В то время как внутренняя политика создавала препятствия для восстановления в США, события в других странах, в частности в Европе, тоже ему не помогали. Кризис евро разразился в 2010 году, еще до того, как американская бюджетная и монетарная политика приняла курс на более жесткую экономию. Последствия были катастрофическими прежде всего для членов Европейского союза. Но также они сказались и на экономиках других стран, включая и Соединенные Штаты, которые пока так и не оправились от самой тяжелой за последние 80 лет рецессии.
Европейцы долго старались загнать самих себя в ситуацию сложнее некуда. Они не обращали внимания на проблемы в своих банках. Они не обращали внимания на снижение конкурентоспособности в Южной Европе. Они не обращали внимания на хронические проблемы с бюджетом в Греции, которую они неосторожно приняли в еврозону в 2002 году.
А создав евро, они заблокировали все пути решения этих проблем. Не было никакой возможности девальвировать национальную валюту, поскольку не было никакой национальной валюты, которую можно было бы девальвировать. Не было никакой возможности вернуть вариант девальвации, поскольку выход из еврозоны не был предусмотрен. Банковского союза, который сопровождал бы монетарный союз, не было. В отсутствие единого надзорного органа для банков и механизма ликвидации проблемных банков не было возможности заставить национальных регуляторов рекапитализировать или ликвидировать неплатежеспособные финансовые организации. Не существовало никаких процедур для реструктуризации долгов проблемных правительств – не было закона о суверенном банкротстве. Не было механизма предоставления экстренной помощи правительствам или консенсуса в отношении того, как надо вести объединенную политику. Не было даже соглашения о том, что Европейский центральный банк должен быть кредитором последней инстанции, предоставляя при необходимости кредитные ресурсы для стабилизации финансовой системы.
Однако этот последний факт не помешал ЕЦБ внести свой вклад в кризис. Не обращая внимания на назревающий шторм, он поднял свою основную учетную ставку, процентную ставку по операциям рефинансирования для банков, на 25 базисных пунктов до 4,25 % в июле 2008 года. Оглядываясь назад, можно сказать, что это решение было исключительно деструктивным. Экономика Соединенных Штатов находилась в состоянии рецессии с конца 2007 года, и для Европы вряд ли было возможно избежать ее последствий. Проблемы, вызванные спекуляциями на американском рынке субстандартного кредитования, уже проявились в IKB и BNP Paribas[660]. Цены на недвижимость в Ирландии и Испании уже достигли максимальных уровней. То, что у банков в этих странах возникнут проблемы, было предсказуемо, даже если такое предсказание исходило не от ЕЦБ. Рост предложения денег и кредитов в еврозоне заметно замедлялся. Темпы роста денежной массы M3 достигли вершины в начале 2008 года, а затем начали стабильно падать, возвещая назревающее замедление банковского кредитования частного сектора и роста экономики.
Это был неподходящий момент для ужесточения монетарной политики. Но нет никаких сомнений относительно того, что мотивировало ЕЦБ. Общая инфляция превышала 3 %, что было тревожно выше уровня в 2 %, который чиновники ЕЦБ считали допустимым потолком. Их ошибкой было сфокусироваться на общей инфляции. Инфляция ускорилась в первой половине 2008 года из-за резкого роста цен на продовольствие и энергоносители за счет сильного спроса со стороны Китая и других энергоемких, быстрорастущих развивающихся рынков. Однако цены на продовольствие и энергоносители волатильны. Они могут упасть так же быстро, как и выросли, что они теперь и сделали в ответ на замедление мировой экономики. В результате базовая инфляция – инфляция за вычетом колебаний цен на продовольствие и энергоносители – ни разу за 2007–2008 годы по итогам месяца не превысила установленного ЕЦБ порогового значения в 2 %.
В отличие от ФРС, ЕЦБ всегда следил за общей инфляцией. В 2005 году президент банка Жан-Клод Трише настаивал на важности преимущественного контроля этого параметра. В США с их гибкими децентрализованными рынками труда цены на газ могли расти или падать, не сильно при этом влияя на расчеты с персоналом по оплате труда. Но в Европе, как объяснил Трише, рост цен на продовольствие и топливо мог бы быстро транслироваться в повышение зарплат во время ежегодного пересмотра, поскольку в европейских странах существовали сильные централизованные профсоюзы. Это делало общую инфляцию очень важным показателем для прогнозирования будущего ценового давления. «Показатели «базовой» инфляции, по крайней мере, как видно по историческим данным, чаще запаздывают, чем перегоняют общую инфляцию», отметил Трише в своих комментариях от 2005 года. «Было бы неправильно исключить энергоносители из индекса цен», – заключил он – сохранив в то же самое время другие статьи…»[661]
Каким бы веским этот аргумент ни был в 2005 году, в 2008 году он таковым уже не являлся. Рост замедлялся. Безработица была обречена на дальнейший рост. Мысль о том, что требования о повышении зарплат неминуемы, была при таких обстоятельствах неправдоподобной.
Если различие между общей и базовой инфляцией для регуляторов было слишком незначительным, то только потому, что оно было слишком незначительным для населения. У населения евро ассоциировался с ростом цен на предметы первой необходимости типа хлеба и кофе. Пекарей и барист обвинили в завышении цен в 2002 году, когда завершился окончательный переход с франков и лир на евро. Евро, заключило население, был склонной к инфляции валютой. В этот самый момент, когда Трише отстаивал злополучную концепцию общей инфляции, на него набросилось издание Paris Match, рассказав о том, как европейцы «назвали евро фактором инфляции, после того как увидели, что стоимость хлеба выросла с пяти французских франков до 1 евро, эспрессо – с пяти французских франков до 1 евро 20 центов, а лотерейного билета – с десяти французских франков до 2 евро». Хотя и отметив, что это было преувеличением, Трише все же согласился, что «идея о том, что евро носит инфляционный характер, остается укорененной в коллективном сознании, поскольку во время перехода на единую валюту цены лишь на очень немногие категории товаров выросли непропорционально»[662]. Учитывая это коллективное сознание, эти несколько категорий товаров были слишком важными, чтобы рост цен на них можно было игнорировать.
В Германии, где неприятие инфляции имело глубокие корни, различие между общей и базовой инфляцией просто не принималось во внимание. Как первый французский президент ЕЦБ, Трише, профессиональный финансовый дипломат, взял на себя обязательство быть таким же типичным немцем в монетарном плане, как и любой другой немец. Его обязательство дошло даже до того, что он стал брать уроки немецкого языка. В более существенном плане он начал исповедовать концепцию общей инфляции и сделал своим приоритетом удерживание ее ниже 2 % вне зависимости от того, какие проблемы могли проявляться в банковской системе или экономике.
После краха Lehman Brothers эта позиция изменилась. Даже ЕЦБ, чуждый по темпераменту политическому активизму, чувствовал, что вынужден предпринимать какие-то действия. То, что общая инфляция, под давлением кризиса, стремилась вниз к целевому показателю в 2 %, несомненно, помогло. Совет управляющих ЕЦБ снизил ключевую процентную ставку центрального банка до 3,75, 3,25, а затем и 2,50 % в октябре, ноябре и декабре соответственно. Он расширил список активов, которые принимались в качестве обеспечения по кредитным операциям. Он дал понять, что готов предоставить финансовым организациям столько ликвидности, сколько им потребуется[663]. Разумеется, процентные ставки все еще были значительно выше нуля в отличие от Соединенных Штатов. Инициативы ЕЦБ были скромнее, чем первый раунд количественного смягчения, который запустила ФРС в ноябре. Но все же это было лучше, чем ничего.
Однако ущерб, причиненный предыдущими мерами, было не так легко возместить. Экономисты не могут с точностью оценить временной лаг между ростом денежной массы и производства, однако мало кто из них сомневается, что для полного проявления эффектов монетарного импульса требуется несколько кварталов[664]. Так, хотя показатель ВВП еврозоны лишь немного ушел в минус во второй половине 2008 года, он резко упал, сократившись на 2,2 % в годовом выражении в первой половине 2009 года, отражая эффекты ужесточения монетарных условий годом ранее. Европейская рецессия теперь была налицо, усугубляя проблемы банков, застройщиков и правительств, прежде всего в самой Европе, но также и в других странах типа Соединенных Штатов.
Поскольку ЕЦБ оказался неповоротливым, проблема стабилизации производства легла на плечи правительств. Если центральные банки не собирались предпринимать больше никаких действий, правительствам было необходимо сделать это за них. Под «этим» подразумевался фискальный стимул по-американски. Но стимул в отдельно взятой стране был не более осуществим, чем социализм в отдельно взятой стране. Экономические эффекты снижения налогов перекинулись бы и на другие страны, учитывая тенденцию покупать импортные товары наряду с национальными товарами. Если бы одна страна начала бюджетное стимулирование, ей пришлось бы нести все затраты в форме увеличения долговой нагрузки и роста процентных платежей, а преимуществ она бы получила не так много. Эта проблема существовала везде, но особенно в Европе, где экономики были маленькими и в результате европейской интеграции очень взаимозависимыми.
Осознание этой проблемы в начале 2009 года совпало с переходом председательства в Большой двадцатке к Великобритании. Гордон Браун решил сделать согласованные фискальные меры для борьбы с кризисом центральным пунктом саммита Большой двадцатки в Лондоне. Браун сделал успешную политическую карьеру, компенсировав недостаток личностного тепла острым, даже по признанию его критиков, аналитическим умом. Он изучал историю и преподавал этот предмет в Эдинбургском университете. Он знал историю злополучной лондонской экономической конференции 1933 года и стремился зацементировать свое наследство – или, возможно, точнее сказать, отреставрировать свое наследство после использования британского закона о борьбе с терроризмом против Исландии в 2008 году и фиаско Northern Rock.
Из-за своего ли знания истории или по другим причинам Браун был единственным национальным лидером, который четко видел полную картину кризиса и понимал необходимость в международных согласованных действиях. С этой точки зрения его председательство в Большой двадцатке в начале 2009 года, как и присутствие грамотных в историческом плане ученых типа Бернанке в руководстве важных центральных банков, было удачей. В преддверии саммита в Лондоне в апреле 2009 года Браун совершил длительные агитационные поездки по Европе, США и Латинской Америке. За ужином на Даунинг-стрит он напомнил лидерам Большой двадцатки о провале конференции 1933 года и о том, как «этот провал предопределил все другие ужасные события этого и следующего десятилетия». Эти комментарии предположительно были призваны преодолеть сопротивление бюджетному стимулированию со стороны, в частности, канцлера Германии Ангелы Меркель[665].
В то время как конференция 1933 года прошла в Геологическом музее, где ничего из того, что случилось, как было сказано, не потревожило окаменелостей, этот саммит прошел в центре ExCel в лондонском районе Docklands, протянувшемся на восток и процветавшем, как и финансовый район Лондона – City. Но не больше: центр ExCel, в знак своего времени, только что был приобретен Abu Dhabi National Exhibitions Company. Лидеры, собравшиеся на этой менее чем благоприятной площадке, никак не могли договориться. Николя Саркози, как и Меркель, придавал больше значения финансовому ре-регулированию и аннулированию офшорных налоговых оазисов, нежели безотлагательным шагам по стабилизации экономики. Ни США, ни Китай не принимали всерьез европейцев, которые, имея финансовые проблемы в своих собственных странах, пытались читать им лекции о реформе регулирования.
Однако в конечном итоге лидерам удалось создать по крайней мере видимость единого фронта. Они договорились предоставить дополнительные ресурсы МВФ, дав фонду возможность выдавать более крупные кредиты нуждающимся странам. (В свое время эти страны тоже станут европейскими.) Они дипломатично преодолели разногласия в отношении публикации списка налоговых убежищ, как потребовали французы, убрав этот пункт из коммюнике Большой двадцатки и делегировав эту задачу Организации экономического сотрудничества и развития, которая очень удобно имела штаб-квартиру как раз в Париже.
Важнее всего было, что лидеры объединили свои обещания по применению бюджетного стимулирования и добавили еще несколько. Они обещали больше поддержки МВФ и Всемирному банку, доведя общую сумму до умопомрачительного 1 трлн долл. Браун позднее называл это «планом на один триллион долларов», утверждая, что это был шаг, который решительно предотвратил крах мировой экономики[666]. Колин Бредфорд и Йоханнес Линн, описывая первую годовщину лондонского саммита, повторили его оценку, провозгласив саммит Большой двадцатки в Лондоне «самым удачным саммитом в истории…»[667]
Сомнительно, что будущие историки, у которых будет преимущество посмотреть на события с высоты прошедшего времени, разделят эту хвалебную оценку. Бюджетное стимулирование 2009 года было неизбирательным: рост правительственных расходов был инициирован как странами с небольшой долговой нагрузкой, так и странами, у которых не было такой бюджетной возможности и которым пришлось дорого заплатить за такую возможность. Стимулирование проводилось как странами с собственными валютами, как Великобритания, чьи центральные банки могли поддержать рынок правительственных облигаций и удерживать низкие процентные ставки, так и странами, у которых не было национальных валют и национального центрального банка, из-за чего они были отданы на милость ЕЦБ. Самый масштабный стимул, если считать в процентах к ВВП, среди стран еврозоны в 2009 году был зафиксирован у Испании, у которой намечались большие проблемы в банковской сфере и сфере недвижимости. В скором времени инвесторы начнут ставить под сомнение способность Испании обслуживать свои долги, и Мадрид пожалеет о своих бюджетных амбициях. Греция не объявляла о новом пакете мер бюджетного стимулирования, однако ее баланс бюджета снизился еще на 5 % ВВП в результате недовыполнения плана по налогам и роста государственных расходов. В Португалии наблюдалась схожая ситуация[668]. Было бы мудрее, чтобы страны, имеющие бюджетные возможности для стимулирования типа Германии, сделали больше, а другие, имеющие долговые проблемы, сделали меньше. Оглядываясь назад, необходимость такого нюанса очевидна.
Однако идея о том, что дополнительные расходы являются способом выхода из кризиса, была некомфортна для населения Германии, и это ограничивало масштабы бюджетного стимулирования, которые Ангела Меркель могла «продавить» в Бундестаге. Правительства стран Южной Европы, наоборот, были настроены на увеличение расходов. У них уже были разработаны амбициозные программы государственных расходов. Некоторые, типа Испании, не хотели видеть масштабов своих банковских и финансовых проблем и отказывались думать о том, какое опустошение стимулирование произведет в их казне. Но в отсутствие более сильных координирующих механизмов на уровне Большой двадцатки и Европейского союза путь наименьшего сопротивления предполагал использование этих национальных предрасположенностей и отрицаний – то есть, по сути, эксплуатацию скорее недостатков Европы, чем ее сильных сторон.
Последствия оказались более схожими с всемирной экономической конференцией 1933 года, чем власти были готовы признать. Так же как и Франция могла тогда утверждать, что это не она способствовала развалу международной монетарной и финансовой системы и поэтому не должна приносить жертвы ради ее восстановления, Германия могла утверждать, что кризис 2008–2009 годов не был ее виной, и она не обязана была принимать на себя дополнительную задолженность, чтобы разрешить его. В результате кооперации было еще меньше, чем казалось на первый взгляд. Те, кто, как премьер-министр Браун, видели более полную картину, не смогли обрисовать ее в подходящих оттенках серого.
Конечно же не только чиновники отрицали очевидные факты. Инвесторы также неразборчиво позволяли правительствам действовать так, как они хотели. В каждой стране еврозоны за исключением Ирландии и Греции доходность по десятилетним правительственным облигациям в сентябре 2009 года по-прежнему была ниже, чем до начала кризиса. И даже в этих двух странах она едва превышала уровни 2008 года спустя полтора года. Ранее аналитики, с нетерпением ожидавшие появления евро, утверждали, что рыночная дисциплина в форме более высокой доходности по облигациям предотвратит бюджетную беспечность в монетарном союзе[669]. Но теперь, впервые после введения евро, когда долги и дефициты вот-вот должны были превратиться в серьезную проблему, такой дисциплины заметно не было. Правительствам стран Южной Европы было позволено безрассудно отклоняться от курса.
В частности, рынки продолжали принимать миф о том, что проблемы суверенного долга были невозможны в монетарном союзе. Создание твердой валюты за счет лишения правительств стран Южной Европы возможности воспользоваться печатным станком в какой-то степени сняло риск не только девальвации валюты, но также и суверенного дефолта. Ну, или так склонны были считать инвесторы. Это не значило, что Германия или какие-либо другие экономики еврозоны были готовы принять ответственность за долги проблемных стран. Однако, оглядываясь назад, удивительно, насколько инвесторы оставались в блаженном неведении относительно того, что кризис готов был их поглотить.
Тревожным звоночком стала Греция. То, что у страны были бюджетные проблемы, не стало новостью. Еще в марте 2009 года Совет Европейского союза упрекал Афины за бюджетные нарушения. Он предупреждал, что правительство, которое допустило в 2008 году дефицит, превышавший разрешенный потолок в 3 % и имеющее целевой показатель дефицита в 3,7 % ВВП в 2009 году, нарушало Пакт стабильности и роста – механизм бюджетного надзора в ЕС. Греция была под угрозой применявшейся в ЕС процедуры корректировки чрезмерных дефицитов (Excessive Deficit Procedure) и унизительного надзора со стороны Еврокомиссии.
Иллюзия, конечно, заключалась в том, что дефицит составляет всего 3,7 %. Статистическая служба греческого правительства Hellenic Statistical Authority, или ELSTAT, уже давно подтасовывала данные. Уже в 2004 году статистическая служба Европейского союза, Евростат, озвучивала сомнения относительно качества греческих показателей. С этого момента ситуация только ухудшилась. Поскольку 2009 был годом выборов, парламентарии, «на все сто» пользуясь низкими процентными ставками благодаря обращению евро, оказывали щедрую бюджетную поддержку избирателям в яростной схватке за голоса.
На выборах в октябре выиграло всегреческое социалистическое движение Panhellenic Socialist Movement (PASOK), приведя к власти правительство Георгиоса Папандреу. Папандреу был наследником греческого аналога клана американских политиков Кеннеди. Его дед по отцовской линии трижды занимал пост премьер-министра. Его отец Андреас основал PASOK после восстановления демократии в 1974 году. Могло показаться, что Греция была в надежных руках.
Но Папандреу был не самым удачным лидером для страны в этот трудный период времени. Он родился не в Греции, а в городе Сент-Пол, штат Миннесота, где его отец в то время преподавал экономику в университете, и провел свои годы становления в Беркли, штат Калифорния, где Андреас был председателем департамента. Сын говорил на английском, как на родном языке, а на греческом – как на иностранном, что конечно же не помогало убедить людей в тавернах, что он понимал их жизнь. Также не помогало и то, что, получив степень бакалавра и магистра в Амхерстском колледже и Лондонской школе экономики и проработав исследователем в юные годы, Папандреу скорее напоминал Джимми Картера, чем Кеннеди. (Разница заключалась в том, что у Папандреу была степень по философии, а не по ядерным технологиям.) Папандреу имел нетрадиционный подход к государственной службе, а именно американскую веру в равные возможности и еще более не греческую – некоторые бы сказали, свойственную PASOK, – веру в искоренение коррупции и финансовых злоупотреблений. Его основными плюсами как политика были приятные манеры и легкий характер. К сожалению, учитывая обстоятельства, решительность и способность принимать сложные решения не были его сильными сторонами.
В сентябре 2009 года, накануне октябрьских выборов, и Папандреу, и его главный соперник, занимавший тогда должность премьер-министра, Костас Караманлис, встретились с главой Банка Греции Георгиосом Провопулосом. Провопулос предупредил обоих политиков, что фискальные данные Банка, основанные на показателях наличности, означали, что дефицит бюджета на самом деле составлял 1 процентный пункт ВВП в месяц, или свыше 12 % в годовом выражении. Сразу же после выборов председатель Банка Греции Провопулос встретился с Папандреу и его только что назначенным министром финансов – выпускником Лондонской школы экономики Йоргосом Папаконстантину, и предупредил, что данные Банка, которые отражали трансферты с и на правительственные счета, показали, что дефицит за первые 9 месяцев уже составлял 10 процентных пунктов ВВП. Это означало, что за календарный год дефицит мог составить шокирующие 13 % ВВП. На следующий день Провопулос вновь встретился с Папаконстантину в попытке подчеркнуть неотложность ситуации. Предыдущее правительство, может быть, и было виновно в беспрецедентных предвыборных расходах, но нельзя сказать, что новое правительство не было предупреждено.
Если бы Папандреу был более решительным, он мог бы признать проблему, принимая пост премьер-министра в октябре. Он мог бы свалить вину на предыдущее консервативное правительство Караманлиса и позиционировать себя как «новое руководство». Однако желания исправлять ситуацию не было, а был соблазн, по традиции предыдущих греческих правительств, отрицать реальность. PASOK дала обещания во время выборов, а теперь нужно было их выполнять. Только очень волевой и решительный премьер-министр мог сказать своим избирателям, что, поскольку обстоятельства изменились, не в их интересах было, чтобы он сдержал обещания, данные во время избирательной кампании. Но Папандреу, к сожалению, был не таким лидером. По темпераменту и интеллекту он был чем-то похож на Эдуарда Эррио, который столкнулся с такими же фискальными уловками, инициированными предыдущим французским правительством, придя к власти в 1924 году. Как и Эррио до него, Папандреу не решался откреститься от такой политики, и последствия оказались катастрофическими.
Таким образом, фискальные корректировки, проведенные правительством во главе с PASOK, были слишком незначительными и слишком запоздалыми. Каждую неделю выходило новое заявление статистического ведомства ELSTAT, по мере того как оно все глубже исследовало счета государственных больниц и других подобных заведений и обнаруживало, что дефицит был гораздо больше, чем опасались ранее. Начиная с первых дней октября оно признало, что дефицит на самом деле составлял 7,8 % ВВП, что больше чем вдвое превышало ранее названный показатель в 3,7 %. При последующих пересмотрах ведомство повышало оценки дефицита до 9,8, 11 и наконец до 12,7 % национального дохода, придя в конечном итоге именно к такому показателю, о котором говорили расчеты центрального банка за несколько месяцев до этого. После каждого объявления следовало заявление Папандреу о том, как правительство предлагало реагировать на новости. Но каждый ответ был слишком незначительным, чтобы решить лежащую в основе проблему и уж тем более опередить ее.
Инвесторы сделали очевидный вывод. Сложив представленные ELSTAT новые оценки дефицита с ранее вышедшими показателями накопленного правительственного долга, они увидели, что государственный долг фактически превышал 110 % ВВП. Внезапно невообразимое – что страна еврозоны может объявить дефолт – стало вообразимым[670]. Агентство Fitch в начале декабря снизило рейтинг греческого правительства до BBB+. То, что раньше правительство имело рейтинг A и что агентство ждало до декабря, прежде чем произвести эту корректировку, много говорит о том, насколько пристальным было внимание этих предполагаемых экспертов частного сектора.
В ответ доходность десятилетних облигаций подскочила с 4,99 до 5,3 %. Папандреу и его кабинет министров утверждали, что ситуация была под контролем. «Мы снизим дефицит, будем контролировать задолженность, и не будет необходимости в финансовой помощи», – настаивал министр финансов Папаконстантину. «Мы не Исландия», – утверждал он в первой из серий постыдных страновых сравнений, которые вскоре стали характерной чертой кризиса[671].
В канун Рождества греческий парламент принял так называемый бюджет строгой экономии. Благодаря сильным профсоюзам, имеющим тесные связи с PASOK, это не привело к снижению зарплат в государственном секторе. Новый бюджет обещал только снизить дефицит до 9,4 % ВВП. И все равно это было в три раза больше того уровня, который ЕС и вдруг ставшие внимательными инвесторы считали оправданным. И как г-н Папаконстантину предполагал финансировать разницу, было непонятно.
На этом этапе Еврокомиссия запоздало начала действовать. Незадолго до Нового года она выпустила отчет по дефициту в Греции и статистику по долговым обязательствам, дав понять, что она шокирована тем, что обнаружила недостоверные данные. Она допустила, что Греции понадобится экстренный кредит, учитывая препятствия для закрытия дефицита даже темпами, предложенными правительством в декабре. Это, в свою очередь, вызвало вопрос, кто будет финансировать этот кредит. Падет ли это бремя на страны с глубокими карманами, типа Германии, или должны ли греки, которые сами довели себя до этой ситуации, решать ее и навязывать убытки своим кредиторам? Вопрос о том, кто будет спасать Грецию и в конечном итоге другие страны, которые пострадали от кризиса, впоследствии будет оказывать все более разлагающее влияние на европейских политиков. Дурной привкус будет ощущаться много лет.
Нерешительность кредиторов отражала сомнения, не совсем безосновательные, относительно реформистских намерений греческого правительства. Неизбежно кредиты потребовали бы соблюдения определенных условий. «Никаких гарантий без контроля», как тонко сформулировала Ангела Меркель[672]. Менее понятно было, кто будет устанавливать условия и осуществлять контроль. Еврокомиссия, в которой у каждой страны был свой специальный уполномоченный, была не выше политики. Правительства стран-кредиторов вряд ли можно было просить принять на себя эту сложную политическую функцию. Германия оккупировала Грецию во время Второй мировой войны, и применение условий Берлином неизбежно рассматривалось бы как очередное немецкое вторжение. В начале 2010 года пока еще на зданиях в Афинах не висели плакаты, изображающие Ангелу Меркель в форме штурмовиков. Они появились позднее.
Итак, европейцы подавили свою гордыню и обратились к МВФ. У фонда был опыт в ведении переговоров по условиям кредитования. Его представитель в Афинах, Поул Томсен, уже проводил подобную работу в регионе[673]. У МВФ был амбициозный директор-распорядитель, Доминик Стросс-Кан, который готовился вступить в борьбу за пост президента Франции и всеми силами старался продемонстрировать свою помощь братьям-европейцам. Закрома организации только что пополнились благодаря Большой двадцатке, что оказалось очень кстати для внезапно ставших экономными европейцев.
Поэтому в марте было принято решение передать полномочия по проведению переговоров по условиям кредитов МВФ. Ну, или, по крайней мере, была создана такая видимость. Реальность была иной, поскольку европейцы не стеснялись возражать против условий, которые им не нравились, а Стросс-Кан пытался угодить им. МВФ должен был профинансировать треть объема спасательных операций. Оставшиеся две трети должны были быть предоставлены только что созданным фондом спасения ЕС, Европейским механизмом финансовой стабильности (European Financial Stability Facility) (впоследствии он будет переименован в Европейский стабилизационный механизм (European Stability Mechanism)). Предполагалось, что страны-участницы будут делать отчисления в фонд в соответствии со своим размером и финансовым положением, что означало, что львиную долю предстояло внести Германии. Соблюдение Грецией условий соглашения должно было отслеживаться МВФ, Еврокомиссией и Европейским центральным банком, совместно известными под названием Тройка.
Первая миссия Тройки прибыла в Афины 21 апреля на фоне ощущений повышенной срочности. Доходность по десятилетним облигациям продолжала расти, поскольку инвесторы теперь открыто ставили под сомнение способность правительства обслуживать свои долги. Срок погашения задолженности в размере 9 млрд евро наступал 9 мая, и были сомнения относительно того, смогут ли Афины разместить облигации для рефинансирования этой задолженности. Если бы это сделать не удалось, правительство оказалось бы без наличных средств, а Банк Греции, будучи полноправным членом европейской системы центральных банков, больше не имел возможности включить печатный станок. Власти могли быть вынуждены прекратить обслуживание долга. Рынок облигаций бы рухнул. Все, как тонко заметил г-н Папаконстантину, «могло пойти прахом»[674].
Если так, то последствия не ограничились бы Грецией. Кто-то же, если уж на то пошло, одолжил ей все эти деньги. В частности, немецкие банки во главе с испытывающим серьезные затруднения Commerzbank, являлись держателями греческого долга на сумму около 17 млрд евро[675]. Сумма греческих обязательств на руках немецкого частного сектора, включая пенсионные фонды, страховые компании и расчетливых инвесторов, ищущих источники дохода, достигла 25 млрд евро – значительная доля долга греческого правительства[676]. Другими словами, на кону была не просто платежеспособность греческого правительства, но и стабильность финансовой системы Германии.
9 мая, дата погашения греческих облигаций на сумму 9 млрд долл., совпало с датой региональных выборов в Германии. Ангеле Меркель, знавшей свою выгоду, потребовалось всего несколько дней, чтобы заявить о своей поддержке пакета помощи Греции, конечно же, как всегда, с оговоркой, что «все соответствующие условия должны быть соблюдены». Эти условия, выходившие за рамки бюджетной политики и включавшие «реформы рынка труда, товарных рынков, реформы финансового сектора и статистики», были изложены в отчете Тройки. Министры финансов Еврогруппы энергично взялись за дело, помогая собрать совместный пакет финансовой помощи еврозоны/МВФ в размере 110 млрд евро. Распределение первого транша в размере 20 млрд евро наметили на май.
Это была исключительно быстрая операция, поскольку чиновники, с одной стороны, исходили из своих интересов, а с другой – поддались панике. Однако эта операция ровно ничего не решила. Соглашение с греческим правительством от мая 2010 года было нацелено на отмену предвыборных обещаний о росте расходов без решения проблем долгосрочной неумеренности Греции. Дополнительное сокращение правительственных расходов было сосредоточено на государственных инвестициях, что означало скорее иссечение экономической мышцы, нежели жира. Имела место излишняя зависимость от повышения налогов для финансирования социальных программ и льгот, что осложняло жизнь греческим компаниям, которые и так столкнулись с резким снижением спроса.
А когда речь зашла о структурной реформе, майская программа сосредоточилась на одобрении мер, а не на их реализации. С середины 1990 года греческий парламент принял пять отдельных законов, запрещающих курение в тавернах и кафе, однако греки продолжали курить в этих заведениях. Примерно в том же духе соблюдались и меры, направленные на реализацию структурных реформ. Сфокусировавшись на принятии законов, а не на обеспечении их исполнения, Тройка лишь разбудила в греках их худшие инстинкты. Возможно, греческое правительство сделало меньше чем достаточно для борьбы с кризисом, но и помощи оно получило меньше чем достаточно.
Более того, при прогнозах влияния стабилизационной программы Тройка не учла мультипликатора бюджетных расходов. Именно грекам пришлось напомнить Еврокомиссии и МВФ, что, поскольку их экономика была сравнительно закрытой, минимально зависимой от импорта и экспорта, влияние сокращения правительственных расходов на национальных производителей будет нетипично сильным. В начале 2012 года Георгиос Провопулос, глава греческого центрального банка, опубликовал статью в издании Financial Times, в которой сделал акцент на этот пункт[677]. Такие же выводы вытекали и из того факта, что у страны не было национального центрального банка, который мог бы снизить процентные ставки, чтобы компенсировать влияние сокращения государственных расходов на совокупный спрос. Начиная с 2011 года греческие власти неоднократно предупреждали Тройку об этом. Однако иностранные власти, уверенные в своей правоте, не обращали внимания на эти предупреждения.
В результате Тройка недооценила, насколько сильно на Греции скажутся сокращение бюджетных статей, потеря доверия инвесторов и ухудшающаяся внешняя конъюнктура. Макроэкономические прогнозы МВФ предполагали, что греческая экономика сократится на 4 % в 2010 году, затем еще на 2,6 % в 2011 году, а в 2012 году возобновит рост. Фактическое сокращение составило 4,9 % в 2010 году и 7,1 % в 2011 году, после чего было зафиксировано снижение на 6,4 % в 2012 году и 4,2 % в 2013 году. В целом экономика сократилась в три раза быстрее, чем предполагала Тройка, то есть сравнялась с США во время Великой депрессии. Безработица выросла до катастрофических в социальном плане 27 %, превысив даже тот уровень, который зафиксировали США в 1930-х.
Свидетельства того, что горькие пилюли Тройки не давали желаемого эффекта, затруднили задачу добиться от Афин поддержки дополнительных доз. Это еще больше снизило доверие инвесторов, далее усугубляя кризис. В отчете Тройки говорилось о рисках реализации и бесстрастно отмечалось, что «меры, поддерживающие стабилизацию, очень амбициозны, и социальные последствия, связанные с ними, существенны»[678]. Но они даже не представляли насколько.
Эта катастрофа была уже нешуточной. Шуткой казалось, что Тройка прогнозировала, что соотношение «долг/ВВП» достигнет пика на отметке 150 %, а потом предположительно начнет падать. Этот сценарий не допускал возможностей недостижения целевых ориентиров роста, недополучения доходов или отсрочек в реализации пенсионной реформы. МВФ, применяя простой анализ приемлемого уровня задолженности, не увидел, насколько глубоки корни греческих проблем. В своем последнем докризисном обзоре он указал на вялую реформу и недостаточную корректировку политики, однако прогнозировал, что сокращение экономики в 2009 году составит всего 1–2 % из-за мирового финансового кризиса, а в 2010 году начнется восстановление[679].
Практически было ощущение, что прогнозы, которая Тройка теперь давала в отношении роста греческой экономики, скорее были результатом анализа приемлемого уровня задолженности, нежели входными данными для его осуществления. Правила МВФ позволяли фонду выдавать крупные кредиты только, если, по его оценкам, страна будет иметь устойчивый уровень долга в «среднесрочной перспективе»[680]. Показатели роста для греческой экономики были как раз такими, какие были нужны, чтобы долг достиг максимального значения на отметке 150 % ВВП в 2012–2013 годах, как и обещали регуляторы. Альтернативным вариантом было списание долгов Афин и дисконт для держателей облигаций. Тогда Греция могла бы начать все с чистого листа.
Но на это никто не готов был пойти. Реструктуризация долга может быть тяжелой и деструктивной. МВФ часто не решался рекомендовать реструктуризацию долга пострадавшим от кризиса странам, поскольку последствия были неясны. У европейцев энтузиазма было еще меньше, поскольку было совершенно ясно, каким образом это повлияет на немецкие и французские банки, которые являлись держателями обязательств греческого правительства. Министр финансов Франции, Кристин Лагард, была особенно непреклонна в отношении реструктуризации[681]. Лагард хорошо знала, что французские банки держали на своих балансах почти столько же греческого долга, сколько и их немецкие конкуренты.
И не только немецкие и французские банки; в довершение ко всему сам ЕЦБ купил облигации греческого правительства на сумму свыше 25 млрд евро. Это были облигации, выставленные на продажу французскими и другими коммерческими банками к тому моменту, как была объявлена греческая программа. В связи с этим Трише был ярым противником любого списания долгов. В одном заявлении за другим европейские чиновники утверждали, что реструктуризация была красной чертой, которую нельзя было переступать. В пятницу, когда была объявлена греческая программа, Йозеф Прёлль, министр финансов Австрии, повторил эту песенку. Когда его спросили, нужно ли реструктурировать долг Греции, он заявил: «Определенно нет. Мы предоставляем 100 млрд евро кредитов. Греция должна выкарабкаться»[682].
В конечном итоге в 2012 году долги греческого правительства, принадлежащие частным лицам, были списаны на 75 %, поскольку стало понятно, что предыдущая арифметика приемлемого уровня долга была не чем иным, как химерой. В 2013 году в меланхолических размышлениях относительно греческой программы МВФ признал, что «Предупредительная реструктуризация задолженности была бы более выгодным вариантом для Греции, хотя она была неприемлема для ее партнеров по еврозоне»[683]. Задним умом всяк крепок.