такого рода волнений и ручался головой, что скоро произойдет реформа системы образования. Саша, стоявший все это время рядом с ним, вопросительно посмотрел на товарищей.

— Вы кончили, гражданин Исаакян? — вежливо спросил председатель.

— Да.

— Тогда будьте любезны дать нам возможность обсудить ваши... пожелания, — хладнокровно произнес Саша. И коротко добавил: — Решение будет сообщено педагогическому совету.

Наступила напряженная тишина. Посланец обернулся к Саше, их взгляды встретились.

— Да, да! — лишь сказал он и поспешно удалился.

Когда его шаги замерли, все как один повернулись к председательскому столу.

— Перейдем к очередному вопросу, — предложил Саша.

— Молодчина, высоко держал знамя... признаюсь, не ожидал! — воскликнул Севачерян.

Агаси и Гукас улыбались Саше. Они гордились своим товарищем. Это была мина, выпущенная против них. Но Саша безболезненно обезвредил ее, вежливо выпроводив родного отца.

2

Было уже темно, когда в кабинете инспектора женской школы Гаяне начались переговоры.

— Садись, дочь моя, в ногах правды нет, — пригласил инспектор представительницу учащихся.

Ахавни села на стул, поправила черный фартук и приготовилась слушать.

— Мы ознакомились с вашими «требованиями», — улыбнулся господин Рушанян. — Откуда у вас такой канцелярский стиль? — по-отцовски пожурил он ученицу.

Ахавни покраснела.

— Но все же вы принимаете наши требования? — спросила она.

Рушанян снова улыбнулся:

— Зачем вам понадобился решающий голос? Если вы хотите выразить свое мнение относительно учебной программы — пожалуйста, кто держит вас за руку?

— Нет, господин инспектор, представитель учащихся должен иметь решающий голос в педагогическом совете, — настойчиво сказала Ахавни. Она даже поднялась с места.

— Садись, садись! Не замечал я все эти годы, что ты такая горячая... — удивился Рушанян.

Ахавни села.

— Ты думаешь, вы первые затеяли все это? Эге... где вам, — негромко сказал Рушанян. — Много у нас было умных учеников, прекрасные были дети... Но, признаться, зачастую их любознательность не получала удовлетворения. Мало было среди нас педагогов, людей по-настоящему тонких, отзывчивых. Двадцать лет назад я вел в епархиальной естественную историю, — продолжал инспектор, слегка склонив голову набок. Значит, у него было хорошее настроение, — вот так же рассказывал он на уроке о путешествии Дарвина на корабле «Бигль». — Знаешь, чего требовали тогда ученики? — обратился он к Ахавни. — Изъять из программы закон божий как предмет бессмысленный и не имеющий практического значения. — Инспектор ухмыльнулся. — А вы решили, что это вы всё придумали? — Он снова о чем-то задумался. Ахавни ждала. — Это было в тысяча восемьсот девяносто восьмом году... Был у нас такой паренек Воскан с черными кудрявыми волосами. На первый взгляд — грубый, неотесанный, а мысль у него была остра как меч. Я его очень полюбил. Подарил ему свои первые работы — «Инстинкт и разум у животных», «Жизнь пчел», а также портрет дорогого мне профессора Эрнста Геккеля. Я тогда только приехал из Иены и привез штук десять портретов, один был его подарок... Как-то на собрании попечителей поднялся шум — мол, среди учащихся объявился безбожник. Оказывается, ребята вместо церкви пошли в цирк и глумятся над религией... А кто доложил обо всем этом? Знаете? Господин Саркис...

Ахавни улыбнулась. Мальчики много рассказывали о нем, особенно Джанибек.

— Потом его вознаградили. А меня прозвали безбожником и социалистом. Вызвали в жандармерию: в двадцать четыре часа велели собрать свои вещи и выкатываться, иначе — арест. Поехал в Тавриз, стал инспектором армянской школы в Лилавском квартале... — Он улыбнулся чему-то. — Гм... социалист... — пробормотал он, — это Рушанян социалист, Рушанян, в жизни не примыкавший ни к одному политическому течению?.. А тут — в двадцать четыре часа...

Инспектор замолчал, заново переживая былую несправедливость. Потом сказал, обращаясь к Ахавни:

— Дочь моя, вы не первые на этом пути, и у вас нет причин так возноситься и том более — грозить. Педагог должен действовать согласно совести. Все, что разумно в ваших требованиях, мы учтем.

— Но есть и такие, что возражают против разумных предложений, — не согласилась Ахавни.

— Это вне всякого сомнения, — ответил ей Рушанян. — Но пусть каждый отвечает перед своей совестью.

———

Ахавни вышла на улицу. Крутился пыльный ветер. Упрятав волосы в шерстяной, связанный теткой платок, она спустилась во двор церкви Погоса-Петроса и свернула на Астафян. «Какой славный господин инспектор, — подумала Ахавни. — Вернее, не славный человек, а настоящий педагог», — уточнила мысленно Ахавни и ускорила шаги.

Осенний сумрак клубился над «Скетинг-рингом». Красные листья чинары, сухо и мягко шурша, кружились и падали на ее шаль, осыпали черный сатиновый фартук. Она шла по ковру из листьев. Наконец она направилась к веранде. В большой комнате по обе стороны длинного стола, покрытого красным сукном, сидели ее товарищи во главе со Срапионом Патрикяном в накинутом на плечи тяжелом драповом пальто.

Агаси, потряхивая кудрями, что-то горячо говорил. Ее никто не заметил. Она села на край скамейки рядом с ребятами-кожевенниками. Крепкий запах, идущий от их одежды, вернул ее к действительности. Ахавни стала прислушиваться к разговору. Оказывается, в Эчмиадзинской академии с сегодняшнего дня тоже забастовка.

Поднялся Арменак, оперся руками о стол.

— Не примите мои слова за шутку, — начал он. — Господин Варунцян, латинист, оказался более католиком, нежели папа римский. Увидев нас, он вскипел: что, мол, вам тут нужно? Пошел к начальству и потребовал: «Проникших в академию агитаторов, каковым является сей недостойный студент Агаси, — арестовать». И потребовал восстановить в академии упраздненную в 1905 году должность вооруженного охранника...

— Вон оно что?! — воскликнул Патрикян. — Крепко!..

— Малость опоздали. — низким голосом сказал молодой человек, сидевший напротив Ахавни.

Ахавни впервые видела его; она с любопытством смотрела на его руки, длинные, тонкие, с отточенными ногтями. Она так увлеклась, что не сразу обратила внимание на Гукаса, уже второй раз спрашивающего ее:

— Товарищ, а что у вас, товарищ?

— Инспектор встретил меня неплохо, — сказала Ахавни, — в общем он принимает требования. — Она начала подробно рассказывать о своем визите к Рушаняну.

— Один цветок еще не делает весны, — усмехнулся Агаси.

Патрикян задумчиво прошелся по комнате. Потом он посмотрел на ребят:

— Вы на передовых позициях нашей сегодняшней борьбы, это признает даже противник. Не исключена возможность столкновения. Этот Понтий Пилат, — он намекал на Тюросяна, — и офицеры гарнизона, которые едят и пьют с африковыми, могут прибегнуть к силе... А вы сами будьте бдительны. Надо подумать о самозащите, ни одного необдуманного шага! Избегайте излишней горячности и суеты... Разъясняйте учащимся, что, несмотря на справедливость требований, бороться как со школьной администрацией, так и против родителей будет довольно трудно. Завтра я повидаюсь кое с кем из влиятельных лиц... Вечером снова встретимся.

— Надо не защищаться, а нападать, — неожиданно возразил сидевший напротив Ахавни молодой человек в кителе адвоката.

Ребята повернулись в его сторону: самоуверенность незнакомого человека не понравилась им. А он настаивал на своем.

— О какой самозащите может идти речь, когда с каждым днем усиливается влияние большевизма на массы? — Он повернулся к Патрикяну. Голос его зазвучал напористо и звонко: — Вы даже и сегодня не чувствуете, на чьей стороне сила, не можете отмежеваться от капитулянтов, главари которых в Петрограде перешли в буржуазный лагерь. Не зря вам такую оказали честь — приняли представителя в городскую управу. А мы у себя в Александрополе выступили с независимым списком и провели в Думу десять депутатов.

Рабочим парням, пришедшим с Сиротой Сааком, уже правился этот человек.

— «Будьте осмотрительны! Избегайте горячности!» — уже открыто издевался Геворк. — «Защищайтесь и еще раз защищайтесь»... Подобные советы еще никогда не приводили к добру... Нет. Необходимо наступление! Надо связаться с рабочими и солдатами, разъяснить им, что борьба учащихся — это их борьба, они поймут, — резко и горячо настаивал Геворк. — А вы — «поговорю с влиятельными людьми»... Кто же они, влиятельные люди, начальник епархии или кто-нибудь другой?

— Почему именно начальник епархии? — У Патрикяна обвисли щеки, он выпятил губу и сразу стал похож на обиженного ребенка.

— Да потому, что самое влиятельное лицо в городе — епископ Хорен.

— И еще губернский комиссар, — усмехнулся Гукас.

— Да что нам эти влиятельные лица! Надо протянуть руку простым людям... Они, только они, объединившись, помогут вам. Товарищ Шаумян говорил о том же.

— Давайте соберемся и обсудим вопросы тактики, — предложил Патрикян. — Это ведь не партийное собрание, молодые товарищи хотели посоветоваться, я и тебя пригласил...

— Нам нечего скрывать от молодежи, — упорствовал Геворк. — О забастовке мне еще рассказали дома. Действуя разобщенно, мы не добьемся ничего, нас просто задушат... Надо, чтобы в этой забастовке приняли участие все школы, и незамедлительно. Прежде всего надо выставить на публичный позор и изгнать из гимназии Рипсиме инспектрису, эту черносотенцу, и заставить, да, заставить принять справедливые, кстати весьма умеренные, требования учащихся...

Сидевшие за столом призадумались: им были не душе слова юриста.

— Еще о родителях, — сказал, помолчав, Геворк. — Мне знакомы здешние нравы, я знаю эту мещанскую среду... Какой родитель пойдет против школьной управы, попечителей, попов, чиновников, против начальства епархии?..

— Из тысячи один, — воскликнул Гукас, — да и то вряд ли...

— Значит, речь может идти об одном — вырвать молодежь из-под родительского влияния. Убеждать родителей бесполезно, слишком мало осталось времени. Сейчас, в атмосфере общего воодушевления и товарищеской солидарности, это легче будет сделать.

Патрикян не возражал. Не хотелось поднимать здесь спор. Надев пальто, он медленно пошел к выходу. Вслед за ним вышли Геворк и Арменак с группой товарищей.

— Вот это большевик! — воскликнул Сирота Саак, уже когда они спустились во двор.

— Кто этот молодой человек? — поинтересовалась Ахавни.

— Он сопровождал Степана Шаумяна. — Гукас больше ничего не сказал, но и этого было достаточно...

3

Было уже за полдень, когда Гукас и Ахавни с листовками предвыборных воззваний появились в аллее бульвара. Перед клубом они увидели Севачеряна и поспешили туда.

— Обман чистой воды. — Севачерян шагнул им навстречу. — Прислали в школу человека: мол, родители хотят что-то сказать, пригласили нас, а пустили одного только Сашу.

— Как бы Саша не попал в беду, — встревожилась Ахавни.

Гукас задумчиво посмотрел в сторону парадного подъезда, — там стоял швейцар и в полумраке толпились какие-то люди.

— Пошли! — крикнул Гукас и повел товарищей к Новоцерковной улице, там находился черный ход в клуб.

Дверь была на крючке.

— Есть у кого ножик? — спросил Гукас.

— Перочинный, — предложил Севачерян. — Подойдет?

Не прошло и минуты, как Гукас открыл дверь. Они вошли, заперлись изнутри и по узенькой темной лестнице поднялись в вестибюль. Оттуда по хорошо знакомым ступенькам они поднялись на балкон и посмотрели на сцену — ту самую, с которой в памятный вечер Саша возвестил о свержении царя. Там за столом сидело десятка два людей: инспектора гимназии, господин Мкртич Мусинян — директор-распорядитель Шустова, двое из рода Африковых...

Председательствовал известный в Ереване владелец бани на Новоцерковной улице господин Константин Иоаннесян. Выступив вперед, инспектриса гимназии Рипсиме, одетая во все белое, внимательно разглядывала Сашу в лорнет. Опустив лорнет, она покачала седой головой и обратилась к «заправилам» города:

— Болтают — «свобода!», и каждый делает что ему заблагорассудится... Рабочие устраивают забастовку, приказчики устраивают забастовку... все, кому не лень. А теперь и ученики устраивают забастовку... Я спрашиваю вас, господа, где это слыхано, чтобы яйца учили курицу?

Послышался смех и сдержанные голоса одобрения.

— Пожалуйста, просим, Евгения Минаевна, — пригласил председатель.

Вместо исчезнувшей, как привидение, старухи появилась, шурша своими шелками, инспектриса прогимназии.

— Если наши кроткие девочки вышли из-под узды, — басом заговорила она, — то виной этому мальчишки... — Она ткнула пальцем в сторону Саши: — Вот храбрец и ему подобные молодчики. Это они своим пагубным примером портят моих учениц... Есть одно средство против этой эпидемии — уничтожить очаг заразы...

Саша, сморщив лоб, сказал упрямо:

— Мы не отступим. Мы будем бороться.

Зал недовольно зашумел.

— Прошу дать мне слово! — крикнул сидящий во втором ряду молодой мужчина и, не дожидаясь приглашения, поднялся на сцену.

— Кому имею честь дать слово? — спросил председатель.

— Присяжный поверенный Геворк Атарбекян, депутат Городской думы Александрополя, — представился он. И быстро заговорил: — Моя сестра Анжелика и брат Липарит — ученики седьмого класса: Липарит — мужской гимназии, кузина учится в гимназии Рипсиме.

Зал угомонился. Солидный человек этот пришелец. Повысив голос, он продолжал:

— Меня удивляет чудовищное безразличие родителей к образованию своих детей. — Зал насторожился. — Они молчат даже теперь, когда справедливую борьбу учащихся за свои права здесь называют бунтом!

— Вон, вон отсюда! — раздался пронзительный крик тщедушного старичка в желтом кителе.

В эту минуту вскочил с места высокий круглолицый военный с пшеничными усами. Мощный бас его перекрыл шум:

— Вот я сейчас рассчитаюсь с ним!

— Это Платонов, полковник Платонов, — послышалось со всех сторон.

— Оставь, бога ради, — удерживала полковника соседка справа.

— Вот кто ваша опора — черносотенное офицерье! — презрительно бросил Атарбекян с трибуны.

— Большевистская зараза! — прогремел бас полковника. Он пытался вытащить из кобуры наган, женщины удерживали его. Геворк невозмутимо ждал, опираясь о трибуну, — ждал, когда собрание утихомирится. С балкона раздался резкий юношеский голос:

— Долой монархистов! Долой тиранов!

— Да здравствует свобода! — крикнул вслед за Гукасом Севачерян.

— Да здравствует свободная школа! — отозвался со сцены Саша.

— Отдайте свои голоса за список номер пять! — снова прозвучал голос Гукаса. И в разбушевавшийся зал, словно белые голуби, полетели листовки.

Раздались выстрелы. На головы людей дождем посыпались осколки разбитой люстры.

Толкаясь и давя друг друга, люди бросились к дверям.

После этих событий прошло не более часа... Гукас привел Ахавни в аптеку Шахназарянца. Еще несколько человек ждали помощи. Девушка в белом халате перевязывала руку Ахавни, пораненную осколком стекла.

— Ты первая из нас отдала кровь за победу революции, — нежно сказал Гукас верной подруге своей.

Вскоре они дошли до мужской гимназии. Ахавни наотрез отказалась покинуть своих товарищей: каждую минуту им сейчас грозила опасность...

4

Весь Ереван еще обсуждал случившееся в клубе, а Марго сидела за широким полированным столом в окружении застекленных книжных шкафов.

Много дней провела она в безмятежной тишине, за полированным столом из красного дерева. Здесь в шкафах стояли толстые фолианты рукописей на пергаменте с несравненными миниатюрами и богатейшими записями летописцев. Были здесь рукописные труды древних историков, плоды долготерпения прославленных писцов и художников, делавших свое дело при свете мерцающей коптилки. Как святая святых они пронесли и сохранили свой язык и свою литературу.

В одной из рукописей ярко был выражен национальный характер трудолюбивого армянского народа, тянущегося к просвещению. Молодой библиотекарь прочел Марго эти скромные и мудрые слова: «Умоляю тебя, читатель. Послушай, что поведаю я. Пусть книга моя будет тебе аманатом, береги ее и читай. Если в плен попадет — вызволяй, свечой не закапай ее, слюнявым пальцем страницу не переворачивай и подло ее не рви».

Который раз рассматривала Марго эту рукопись, и все сильнее охватывало ее чувство признательности ко всем тем людям, которые создали и сохранили эти сокровища, спасли их от огня и меча.

Трепетное волнение и многозначительная тишина царили здесь. Сюда приходили многие ученые мужи, застывали перед рукописями из пергамента, подолгу разглядывали миниатюры, нарисованные кошенилью. А у нее, Марго, теперь было другое, поглотившее ее целиком занятие: еще тогда, когда знаменитый русской поэт с таким восхищением говорил об армянской поэзии в «клубе» господина Абелова, а позже — в Ереване, в театральном зале Джанполадовых, — уже тогда Марго стало стыдно: она образованная армянка, плохо знает родную литературу. Те незабываемые дни сблизили ее не только со знаменитым армянским поэтом, но и с армянской поэзией.

За этот месяц, проведенный в матенадаране, Марго прочла много стихов и теперь, как тот многоуважаемый русский поэт, чувствовала себя «открывательницей». Каждую строку Марго читает как бы вместе с далеким своим другом...

Библиотекарь, получивший образование у крупных ученых, знал вкус своей читательницы. Утром он обратил ее внимание на тоненькую книжку «Ваан Терьян — певец мечты, жажды и примирения». Увы, то, что прочла Марго, послужило источником печальных сомнений.

«Не только осень утоляет сердце лирика. Гаснущий день имеет свои загадочные чары, и солнце — этот извечный источник жизни, море света и тепла — не имеет очарования для него».

Но неужели это верно, неужели он не чувствовал очарования солнца и потому уехал к дальним берегам холодной северной реки? Нет, это не так, в глубине души она не согласна, губы ее шепчут:

И Марго уповает на будущее: он еще вернется сюда, на свою щедрую солнцем родину.

Как хорошо здесь, в этой безмятежной тишине... Из соседнем комнаты доносится лишь тихий шелест переворачиваемых страниц: там работает с утра ученый библиотекарь. Но вот открывается наружная дверь и, громко стуча башмаками, входит грузный архитектор.

Он теперь живет в Ани, в разрушенном городе-крепости, но часто посещает матенадаран. Сегодня он чем-то раздосадован. Едва скользнув взглядом по ней, буркнул «здравствуй» и прошел к библиотекарю. А прошлый раз он подошел, крепко пожал ей руку и с веселым блеском в глазах пробасил:

— Здравствуй, моя девочка.

Да, он чем-то сегодня взволнован: там, за дверью, сокрушительные, уничтожающие слова уже обрушиваются на голову какого-то невежды... Марго ясно себе представляет, как его большие, огненные глаза гневно сверкают, когда он говорит:

— Я сказал ему: «Господин, если я весь в муке, не думайте, что я мельник».

Доносится бормотанье молодого библиотекаря:

— Да пусть он бьется головой о камень — стоит ли волноваться из-за такого олуха!

Марго, взволнованная, оставляет свою книгу. Наконец варпет[27] успокоился. Сейчас он читает какую-то рукопись своему собеседнику. Голос его звучит уже, как всегда, глуховато:

— Араратский мир — уголок, полный драгоценных жемчужин искусства, который, словно оазис, вырос и расцвел в древнем мраке, вопреки тому, что он был окружен и растоптан множеством племен, способных лишь на разбой и разрушение.

Вот глубокий, словно из недр земли, голос замер на каменной лестнице. Проводив варпета, библиотекарь вернулся в сопровождении ладного, приятно одетого юноши с клетчатой кепкой в руках. Марго обрадовалась: это Арменак.

— Вот вам каталог на армянском, русском, французском и английском, можете ознакомиться, — указал библиотекарь на маленький столик, втиснутый между двумя шкафами.

Арменак торопливо сел и углубился в каталог, даже не глядя в ее сторону. Самолюбие Марго было задето, она тихо улыбнулась себе: Арменак — полная противоположность Ваану. Проходя вместе с ней по Астафяну, увидел он ученицу шестого класса гимназии Рипсиме Акопян и, держа Марго за руку, заставил побежать: «Какая красивая девочка, Марго, пойдем же, познакомь...»

Все еще улыбалась Марго юношескому озорству Ваана, когда, топоча и громко смеясь, вошел Махмурян.

— Его преосвященство нашел выход — закрыть академию, уже второй раз в этом году... — он захохотал.

— В самом деле? — удивился библиотекарь.

— Да, духовная академия без каждодневной молитвы и без священного писания в самом деле немыслима, его преосвященство прав в своем решении. О Маргарит, как хорошо, что ты здесь! — воскликнул Махмурян. Он подошел к девушке. — Я ворошил старые газеты, интересную штуку нашел для тебя... Прошу! — Махмурян вытащил из кармана пожелтевшую газету, прочел громко: — «Не на снежные вершины Масиса надо взирать с чаянием и не на ветхий купол Эчмиадзина, а на мятущиеся толпы городов, на трубы, висящие в небе, на многоэтажные дома, на шири полей, которые уже прорезает машина, и на обломки гор, крошащиеся от мощных взрывов динамита». Это из лекции, прочитанной в апреле четырнадцатого года в зале музыкального общества в Тифлисе, — прервав чтение, пояснил Махмурян. — А ты говорила, почему уезжает, оставив солнце и море, как бы ему не стало хуже. Он не мог не ехать, я тебе говорю, это — его путь, это путь всех нас. Пусть пишут эти писаки что им вздумается, — воскликнул Махмурян, уже гневаясь. — Пусть говорят, что он певец осиротевшей души и умирающей осени! Чушь!

— Нет, — покачала головой Марго. Об этом Ваан ничего не сказал ей, он предпочел ласковые слова грустным воспоминаниям.

— Такие вещи не проходят бесследно, — сказал Махмурян.

Арменак уже несколько раз поглядывал в его сторону, даже приподнялся было, выискивая удобный момент, чтобы поздороваться с уважаемым учителем, но Махмурян, увлеченный своими мыслями, никого не видел кроме Марго... Вдруг он резко повернулся и заметил юношу.

— Арменак! — бурно воскликнул он. — Что ты тут делаешь? — Он размашисто подошел к юноше и взял лежавшую перед ним на столе объемистую тетрадь. — Посмотрим, посмотрим... Ага! — И громко прочел: — Алишан, «Айрарат — страна Армянская»; Ачарян, «История Святого Месропа и изобретение алфавита, источники и комментарии»; Гатрджян, «История армянской письменности»; Генрих Гельцер, «Краткая история армян»; Ягубян, «Ванские надписи и их значение для истории Ближнего Востока»...

Махмурян захлопнул тетрадь и разочарованно взглянул на Арменака:

— Что же это ты? Арменоведению посвятил себя? А я был уверен, что ты углубишься во всеобщую историю.

Возвращая Арменаку тетрадь, он обратился к библиотекарю:

— Знаешь, Левон, это самый серьезный мой ученик из епархиалки. В истории его знания неоспоримы... Душой и сердцем содействуй ему! Вам масленица, а нам доброй пасхи, — Махмурян протянул руку Марго. — На днях я отправлюсь, обязательно передам твой наказ, не беспокойся.

Марго не сводила глаз с Арменака. Впервые она видела, чтоб Махмурян так хвалил своего ученика.

Заместитель ректора академии, естественник Тер-Погосян еще два года назад рассказывал, как Махмурян поставил всему первому курсу двойки, а один студент заработал даже «кол». Он никому не делал снисхождения. Считал, что попустительство — корень всех зол в школе, оно порождает невежд, людей, бесполезных для общества.

Помнится, когда Махмурян был у них дома, он рассказывал:

— Ученики послали ко мне депутацию. Выбрали самых радивых. «Господин Махмурян, вы чересчур строги». Я спросил у них: «Вы видите ту стену?» Они: «Да, видим». — «Если обстреливать эту стену горохом, что станет с горохом?» — спрашиваю я их. «Отлетит, господин Махмурян», — отвечают они мне. «Ну, — сказал я им тогда, — я для вас вот эта стена, а ваши слова — горох, понятно?»

Арменак встал и подошел к Марго.

— Извините, я приходил, вас не было дома. — И с серьезным лицом спросил: — Вы не скажете, чьи слова читал он... — Арменак не знал, как сказать: «господин» или «товарищ», — господин Махмурян? Терьяна, да?

Вошел библиотекарь вместе с Агаси. Агаси поздоровался с Марго и заторопил Арменака:

— Пошли. Знаешь, академию закрыли.

— Я знаю, — вздохнул Арменак.

— Быстрее, — потянул его за рукав Агаси, заметив, что тот уставился в каталог.

— Что произошло в Ереване? — с тревогой спросила Марго.

Агаси в двух словах рассказал.

— Я тоже с вами, подождите несколько минут, — попросила Марго.

— Пошли, — пригласил Агаси.

Марго закрыла книгу. Заниматься этим приятным делом сегодня и впрямь ей не было суждено.