Вот так Тройке удалось трансформировать греческий кризис в экзистенциальный кризис для евро и Европейского союза. Слишком много чести для одного просчета. Однако она заслуженная. Обременение Греции долгом перед Тройкой в дополнение к долгу перед частными кредиторами значило навьючивание на страну непосильной ноши. Навязывание болезненных условий вызвало негодование у греков, тем большее, когда стало очевидно, что программа не приведет к стремительному возобновлению роста. А если реформы больше не поддерживались, Тройка могла «отключить питание». Больше не казалось невероятным, что греческое правительство может отказаться от евро и включить печатный станок. Идея о том, что евро неотменяем, была жертвой этой серии просчетов. Для возмещения ущерба потребовалось бы много лет.
Второй жертвой обстоятельств было доверие к Европе, чьи планы по сдерживанию кризиса доказали, что они далеки от реальности. Увидев, что Еврокомиссия и ЕЦБ с согласия МВФ были настроены на совершенно непостижимые уму меры, инвесторы стали задаваться вопросом об их компетентности. Не так много времени потребовалось для того, чтобы и население в целом потеряло доверие к технократам в Брюсселе и Франкфурте.
Кроме того, тот факт, что кредиторы Греции остались безнаказанными, поскольку именно это подразумевало отказ от реструктуризации задолженности, оскорбило чувства налогоплательщиков, которые и так уже были вынуждены профинансировать дорогостоящее спасение банков. А если избиратели были оскорблены, лидерам было необходимо выразить должное негодование. Во время двусторонней встречи на французском морском курорте в Довиле в октябре 2010 года канцлер Германии Ангела Меркель и президент Франции Николя Саркози договорились, что сваливать все расходы на налогоплательщиков нельзя – инвесторы тоже должны заплатить свою долю в расходах при будущих кризисах. Они предложили, чтобы в будущем правительство, столкнувшееся с кризисом, должно было ставить держателей своих облигаций перед выбором «бери или уходи». То есть держателей предполагалось попросить обменять принадлежащие им облигации на новые, стоимостью, скажем, 50 центов на евро, в качестве условия официальной помощи. Поскольку за соответствующим правительством будет стоять весь Европейский союз, у кредиторов не будет другого выбора кроме как согласиться.
Заявление Меркель и Саркози стало ответом на отрицательную реакцию, вызванную провалом греческой программы, которой не удалось навязать частному сектору совместное несение расходов[684]. Однако это резкое заявление о том, что реструктуризация будет иметь место каждый раз, когда у страны будут неприятности, стало тревожным звонком для инвесторов. Доходность по облигациям Ирландии, Испании и Португалии взлетела вверх. В результате прогулки Меркель и Саркози по пляжу сомнения относительно европейских долгов стали обобщенными. Одна проблемная страна за другой теряла доступ на финансовые рынки. Жан-Клод Трише был склонен к апоплексии. Говорят, что на встрече с министрами финансов и другими высокопоставленными чиновниками ЕС, когда стало известно о франко-немецкой договоренности, он закричал: «Вы уничтожите евро!» (На французском – вот вам и хваленые уроки немецкого.) Даже если бы европейские лидеры намеренно решили создать бюджетный и финансовый кризис, ничего лучше этого они бы не смогли придумать.
В смятении Меркель и Саркози поспешили забрать назад свои довильские договоренности. Они объявили, что задолженность неприкосновенна, и никакой реструктуризации все же не будет. Однако ущерб был причинен. Табу в отношении реструктуризации было нарушено.
Но реальность заключалась в том, что реструктуризация некоторых долгов была неизбежна вне зависимости от того, взяли лидеры назад свои заявления или нет. Не все долги устойчивы, как достаточно скоро продемонстрирует Греция. Так это или не так, должно было решаться в каждом случае индивидуально. Заявление о том, что реструктуризация исключена, имело не больше смысла, чем заявление о том, что реструктуризация неизбежна. Однако, пытаясь вновь утвердить табу, европейские лидеры лишь подчеркнули свою собственную непоследовательность и то, насколько далеки они были от реальности.
Эта серия просчетов имела и серию последствий, не самых приятных. Во-первых, Европа выбрала тяжелый правый поворот от бюджетного стимулирования к жесткой экономии даже раньше, чем Соединенные Штаты, – даже до того, как была свернута программа стимулирования Обамы в 2012 году и начался секвестр в 2013 году. Если долги не собирались реструктурировать, их предстояло выплатить. А их можно было выплатить только за счет повышения налогов с одновременным снижением государственных расходов. Греческий случай, если игнорировать его особый характер, а именно это и сделали чиновники, придал рельефность этой идее. Выдача 14 зарплат государственным служащим (не только рождественского бонуса, но и еще одной месячной зарплаты) означала, что Афины тратили слишком много. Позволив врачам декларировать налогооблагаемый доход в размере всего 1000 евро в месяц, они не приняли серьезные меры против налогового мошенничества и не сделали заслуживающих доверия попыток фондирования государственных программ. Некоторое повышение налогов и снижение государственных расходов было, несомненно, необходимо, однако была ли оправданна жесткая экономия таких масштабов, к которым призывала Тройка, было уже другим вопросом.
Другим странам с дефицитом бюджетов тоже, похоже, требовалась доза подобного лекарства, особенно после того как они потеряли доступ на рынок после довильских заявлений. То, что их проблемы были совсем не похожи на проблемы Греции, не имело значения. Не имело значения, что их бюджетные дефициты в значительной степени были последствием кризиса; Испания и Ирландия, например, регистрировали профициты до 2008 года. Но если правительства не имели возможности заимствовать, а ЕЦБ, единственный, кто мог это сделать, не хотел выдавать кредиты, другого выбора, кроме сокращения расходов, не оставалось. Греческий мотив создал убеждение, что правительства Южной Европы склонны к расточительству. Это согласовывалось с убеждением Германии в том, что при любых обстоятельствах правильнее всего затянуть пояса. Кейнсианская доктрина, на уровне ли формальной теории или просто инстинктивного понимания Рузвельта, что правительства должны «тратить деньги, когда ни у кого больше не осталось денег, которые можно тратить», так и не прижилась в Германии. Дефицитное расходование в 1920-х было синонимично инфляции. Единственный реальный опыт страны, как-то напоминающий кейнсианскую бюджетную политику в 1930-х, ассоциировался с перевооружением, Гитлером и еще более неприятными моментами. И если немецкие налогоплательщики что-то и понимали, так это то, что альтернативой сокращения бюджетных расходов было дополнительное экстренное финансирование, большую часть которого попросят предоставить именно их.
Поэтому поворот на жесткую экономию стал общим выбором как из политических интересов, так и на фоне укоренившейся идеологии. Повышение налогов и сокращение расходов лишило экономики еврозоны государственных расходов на сумму, соответствующую почти 1,5 % ВВП в 2011 году и еще 2 % в 2012 году. Олли Рен, еврокомиссар по экономике и монетарной политике, с надеждой и в стиле Оржага говорил о том, как сокращение бюджетных расходов «восстановит доверие» и стимулирует инвестиции, однако инвестиции не росли[685]. Другие мечтательно рассуждали о том, как мощности, высвобожденные благодаря сокращению внутренних расходов, могут быть переориентированы на экспорт. Однако эти рассуждения не учитывали тот факт, что сокращение расходов имело место на всей территории еврозоны. Учитывая, что даже Германия придерживалась жесткой экономии, дополнительному экспорту из Испании и Италии просто некуда было идти. Они не учитывали вялого роста в развитых странах на фоне финансового кризиса. Они не учитывали сильных позиций евро, отражающих нежелание ЕЦБ снижать процентные ставки и расширять свои балансы так же агрессивно, как и ФРС.
Работа экономиста МВФ Оливье Бланшара, процитированная выше, предполагала, что это сокращение государственных расходов лишило еврозону до 2 процентных пунктов роста в 2011 году и 3 процентных пунктов роста в 2012 году[686]. Таким образом, замедление с 2,0 % в 2010 году до 1,5 % в 2011 году и -0,6 % в 2012 году было полностью делом рук человека. А именно: произошло это в Брюсселе, где была «прописана» Еврокомиссия, и в других национальных столицах Европы. Европа, в отличие от Соединенных Штатов, по большому счету избежала двойной рецессии в 1937–1938 годах. После трех лет резкого спада в период между 1929 и 1932 годами промышленное производство начало восстанавливаться, как мы видели, увеличившись к 1935 году почти до 10 % от предыдущего пика. В этот раз изначальное снижение продлилось всего год, а восстановление в 2010 году было стремительным. Но затем, после поворота на жесткую экономию, промышленное производство вновь начало падать. К 2013 году оно было более чем на 10 % ниже максимума, зарегистрированного в 2008 году. Другими словами, дела у Европы были даже хуже, чем во время Великой депрессии.
Последствия были ироничными для тех, кто мог видеть иронию сквозь слезы. Ирония была в том, что МВФ, обычно не являвшийся сторонником дефицитного расходования, рекомендовал европейским странам более постепенно проводить бюджетную консолидацию. Ирония была в том, что сокращение расходов и повышение налогов не достигли даже своей непосредственной цели повышения экономической приемлемости долга. Поскольку темпы роста в еврозоне продолжали снижаться, соотношение «долг/ВВП» продолжало расти, достигнув 93,4 % во втором квартале 2013 года. Если целью было восстановление бюджетной стабильности, этим способом достичь ее было нельзя.
Вторым последствием была потеря европейской солидарности и ущерб Европейскому союзу. Свыше 50 лет ЕС функционировал как механизм построения доверительных отношений. Он предоставлял каркас, на основе которого европейские страны могли мирно взаимодействовать и в рамках которого Германия могла разминать свои экономические мышцы, не пугая своих соседей. Это был способ для граждан разных стран, говорящих на разных языках и имеющих разные культурные традиции, культивировать общую европейскую идентичность. Евро в качестве единой валюты должен был быть краеугольным камнем этого процесса.
Однако в результате того, как пытались решить кризис евро начиная с 2009 года, этого не случилось. Вместо взращивания солидарности управление кризисом Еврокомиссией и ЕЦБ вскрыло психологическую пропасть между Северной и Южной Европой. Немецкое издание Bilt писало, что «самодовольных, хитрых, расточительных греков», настроенных на эксплуатацию немецких налогоплательщиков, следует исключить из еврозоны. Греческая пресса в ответ сделала фотомонтаж Колонны победы в Берлине, увенчанной гигантской свастикой, и выкопала давно похороненный вопрос неуплаты Германией репараций после Второй мировой войны.
Традиционным ответом на такие кризисы было больше Европы. Если единая валюта и единый финансовый рынок предполагали необходимость в едином надзорном органе для банков на уровне Европейского союза, значит нужно было его создать. Если долговые проблемы требовали бюджетного союза и если бюджетный союз, в свою очередь, требовал политического союза, значит надо было приступить к созданию бюджетного и политического союзов. Так продолжалось спорадически больше пятидесяти лет.
Однако сейчас было утрачено доверие к организациям и лидерам, задающим курс. В исследовании весной 2013 года, проведенном по настоянию Еврокомиссии, интервьюеры установили, что 60 % респондентов не доверяли ЕС. Это было вдвое больше, чем в 2007 году[687]. Это изменение отражало резкий рост количества людей, у которых сложился отрицательный образ ЕС, пессимистично относившихся к будущему союза и скептически настроенных относительно эффективности единой валюты. Аргументы за дополнение монетарного союза банковским союзом, бюджетным союзом и политическим союзом были реальны. Их логика была убедительной. Однако тот провальный способ, которым пытались бороться с кризисом, существенно затруднял достижение цели.
С другой стороны, отступление – возвращение к национальным валютам – обещало только хаос. Поскольку если бы одна страна, скажем, Греция, отказалась бы от евро, это сразу же создало бы ожидания относительно других, и инвесторы поспешили бы убежать. Если бы вкладчики массово снимали депозиты в банках, правительствам пришлось бы заморозить депозиты и ввести контроль над движением капитала. Представлялось маловероятным, что единый финансовый рынок ЕС, да и сам ЕС, если уж на то пошло, справится с этими событиями. Отступление не было решением. Казалось, что Европа в тупике.
Европейский кризис прежде всего был банковским кризисом. Европейские банки характеризовались очень высокой долговой нагрузкой, недостаточной капитализацией и чрезмерной зависимостью от рынка недвижимости. Их проблемы назревали в течение многих лет. Однако сейчас, проявив некоторую изобретательность, регуляторы умудрились трансформировать банковский кризис в финансовый кризис, кризис роста и политический кризис.
Ирландия в данном случае является самым наглядным примером. Если Греция была неконкурентоспособна и склонна к дефицитам, в Ирландии наблюдалась обратная ситуация. Демонстрируя в течение двух десятков лет стремительный рост, она избавилась от своего образа «больного Европы» и сейчас была страной с самой преуспевающей экономикой. Ее квалифицированная рабочая сила, эффективная бизнес-среда и благоприятный налоговый режим для компаний как магнитом притягивали иностранные инвестиции. С 2003 года она начала фиксировать профициты бюджета. В 2006 году, незадолго до краха, профицит ее бюджета достиг впечатляющего показателя в 3 % ВВП. Долг национального правительства снизился с уже не такого большого показателя в 34 % ВВП в 2000 году до всего 25 % в 2007 году.
Исключением в общем правиле были банки. В Ирландии наблюдался исключительный взрывной рост в банковской и финансовой сферах, хоть, возможно, не совсем сравнимый с Исландией. (В чем разница между Исландией и Ирландией? Ответ: одна буква и шесть месяцев.) С начала века среднегодовые темпы роста активов банковского сектора составляли 25 %, в пять раз быстрее роста экономики и в два раза больше среднего показателя по еврозоне. Внутреннее кредитование нефинансового частного сектора выросло с 80 % ВВП в конце 2002 года до почти 180 % ВВП в сентябре 2008 года. Ирландские банки фондировались из зарубежных источников, привлекая розничные депозиты ищущих доходность немецких домохозяйств, а также крупные кредиты от иностранных банков и держателей облигаций. Иностранные заимствования ирландской банковской системы выросли в три раза в период с 2002 по 2008 год. Объем кредитов почти в два раза превышал объем депозитов накануне кризиса, что говорит о том, насколько сильно банки полагались на так называемое оптовое финансирование. Полученные средства затем выдавались в качестве кредитов застройщикам и покупателям недвижимости. В то время как в 2011 году на ипотечные кредиты и кредиты на покупку недвижимости приходилось чуть больше трети всех кредитов банка, в 2005 году этот показатель составлял почти 60 %.
И все же масштабного кредитования банками застройщиков и строительного бума, который они породили – к 2006–2007 году на строительство приходилось 9 % ВВП Ирландии, половина от показателя в США, – было недостаточно, чтобы подавить рост цен на недвижимость, которые за десятилетие, завершающееся в 2005 году, увеличились в четыре раза[688]. Банки предъявляли невысокие требования к наличным деньгам. Треть всех ипотечных кредитов, выданных первичным покупателям жилья в 2006 году, имели залоговый коэффициент, равный 100 %. Банки услужливо предлагали ипотечные кредиты с выплатой только процентных ставок в начале периода, чтобы еле сводящие концы с концами покупатели жилья могли делать ежемесячные выплаты.
Однако у доступности есть пределы. Цены на жилье не могли расти до бесконечности на 15 % в год, то есть темпами в три раза превышающими темпы роста доходов.[689] По всей видимости, было какое-то осознание того, что темпы роста на определенном этапе замедлятся и, возможно, даже повернут вспять. Однако, как и в США, где регуляторы, как известно, предсказывали, что последствия кризиса субстандартного кредитования будут ограниченными, в данном случае тоже не было представления, какими эти последствия будут. В выпущенной Международным валютным фондом в как нельзя более удачный момент оценке финансового сектора в августе 2006 года было отмечено, что «финансовая система, по всей видимости, достаточно устойчива, чтобы выдержать последствия снижения цен на недвижимость и роста в целом»[690]. Нарочно и не придумаешь.
Есть некоторые противоречия относительно того, насколько эти перегревы отражали наивность, как, возможно, и было в случае с МВФ, а не злоупотребление своим положением банками и застройщиками. Менеджеров банков стимулировали брать кредиты в собственных банках, благодаря чему многие из них приобрели «объемные портфели недвижимости и участков»[691]. Банки типа Anglo Irish, который в конечном итоге стал основным источников убытков налогоплательщиков, «обслуживали сравнительно небольшое число клиентов, многие из которых относились к сектору строительства и недвижимости»[692]. Менеджеры сразу же одобряли кредиты для друзей в секторе недвижимости; кредитный комитет банка уже постфактум утверждал подобные кредиты. Кредитный комитет Anglo даже протоколы заседаний начал вести только на последних стадиях бума. Обеспечением по многим кредитам выступали не денежные потоки или какой-то другой залог, а просто личные гарантии[693]. Эти практики при описании корпоративной стратегии характеризовались как «банковские операции на условиях партнерства». Гендиректор, а затем и председатель правления Anglo Шон Фитцпатрик гордо отметил, что «когда вы имеете дело с Anglo Irish Bank, вы имеете дело не с банком, а с индивидуумом… лицом, принимающим окончательные решения»[694]. С высоты прошедшего времени можно сказать, что это не было плюсом.
В случае с Anglo другим основным заемщиком было само руководство банка. В конечном итоге обнаружилось, что Фитцпатрик занял у банка более 150 млн евро, при этом 121 млн евро только в 2007 году, используя свои акции в качестве залога, однако хранил свои заимствования в Irish Nationwide Building Society, демонстративно неродственной организации, чтобы скрыть их от аудитора Anglo, компании Ernst & Young, и от читателей ежегодных отчетов Anglo[695]. Видимо, не от большого ума Фитцпатрик инвестировал большую часть своих заимствований в дополнительные акции Anglo. В 2010 году, после краха Anglo, он объявил себя банкротом. Впоследствии он был арестован в связи с расследованием в отношении «финансовых злоупотреблений финансовой организации». Кроме того Anglo выдавал кредиты богатому ирландскому бизнесмену Шону Кинну для финансирования его покупок акций банка с оплатой части стоимости за счет кредита. Эти кредиты стали пугающе крупными, когда акции Anglo начали падать на фоне спасения Bear Stearns в марте 2008 года. В результате снижения стоимости акций Anglo Кинн был вынужден удовлетворить требования о внесении маржи[696].
Нельзя не задать вопрос, а где были регуляторы и их руководство, когда все это происходило. Ответ найти нетрудно: в дополнение к близким отношениям между банкирами и застройщиками также имели место и тесные связи между политиками, что, возможно, неизбежно в маленькой экономике. Накануне кризиса Фитцпатрик сыграл восьмичасовую партию в гольф с премьер-министром (ирл. Taoiseach) Ирландии Брайаном Коуэном, вслед за которой последовал импровизированный ужин в гольф-отеле. Приемника Фитцпатрика на посту гендиректора Anglo, Давида Драмма, регулярно инструктировали относительно политики правительства в отношении банка, когда разразился кризис. Этот порочный круг «банкир – застройщик – политик» был ярким исключением из ирландского правила эффективного регулирования и открытого управления.
Неудивительно, что переполох, который наделал крах Lehman Brothers, должен был вызвать вопросы относительно способности Anglo и других ирландских банков, которые переняли его бизнес-модель, выполнять свои обязательства. Также неудивительно, что эти вопросы ускорили резкое падение акций банка и вызвали беспокойство среди вкладчиков. Что примечательно, так это рвение, с которым ирландские лидеры при помощи Брюсселя и Франкфурта трансформировали этот простой банковский кризис в национальное бедствие.
Возбудителем болезни стала банковская гарантия. Ирландия уже повысила свои гарантии по депозитам до 100 000 евро, как мы отмечали ранее. Еще более щедрая гарантия для успокоения крупных вкладчиков была бы не беспрецедентной; напомним, такое уже имело место, когда США были намерены повысить верхнюю границу по страхованию депозитов до 250 000 долл. Однако никто не ожидал, что Коуэн расширит покрытие в отношении всех банковских обязательств, не только депозитов, но также и оптовых заимствований от держателей облигаций до других категорий.
Каким образом это решение возникло на загадочном заседании с Коуэном, продолжавшимся всю ночь 29 сентября, спорный вопрос[697]. При нормальном крахе банка, насколько так вообще можно сказать, мелкие вкладчики защищены от убытков. Других кредиторов просто выставляют вон или, в случае если у банка есть ликвидационная стоимость, их требования конвертируются в акционерный капитал выжившей организации. Именно такую модель несколько неуклюже нащупывали власти ЕС, когда закрывали Laiki Bank, проблемного киприотского кредитора, в 2013 году. Но в случае с Ирландией держатели облигаций, многие из которых были квалифицированными иностранными институциональными инвесторами, предположительно осведомленные о рисках, которые они принимали на себя, получили компенсации. Они получили компенсации за счет ирландских налогоплательщиков, с которыми правительство разделило счет.
Поскольку обязательства ирландской банковской системы в несколько раз превышали национальный доход, даже при небольшом уровне убытков по кредитам этот счет стал бы гигантским. Политики утверждали, что их ввели в заблуждение руководители Anglo, занижавшие суммы, которые они должны были выплатить кредиторам, однако им было виднее. Вместо изначально запрошенных 7 млрд евро временной помощи Anglo в конечном итоге запросил свыше 30 млрд евро, ни цента из которых он не вернул обратно. Выплата кредиторам всех шести ирландских розничных банков в конечном счете обошлась налогоплательщикам в 64 млрд евро, примерно по 14 000 евро на каждого ирландского мужчину, женщину и ребенка. Были ли жители Ирландии на самом деле готовы взвалить на себя такую тяжелую ношу, чтобы компенсировать потери кредиторов банка, было неясно. Эта неясность, в свою очередь, отбросила длинную и губительную тень на ирландскую экономику.
Этот колоссальный счет начал приближаться к моменту погашения в 2009 году, однако оказался невозможным для оплаты в 2010 году, когда дефицит взлетел до свыше 30 % ВВП (да-да, вы правильно прочитали)[698]. Государственный долг, который еще тремя годами ранее был завидно низким, сейчас увеличился до 100 % национального дохода. ЕЦБ, в качестве платы за продолжающееся предоставление ликвидности, потребовал от ирландского правительства немедленно рекапитализировать банки. Быстрая рекапитализация банков имеет свои достоинства, однако не тогда, когда это грозит банкротством государству. И речь шла не только о затратах на рекапитализацию банков; кроме того, следовало учитывать и тот факт, что знаменатель дроби «долг/ВВП» начал сокращаться, поскольку Ирландия, не успев оправиться от бума на рынке недвижимости и видя, как правительство надавило на фискальные тормоза, стала первой европейской страной, в которой началась рецессия[699]. Экономика сократилась на тревожные 9,8 % в 2009 году и еще на 3,2 % в 2010 году в номинальном выражении, а номинальное выражение – это то, что важно для способности страны обслуживать задолженность в номинальном выражении.
Таким образом, банковский кризис превратился в бюджетный кризис, а инвесторы ставили под вопрос способность Ирландии обслуживать свои долги и беспокоились, что их облигации могут быть реструктурированы. Доходность облигаций по Южной Европе подскочила после довильского заявления, однако такого роста доходности, как в Ирландии, не отмечалось нигде. (Именно тогда Ирландия получила свой почетный статус страны Южной Европы.) К началу ноября 2010 года разница в доходности между десятилетними ирландскими облигациями и немецкими бондами составляла 6,65 %.
Такие ставки Ирландия не могла себе позволить. И вот она попала в руки Тройки. Потеря бюджетного суверенитета – поскольку именно к этому, по сути, привело принятие бюджетных требований МВФ, Еврокомиссии и ЕЦБ – была катастрофой для страны, которая обрела независимость только в 1922 году в результате продолжительной и затянувшейся кровавой битвы. Энда Кенни, лидер правоцентристской оппозиционной партии Фине Гэл обвинил правительство Коуэна в том, что оно превратило республику в бюджетный протекторат. «Это демократия, и люди умирали за нее на улицах, – негодовал он. – Она не будет подавлена из-за некомпетентности».
Но то конечно же были пустые слова, ничего не означавшие. Ни Коуэн, ни Кенни не могли взять средства из ниоткуда. Ирландия отчаянно нуждалась в финансах, единственным источником которых была Тройка. Но ни МВФ, ни Европейский союз не выдали бы кредит без гарантий. Как и можно было предвидеть, они приняли форму уже стандартной программы, только немного разбавленной дополнительным акцентом на сокращение размеров банковской системы. Как было согласовано в декабре 2010 года, Ирландия должна была получить 67,5 млрд евро, большая часть из которых пошла бы на рекапитализацию банков, радикальное изменение их структуры фондирования и оплату расходов Национального агентства по управлению активами (National Asset Management Agency, NAMA) – банка проблемных активов, созданного для приобретения кредитов проблемных застройщиков и их продажи за любые деньги, которые можно было за них получить[700].
Важно отметить, что не было предпринято никаких попыток вовлечь в процесс оздоровления кредиторов банка. Срок двухлетней общей гарантии, принятой в сентябре 2008 года, только что истек, когда была окончательно утверждена программа 2010 года. Можно было бы списать стоимость облигаций с преимущественными правами требования, чтобы ограничить затраты на восстановление банковских балансов. Однако европейские чиновники были озабочены стабильностью банков в других странах. Обновление ирландской гарантии вызвало бы вопросы относительно надежности их облигаций и обеспокоило бы держателей их облигаций. Поэтому Тройке не хотелось пересматривать условия. Правительство Коуэна само заварило эту кашу, и ему же надо было ее расхлебывать.
Считалось, что у возглавляемой Кенни коалиции Фине Гэл с лейбористами, которая была сформирована после всеобщих парламентских выборов в феврале 2011 года, могли быть другие варианты. Почти сразу же новый министр финансов Майкл Нунан обратился к Тройке с предложением списать обязательства перед держателями облигаций с преимущественными правами требования Anglo Irish и Irish Nationwide Building Society. (Irish Nationwide, консорт Фитцпатрика, почти с таким же энтузиазмом выдавал кредиты под недвижимость и понес такие же масштабные убытки.) Однако ЕЦБ был полноправным партнером в Тройке, и его президент Жан-Клод Трише настаивал, что любая попытка навязать убытки держателям облигаций банка неблагоприятно сказалась бы на доверии и повредила бы возможностям доступа банков к фондированию не только в Ирландии, но и по всей еврозоне. В любом случае долг перед держателями облигаций банка был заменен в национальном балансе Ирландии на долг перед Тройкой. Если держатели облигаций больше не имели преимущественных прав избежать убытков, кто мог сказать, что такое не могло случиться и с официальными кредиторами? Другими словами, любое изменение в программе, признающее, что общая банковская гарантия была плохой идей, могло в конечном счете исходить от Европейского союза[701]. Учитывая зависимость Ирландии от фондирования Тройки, новое правительство быстро согласилось[702].
Поскольку такая большая часть экстренного фондирования Тройки пошла на восстановление банков и выплаты их кредиторам, у ирландского правительства не осталось иного выбора, кроме как урезать другие расходы. Была надежда, что сокращения могут быть ограничены, как только экономика стабилизируется и восстановится. Заблуждение, которому одинаково поддались Дублин, Брюссель, Франкфурт и Вашингтон, заключалось в том, что рост возобновится в 2011 году. «После двух лет резкого снижения производства, – гласил меморандум о договоренности с Еврокомиссией и МВФ, – ирландская экономика должна в целом стабилизироваться в этом году и начать расти в 2011–2014». Тройка детализировала свою логику. «По мере того как внутренние дисбалансы, причиной которых стал взрывной рост в течение нескольких лет, будут корректироваться, восстановление, по крайней мере первоначально, будет в первую очередь обеспечиваться за счет экспорта. Мы прогнозируем, что рост ВВП со временем ускорится, – когда экспорт окажет влияние на инвестиции и потребление, вернется уверенность потребителей и улучшатся условия на рынке труда».
Однако не было принято во внимание то, что когда почти все взяли курс на жесткую экономию, не было никого, кому можно было бы что-то экспортировать. Также еще не было понимания, что в результате ошибок европейских политиков другие страны тоже столкнулись с резким увеличением спредов, были на грани потери доступа на рынки и также могли оказаться в «лапах» Тройки[703].
Чтобы восстановление началось, потребовалось бы почти три года, а не три месяца. Тем временем уровень безработицы взлетел до 15,1 %. Жители Ирландии отреагировали на это так же, как и на Великий голод – эмиграцией. В период между 2008 и серединой 2013 года почти 400 000 человек покинуло Ирландию, отправившись либо в другие англоговорящие экономики, либо, в случае с недавно прибывшими, обратно в свои родные страны. Многие из этих эмигрантов были талантливейшими людьми. Ущерб было бы нелегко возместить[704].
Каждая несчастливая европейская страна была несчастлива по-своему, как было отмечено во введении. У Португалии, например, не было ни такого обременительного государственного долга, как у Греции, ни проблем в жилищной и банковской сфере, как у Ирландии. Однако ее лидеры, социал-демократы под руководством Жозе Мануэла Баррозу (который, благодаря своим достижениям, после того как покинул пост премьер-министра, был утвержден на должность председателя Еврокомиссии), а затем и социалисты под руководством Жозе Сократеша мало что сделали, чтобы подготовить страну к вызовам XXI века. То, что считалось современной обрабатывающей, швейной и обувной промышленностью, уже давно уступило давлению со стороны Китая. Некоторые португальские компании брали кредиты на расширение, однако заемщиками были в основном небольшие малоэффективные фирмы, работающие в сфере услуг, что не способствовало повышению международной конкурентоспособности. В период между 2000 и 2008 годами показатель ВВП на душу населения вырос на мизерные 5 %. К 2010 году, уже при рецессии, доход на душу населения вернулся к уровням десятилетней давности.
Вместо того чтобы инвестировать в навыки и обучение, Лиссабон использовал средства, сэкономленные на процентных затратах благодаря евро, для строительства автострад и транспортных развязок, по которым никто не ездил из-за рецессии. Он поднял налоги, чтобы выполнить обещания по повышению пенсий. Повышение налогов, особенно для работников, предотвратило рост государственного долга, однако только осложнило модернизацию для португальских фирм.
Таким образом, положение у Португалии, когда разразился кризис, было незавидным. Стратегия управления правительства дошла до попыток быть «тише воды, ниже травы». Небольшой размер страны и отсутствие проблем такого класса, как у Греции и Ирландии, надеялись они, позволят рынкам не заметить ее слабые стороны. Однако такой подход больше не работал, поскольку инвесторы были начеку. Правительство потеряло доступ на рынок и весной 2011 года было вынуждено вести переговоры о предоставлении Тройкой финансирования в размере 78 млрд евро. Дальше было сокращение расходов, повышение налогов, заморозка зарплат госслужащих и глубокая рецессия. Безработица выросла до 18 %, безработица среди молодежи – до вдвое большего уровня.
Испания не Португалия, и испанские политики прилагали большие усилия, чтобы быть услышанными всеми, кто только мог их услышать. Ее крупные банки, Banco Bilbao Vizcaya Argentaria (BBVA) и Grupo Santander, получали большую часть доходов от прибыльных операций в Латинской Америке. Долг национального правительства составлял всего 36 % ВВП[705]. Страна могла похвастаться рядом конкурентоспособных на международных рынках компаний, от Telefonica в сфере коммуникаций до Gamesa в производстве ветродвигателей и Inditex, которой принадлежала сеть магазинов одежды Zara и торговые точки в более чем сотне стран. Испания не потеряла значительной доли экспортного рынка за десятилетие после введения евро, поскольку крупные фирмы, в частности, увеличили свою производительность[706]. Крупный внутренний рынок означал, что в стране работали транснациональные компании типа Ford и Volkswagen, которые теперь могли приспособить свое производство под экспорт.
Но сколько бы они ни пытались, испанские чиновники не могли отвлечь внимания инвесторов от рушащегося рынка недвижимости, который угрожал крахом и банковской системе. Под непосредственной угрозой оказались cajas, полугосударственные сберегательные банки, которые активно предоставляли кредиты покупателям жилья и риэлтерским компаниям. Когда-то, еще в 1960-х, на такие банки приходилось едва ли 10 % испанских финансовых активов. Однако дерегулирование, наряду с убеждением, что за ними подразумеваемо стояли власти, позволили им сильно расширить свои балансы. Сейчас их доля в финансовой системе составляла почти 50 %.
Инвесторы из опыта Ирландии поняли, что власти не могли остаться в стороне, когда сберегательные банки, которые составляли такую значительную часть финансовой системы, погрязали в проблемных кредитах. Но они также понимали, что их спасение может привести к банкротству государства. Как и в случае со всеми банковскими кризисами, имела место глубокая неопределенность в отношении масштабов потерь, перед которыми стояли банки. И до тех пор, пока неопределенность сохранялась, она отбрасывала тень на платежеспособность Испании и, подразумеваемым образом, на будущее евро.
Изначально правительство Хосе Луиса Родригеса Сапатеро пыталось решить эти проблемы серией полумер. Оно создало фонд реструктуризации банков, Fondo de Reestructuracíon Ordenada Bancaria, или FROB, чтобы рекапитализировать банки, однако не решалось использовать его, опасаясь нанести ущерб государственным финансам. FROB, хотя и был уполномочен выдать кредиты в размере 99 млрд евро, распределил к 2012 году, когда банковский кризис достиг пика, всего 14 млрд евро.
Правительство попыталось укрепить cajas, выступив посредником серии слияний, надеясь, что сокращение избыточных мощностей и персонала может укрепить их финансовую позицию. Однако это никак не решило проблему невозвратных кредитов на недвижимость, засорявших их балансы, а лишь концентрировало их в меньшем количестве рук. Самым важным слиянием было слияние между тяжеловесом Caja Madrid и шестью небольшими сберегательными банками. Организация-преемник, Bankia, приняла на себя роль единственного крупнейшего держателя активов в сфере недвижимости и была благополучно выведена на Испанскую фондовую биржу в июле 2011 года. Всего десятью месяцами позже, когда Bankia увязла в проблемных кредитах, правительство было вынуждено влить 23,5 млрд долл. в ее акционерный капитал, еще больше истощая государственные финансы[707]. Процентная ставка по десятилетним правительственным облигациям подскочила на этой новости до 7 % – уровня, который был очевидно неустойчивым.
Так начались замысловатые брачные игры между испанским правительством и партнерами по еврозоне. Банкам нужна была дополнительная помощь, которую правительство, очевидно, не имело возможности оказать. Однако кредит Тройки правительству для спасения банков только трансформировал бы банковский кризис в суверенный долговой кризис, как в Ирландии. В принципе Европейский стабилизационный механизм (ESM), фонд спасения ЕС, мог предоставлять кредиты непосредственно банкам, в отличие от МВФ, которому, согласно его уставу, было позволено кредитовать только правительства. Однако в этом случае Испания оказалась бы свободна от обязательств, и акционеры ESM, начиная с правительства Германии, могли бы оказаться вынуждены платить по счетам. Также новое правоцентристское правительство Мариано Рахоя, пришедшее к власти в конце 2011 года, хотело избежать нарушения программы ЕС-МВФ. Поскольку во время избирательной кампании Рахой настаивал, что у Испании не было проблем Греции, Ирландии и Португалии, он понятным образом старался избежать визитов со стороны «людей в черном» из Тройки.
Компромисс, который был достигнут в итоге, был намеренно неоднозначным. 9 июня 2012 года министры финансов Еврогруппы согласились предоставить 100 млрд евро на рекапитализацию банков. Кредит предполагалось выдать не правительству Испании, а FROB, хотя правительству и пришлось бы принять на себя за него «ответственность», согласно формулировке кредитного соглашения, если бы FROB не смог его погасить. Этого, как хотелось надеяться, было достаточно, чтобы удовлетворить непосредственные потребности банков в капитале. Условия кредита были настолько неоднозначными (было ли это обязательство испанского правительства или FROB), что была надежда, что в худшем случае, если бы пришлось израсходовать все эти средства, правительственный бюджет мог бы и не пострадать. Весь объем соответствующих средств планировалось взять у ESM, в отличие от случаев с Грецией, Ирландией и Португалией, когда треть средств предоставлял Международный валютный фонд. Рахой, таким образом, избежал дискомфорта, который бы ему доставила программа МВФ. Роль фонда была ограничена помощью в контроле над реформами в банковском секторе, в то время как Еврокомиссия должна была использовать свои регулярные процедуры, которые распространялись на всех членов, чтобы обеспечить выполнение правительством своих обязательств. Люди в черном не пришли, но все еще могли появиться люди в сером.
Несмотря на другие неоднозначные моменты, кредит Европейского стабилизационного механизма, по крайней мере, создал уверенность, что будет выдано 100 млрд евро на рекапитализацию банков. Следующей задачей было убедить рынки, что этого окажется достаточно. С этой целью Рахой последовал примеру Тимоти Гайтнера, проведя стресс-тесты для основных финансовых организаций. Как и в случае с США, этот шаг назвали суровым и аполитичным. Правительство делегировало его внешним экспертам из компании финансового консалтинга Oliver Wyman. Тот факт, что это была та же компания, которая в своем отчете “State of the Financial Industry 2007 Report” (Состояние финансовой индустрии, 2007) назвала Anglo Irish лучшим банком в мире, не очень ободрял. Рахой, предположительно, сделал ставку на короткую память рынков. Однако это все же было лучше, чем если бы правительство само проводило стресс-тесты.
У консультантов были те же проблемы Маши из сказки «Маши и медведи», что и у американских экспертов в 2009 году. Оценочный недостаток капитала не должен был быть настолько мал, чтобы его можно было назвать нереалистичным, и не должен был быть таким тревожно большим, чтобы он усилил страхи в отношении платежеспособности банковской системы и государства. По счастью, была еще остаточная позиция, называющаяся «избыточный буферный капитал», – по сути, предположение о том, сколько существующих активов банк сможет продать. Этот показатель можно было скорректировать, что повлияло бы на статью чистой прибыли[708]. Цифра, объявленная в сентябре 2012 года, чуть менее 60 млрд долл., находилась как раз посередине между гораздо более незначительными показателями, которые испанские регуляторы называли ранее, и потолком в 100 млрд долл., установленным условиями кредита Европейского стабилизационного механизма. Точность была сомнительной, однако нельзя сказать, что результат совсем не соответствовал фактам. Партнеров Испании по ЕС успокоили, что они не выбрасывали кредитные ресурсы в черную дыру, инвесторов – что кредитной линии размером в 100 млрд евро будет достаточно.
Имеет место очевидная параллель между американским опытом в 1933 году и 2009 году. Все три эпизода демонстрируют, что линию между неликвидностью и неплатежеспособностью трудно провести как в отношении банковской системы, так и в отношении правительства. Кризис ликвидности, порожденный паникой, может столкнуть банковскую систему с реальными, но сдерживаемыми проблемами в пропасть полномасштабной неплатежеспособности. Это особенно относится к тем случаям, когда информация о состоянии банков является неполной, и паника раздувает сама себя. И наоборот, предоставления дополнительной информации о состоянии банков, пусть даже неидеальной, наряду с достойными доверия средствами кредитора последней инстанции, может быть достаточно, чтобы сдержать панику. Это может предотвратить сумасшедшую спешку в поисках выхода, который еще больше повредит банкам.
В 1933 году именно эту формулу применили, когда были введены банковские каникулы и принят Чрезвычайный закон о банках. В 1999 году стресс-тесты Министерства финансов США и готовность ФРС выступить кредитором последней инстанции подвели черту под острой фазой финансового кризиса. Сейчас, в 2012 году, отчет Oliver Wyman и 100 млрд евро средств Европейского стабилизационного механизма подобным же образом сняли непосредственную угрозу полномасштабного банковского кризиса[709]. Однако это не означало, что испанская, и тем более европейская, рецессия была преодолена. Но регуляторы смогли выиграть время, чтобы подумать о своих следующих шагах.