Только что избранный президент и его команда с тревогой наблюдали за всей этой ситуацией. Лоуренс Саммерс, назначенный Обамой на пост председателя Национального экономического совета (National Economic Council), и Кристина Ромер, избранная на пост председателя Совета экономических консультантов (Council of Economic Advisors), возражали против идеи дальнейших замаскированных операций спасения, исходя из соображений справедливости и беспокоясь о возможной угрозе недобросовестности[595]. Они предпочитали такой способ, как получение контроля, рекапитализация и повторное открытие организаций, которые были слишком большими, чтобы обанкротиться, их национализации и быстрой денационализации с одновременным разукрупнением. Другие эксперты, которые были не так близки к центру власти, еще активнее отстаивали национализацию[596]. Для академического сообщества казался очень привлекательным подход, который использовала Швеция в восстановлении своей банковской системы в 1990-х. Власти должны были получить контроль над проблемными финансовыми организациями и перевести их токсичные активы в управляемый государством «плохой банк», который со временем должен был продать эти активы. Реструктурированные банки затем можно было бы рекапитализировать и вновь открыть, проредив по пути акционеров и сместив руководство.
Однако политические советники Обамы, от главы администрации Эммануэля Рама и далее, опасались, что будет уже слишком, если Администрация вновь обратится к Конгрессу за дополнительными средствами для рекапитализации банков. Национализация банков, даже временная национализация, была ненавистной идеей для больших групп населения Америки, не говоря уже о банковском лобби. Ее сторонники среди ученых, в отличие от назначенного министра финансов Тимоти Гайтнера, не участвовали в последних операциях по спасению банков, что позволило им сформировать идеализированное представление о том, как безболезненно могут пройти национализация и денационализация. Советники Белого дома тешили себя мыслью протестировать шведский подход на отдельном банке (наиболее вероятным кандидатом был испытывающий затруднения Citibank), однако организационная работа обескураживала.
Гайтнер со своей стороны возражал против любого вмешательства, которое могло бы подорвать традиционную деловую деятельность и, таким образом, отрицательно повлиять на перспективы восстановления. Он скептически относился к идее, что такая вещь, как временная национализация банков, вообще может существовать. Национализация деморализовала бы рынки, и национализированные институты было бы невозможно продать. В этом отношении, по крайней мере, он был прав, как со временем убедились страны типа Великобритании, которые пошли по пути национализации.
Однако отказ от национализации требовал другого варианта, а это было легче сказать, чем сделать в первые дни работы новой администрации, как могли объяснить Раймонд Моли и Уильям Вудин. В то время как министерство финансов Полсона было хаотичным, министерству финансов Гайтнера не хватало кадров. Отбор старших должностных лиц был трудоемким, а одобрение Конгресса – далеко не гарантированным. И при Полсоне экономистов и специалистов по финансам было немного, а при Гайтнере ситуация была еще хуже.
Результат напоминал повторение опыта администрации Рузвельта, которая, не имея собственных идей, приняла план реабилитации банков, разработанный ее предшественниками. Подобным же образом план Гайтнера заключался в – приготовьтесь – использовании средств TARP, дополненных частным капиталом, для покупки проблемных кредитов и активов у банков. По сути, это было расширением программы TALF, которая была ориентирована на потребительские кредиты. Но теперь она должна была также покрывать ипотечные бумаги, ссуды под залог недвижимости и обеспеченные залогом долговые обязательства. В этом заключалась основная суть Частно-государственной инвестиционной программы выкупа неблагополучных активов (Public-Private Investment Program for Legacy Assets, далее PPIP), объявленной 23 марта 2009 года, на которую было выделено 22 млрд долл. средств TARP.
Также отмечались и другие элементы преемственности. Покупка ценных бумаг потребовала бы партнерства с менеджерами частных фондов, как и согласно схеме покупке ценных бумаг Полсона[597]. Нужно было обеспечить заинтересованность менеджеров фондов в программе, как и хедж-фондов, которые были партнерами государства в программе срочной кредитной линии ценными бумагами с обеспечением активами или TALF, в рамках которой они выкупали студенческие займы, автомобильные кредиты и долги по кредитным картам. (Другими словами, если они покупали ценные бумаги для правительства, они должны были также покупать ценные бумаги для самих себя по тем же ценам, что гарантировало бы, что они не переплачивают за них.) Кроме выделения средств TARP для непосредственной покупки ценных бумаг, Федеральная корпорация по страхованию вкладов и ФРС должны были гарантировать до 85 % кредита от суммы, предложенной инвесторами по каждому пулу ценных бумаг, почти так же как они гарантировали 90 % плохих активов Citigroup и Bank of America[598].
Эта программа вызвала множество негативных отзывов по тем же самым причинам, почему такие негативные отзывы получили предыдущие вмешательства. Программа PPIP была сложна для понимания. Она была основана на секьюритизации ипотечных закладных и долговом рычаге – то есть тех самых формах финансовой инженерии, что и привели к кризису. Она подразумевала очередную неограниченную гарантию, подвергая налогоплательщиков рискам убытков. Получалось, что за токсичные активы снова надо было переплачивать, поскольку вряд ли банки стали бы продавать их в убыток себе.
Однако самой главной проблемой была та же самая, что и погубила первоначальную схему Полсона по покупке ценных бумаг, а именно время, необходимое для ее масштабирования. ФРС понадобилось четыре полных месяца, чтобы запустить TALF, а министерству финансов не хватало таких опытных кадров. Программа PPIP была, наконец, запущена в сентябре 2009 года. Вместо того чтобы очистить банковские балансы от плохих кредитов и активов на сумму от 500 млрд долл. до 1 трлн долл., программа позволила избавить банки всего от 40 млрд долл. таких активов, что было поистине каплей в финансовом море.
Поскольку от национализации решено было отказаться, а программа PPIP была в режиме подготовки, единственным остающимся вариантом был запасной план министерства финансов по стресс-тестированию банков. Министр финансов Гайтнер анонсировал эту идею на получившей не очень хороший прием пресс-конференции 10 февраля, речь на которой в основном шла о программе покупки активов. Теперь центральным элементом стратегии стали стресс-тесты. Специалисты в ФРС и Федеральной корпорации по страхованию вкладов совместно с министерством должны были разработать сценарии для ипотечных кредитов банков, долгов по кредитным картам, автокредитов и других активов. Девятнадцать крупных банков совместно со своими контролерами затем должны были оценить свои убытки при так называемом неблагоприятном сценарии, который был предпоследним перед худшим сценарием. Если резервов банка была слишком мало, чтобы заткнуть дыру, ему было необходимо привлечь дополнительный капитал. Если у него были проблемы с привлечением капитала от инвесторов, ему полагалось взять его у правительства. Поскольку на государственные средства могли рассчитывать только организации, испытывающие финансовые трудности, нагрузка на налогоплательщиков была бы ограниченной. А когда все банки имели бы достаточную капитализацию, инвесторы были бы спокойны. Банки, у которых были ресурсы и резерв на случай убытков для возобновления кредитования, могли бы сыграть свою роль в оживлении восстановления.
С самого начала этот план был встречен со скептицизмом со стороны инвесторов, информированной общественности и даже Белого дома. У контролеров не было опыта оценки сложных ценных бумаг, что вынудило бы их полагаться на банки и их внутренние модели. Если бы их сценарии были слишком оптимистичными и сумма нового капитала была бы небольшой, рынки бы восприняли этот процесс как глупую возню. Но если их сценарии были бы мрачными и суммы капитала были бы крупными, была вероятность, что банки не смогли бы привлечь такой капитал, а это бы вынудило их попасть в руки правительства, и тогда бы реализовался сценарий национализации, которого опасались инвесторы. В любом случае это бы скорее не восстановило доверие, а подорвало бы его.
Таким образом, у стресс-испытателей была та же проблема, что и у Златовласки: каша должна была быть не слишком холодной и не слишком горячей. Поскольку от них не требовалось оценивать банковские активы по текущим рыночным ценам, они вместо этого могли подрегулировать оценки этих цен, основанные на моделях, таким образом, чтобы произвести нужный эффект. Или они могли соответствующим образом адаптировать свои прогнозы о будущем росте прибыли банков. Неудивительно, что общая сумма, которая в конечном итоге была выбрана, а она действительно была выбрана, составляла 75 млрд долл., что соответствовало ровно половине между самой низкой и самой высокой оценкой – 35 млрд долл. и 125 млрд долл.[599] Она была не настолько низкой, чтобы ее можно было бы рассматривать как подарок, и не настолько высокой, чтобы ее было невозможно привлечь. Это было меньше 125 млрд долл., которые правительство принудило девять крупных банков взять несколько месяцев назад. На всякий случай это также было меньше оставшихся у казначейства средств TARP.
Акции банков резко выросли в цене после объявления результатов[600]. С высоты прошедшего времени можно утверждать, что это ознаменовало собой окончание кризиса. Но даже сейчас неясно почему. Гайтнер, как и Полсон до него, интуитивно ощущал, что банки на самом деле не были неплатежеспособными и что со временем при поддержке инвесторов они вновь смогут генерировать хорошую прибыль. Многие другие якобы эксперты утверждали, что банки были неплатежеспособными, и их положение можно было стабилизировать только масштабными вливаниями государственных средств. Тем не менее эксперты оказались неправы, а Гайтнер прав. Возможно, банки и не бросились сразу же активно кредитовать (на самом деле они только-только возвращались к этому), но они смогли стабилизировать свое положение, привлечь дополнительный капитал и вернуться в бизнес.
Это требовало как минимум немного доверия инвесторов. Им помогло то, что власти сделали хорошую мину при плохой игре. Стресс-тесты выглядели объективными. В отличие от предыдущих операций по спасению Bear Stearns, Citigroup и Bank of America, эта операция не была наспех состряпана за выходные. В этот раз она была достаточно убедительной, чтобы внушать доверие. В этом случае обложка была принята за содержание. Такова природа банковского дела – уверенность в глазах смотрящего.
В 1933 году, объявляя банковские каникулы, администрация Рузвельта просто сделала хорошую мину при плохой игре. Она торжественно объявила, что только платежеспособным банкам будет позволено вновь открыться. В реальности в последующие две недели вряд ли возможно было провести тщательную проверку каждой финансовой организации в стране, несмотря на «городскую легенду». И все же правительство разрешило большинству банков вновь открыться, только на словах заверив, что они имели достаточную капитализацию. Теперь стресс-тесты проводились со сравнительной серьезностью и имели соответствующие результаты. Учитывая их эффект, приходится рассматривать банковские каникулы 1933 года в несколько другом свете и признать, что, как и стресс-тесты, они были проведены не просто для вида.
Менее радужная интерпретация заключалась в том, что одобрение, выданное банку по результатам теста, было равносильно крупной правительственной гарантии. 19 крупнейших банков рассматривались особенно скрупулезно. Казначейство констатировало, что они платежеспособны. Было установлено, что девяти из них, начиная с Goldman Sachs и J. P. Morgan Chase, не нужен был дополнительный капитал. Citigroup, Bank of America и восьми их более молодым конкурентам нужно было привлечь всего лишь 75 млрд долл. дополнительного капитала, чтобы считаться адекватно капитализированными, ну или так уверяло правительство. Если бы потом у них возникли проблемы, было бы ясно, что это случилось не по их вине и что власти, которые подтвердили их финансовую устойчивость, оказали бы им помощь.
В этом отношении реакция тоже напоминала 1933 год, когда Чрезвычайный закон о банках уполномочил ФРС учитывать тратты, векселя и акцепты, которые он считал пригодными для этой цели, позволив предоставлять банкам ликвидность, нужную им, чтобы удовлетворить требования вкладчиков. И, как и в 1933 году, регуляторам удалось стабилизировать банковскую систему, но за счет того, что они открыли дорогу угрозе недобросовестности в огромных масштабах.
Или возможно, как и в 1933 году, дело было не столько в мерах, направленных на банковскую систему, сколько в других мерах экономической политики, благодаря которым стал возможен счастливый исход.
Самыми спорными из таких мер были бюджетный стимул администрации Обамы в размере 787 млрд долл. и три раунда количественного смягчения, проведенного ФРС. Бюджетное стимулирование вызвало великое множество споров и до сих пор продолжает это делать. Этот случай был абсолютно однозначным для тех, чьи взгляды формировались на основе опыта 1930-х. Администрации Гувера и Рузвельта сделали слишком мало, чтобы компенсировать снижение частных расходов. Хотя «Новый курс» включал в себя несколько выдающихся государственных инвестиционных проектов, от плотины ГЭС на Гранд-Кули до моста Трайборо, рост расходов был слишком незначительным, чтобы существенно снизить выраженный двузначными числами уровень безработицы. Все это было вдвойне неудачным в обстановке приближающихся к нулю процентных ставок, когда почти не было вероятности, что рост государственных инвестиций вызовет сопоставимые объемы частных расходов. Исследование председателя Совета экономических консультантов Кристины Ромер говорило о том, что вклад бюджетной политики в восстановление был ограниченным, поскольку бюджетные инициативы того периода были незначительными в сравнении с масштабами проблемы[601].
Эта была ошибка, повторения которой планировалось избежать в рамках стимулирующих мер Обамы. То, что со времени представления первого варианта законопроекта объемов в 1100 страниц до окончательного голосования прошло чуть более трех недель, было существенным достижением. Это было быстро даже по стандартам программы Рузвельта «Сто дней», которую Обама, как и каждый последующий избранный президент, изучал (и Обама оказался более прилежным учеником, чем большинство других). Этот закон был объявлен председателем Комиссии по бюджетным ассигнованиям Дэвидом Оби «самым значительным изменением во внутренней политике с 1930-х». Издание The Washington Post, которое де-факто было арбитром в таких делах вашингтонских политических кругов, пришло к выводу, что закон о стимулировании представлял собой «начало новой идеологической эры, в которой федеральное правительство находится в центре восстановления экономики нации»[602].
Учитывая эти завышенные ожидания, было почти невозможно избежать разочарования. В период междувластия Ромер вместе с Джаредом Бернштайном, который вскоре был назначен экономическим консультантом вице-президента Байдена, использовала простую кейнсианскую модель, чтобы рассчитать, какой объем стимула необходим для компенсации снижения частных расходов. Для этого надо было сначала оценить снижение расходов и, следовательно, пробел, который нужно было заполнить. Затем Ромер и Бернштайн разделили результат на хрестоматийную оценку фискального мультипликатора[603]. Что могло быть легче?
Как оказалось, несколько вещей. Начать с того, что производство уже падало быстрее, чем кто-либо предполагал, что неизбежно означало дальнейший рост безработицы, и Ромер и Бернштайн представлялись чрезмерными оптимистами. Учитывая исключительный характер кризиса – компании, которые не могли получить кредит, снижали производство и запасы беспрецедентными темпами, неудивительно, что правительственные исследования не могли в полной мере оценить, насколько быстро падало производство. Тем не менее тот факт, что безработица не стабилизировалась на уровне 8 %, как это предполагалось, заставил критиков сомневаться в эффективности политики. Эти сомнения вооружили сторонников раннего перехода к жесткой экономии.
Более того, сумма стимула, которую в конечном итоге утвердили, оказалась меньше, чем предполагали собственные расчеты Ромер и Бернштайна. Согласно их моделям для заполнения разрыва производства было необходимо от 1,2 трлн долл. до 1,8 трлн долл., в зависимости от масштабов спада в перспективе и политики Федерального резерва. Но суммы выше 1 трлн долл. вызывали изжогу даже у демократов в Конгрессе. Республиканцы уже назвали оппозицию партией повышения налогов и снижения расходов (party of tax and spend). Они пытались очернить законодательство, взывая к инстинктивной нелюбви американцев к увеличению вмешательства правительства. «Предполагалось, что этот закон будет о работе, работе, работе, а в нем оказались одни расходы, расходы, расходы», – сказал лидер меньшинства в Палате представителей Джон Бейнер.
Выборы только что прошли, но это также означало, что промежуточные выборы предстоят всего через два года. Поэтому, чтобы демократы остались в Конгрессе, нужно было не допустить слишком большого роста дефицита. Сумма в 1 трлн долл. была эквивалентна натяжной проволоке мины; политтехнологи были единодушны в том, что стимул должен быть меньше этой суммы. Поэтому предлагались различные аргументы, доказывающие, почему 800 млрд долл. было достаточно. Более крупная сумма была бы контрпродуктивной, поскольку вызвала бы панику на рынках. Рост безработицы был неизбежным – его никак нельзя было предотвратить. Непонятно, верил ли кто-то в эти объяснения. Это была экономическая логика, применяемая в политических целях.
Некоторые стратеги из Белого дома воображали, что Конгресс сможет решить их проблему. Как только Палата представителей и Сенат прибавили свои пункты, окончательный счет станет больше, чем требовала администрация. Однако они не учли возникновения Движения чаепития, популистской коалиции, призывающей к сокращению размеров правительства любыми средствами, или отказ сотрудничать со стороны республиканцев в Палате представителей. Они не учли политической озлобленности, порожденной кризисом и операциями спасения.
Администрация и президент, полностью убежденные в плюсах более крупного стимула, вообще-то могли провести кампанию в его поддержку. Обама мог бы инвестировать политический капитал, который у него был в результате его недавней победы на выборах. Он мог бы обратиться к сенаторам от Республиканской партии из «колеблющихся» штатов типа Мэна и Пенсильвании. В обход Конгресса он мог обратиться напрямую к населению. Но Обама привык взвешивать варианты, а не агитировать за свою программу. А это значило идти на компромисс, а не на конфронтацию. Экономические советники, которые могли бы помочь ему доказать свою правоту, не были единодушны. А политические советники были согласны, что агрессивная кампания в поддержку более крупного стимула была не самым лучшим способом использования политического капитала президента.
И наконец, имел место конфликт между готовыми к реализации проектами, которые обещали немедленный экономический эффект, и долгосрочной программой обновления инфраструктуры страны, повышения ее энергоэффективности и инвестиций в людей. Чтобы сдержать кризис, было важно сосредоточиться на тех формах стимулирующих расходов, которые могли осуществляться оперативно. Без немедленного увеличения расходов ничего бы не могло разорвать порочного круга снижения долговой нагрузки частным сектором и спада в финансовом секторе. Смещение основных расходов в рамках стимулирующих мер на начальный период также было способом дать понять, что это была исключительная мера, на которую администрацию вынудили чрезвычайные обстоятельства, и что она будет свернута, как только кризис пройдет. В подтверждение этих аргументов более половины из общей суммы стимулирующих расходов было сконцентрировано в 2009–2010 годах.
Но пока акцент делался на этом, структурные проблемы страны оставались без решения. Гейтнер описывает, что в этот период Обама мечтал о каком-нибудь вдохновляющем проекте вроде умной электрической сети, но советники его отговорили[604]. У администрации Обамы не было бы плотины на Гранд-Кули, на которую можно было бы ссылаться, ища поддержки для этого подхода. 9 млрд долл. на высокоскоростные железные дороги были довольно жалкой заменой. То, что стимул не оставил физического наследия, позволило скептикам принижать его значение и призывать к его сворачиванию.
Вместо короткой рецессии и мощного восстановления США испытали продолжительный период высокой безработицы. То, что восстановление было медленным, означало, что экономика выиграла бы от инфраструктурных инвестиций, на реализацию которых нужны были годы. Необходимость в дополнительных правительственных расходах была возможностью разработать последовательный план развития для расходов не только на инфраструктуру, но и на фундаментальные исследования и образование, чтобы страна была готова встретить вызовы XXI века.
Но это не значит, что надо было использовать свыше 787 млрд долл. стимула не на трансферты правительствам штатов и органам местного самоуправления в 2009–2010 годах, а на долгосрочные инфраструктурные проекты в другие годы. Меньшие объемы трансфертов штатам в 2009 году означали бы более высокую безработицу и критическое финансовое положение, а это высокая цена для обновления инфраструктуры. Эту проблему можно было бы решить, добавив ассигнования на инфраструктурные расходы, не снижая при этом объемов трансфертов штатам. Но даже более масштабный стимул, который позволил бы правительству проводить еще не готовые к реализации проекты, не вынуждая его сокращать ближайшие расходы, не входил в планы правительства. А муки серьезного кризиса, когда политики пытались предотвратить крах финансовой системы, были не самым удобным моментом для разработки национального плана развития.
Оценки стимула как стабилизационной меры по-прежнему разнятся. Но критикам достаточно указать на тот факт, что уровень безработицы достиг на максимуме 10,1 %, что на два процентных пункта выше, чем изначально обещалось. Также недостаточно отметить, в стиле Мервина Кинга, что удалось избежать очередной Великой депрессии. Этот вопрос нужно рассматривать в сравнении с гипотетической ситуацией отсутствия вмешательства. Насколько выше могла бы быть безработица без стимулирующих мер? Было бы снижение экономики таким же, как при Великой депрессии?
Любые серьезные попытки ответить на эти вопросы требуют применения модели экономики, которую можно было бы просчитать с учетом стимула и без него. Различные модели, основанные на различных допущениях, как и можно ожидать, приводят к различным выводам. Кейнсианские модели с высоким фискальным мультипликатором предполагают масштабные позитивные эффекты. Для сравнения: классические модели полной занятости, в которых процентные ставки растут вместе с государственными расходами, вызывая соизмеримый рост частных расходов, предполагают отсутствие позитивных эффектов в производстве. При использовании моделей без фактов можно получить какие угодно результаты.
Однако мир моделирования, как и мир вообще, невозможен без фактов. Модели имеют выводы, которые можно сравнить с фактами, и это будет внешним тестом их состоятельности. Классическая модель предполагает, если выбрать не совсем случайный пример, что стимулирование должно было привести к росту процентных ставок, в то время как кейнсианская модель не разделяет такого вывода. Тот факт, что процентные ставки остались низкими, таким образом, говорит о том, что одна модель более эффективна, чем другая.
В то время как правительственные ведомства типа Бюджетного управления Конгресса обычно используют в целях анализа экономической политики несколько моделей, модели, которые они используют, ограничиваются теми, выводы которых несущественно расходятся с фактами. Используя ряд различных моделей с согласованными данными, Бюджетное управление Конгресса пришло к выводу, что реальный ВВП во втором квартале 2010 года был на 1,7–4,5 % выше со стимулом, чем был бы без него, после этого времени эффект уменьшается[605]. Фактическое снижение ВВП в период между 2007 и 2009 годами составило 3,4 %. Срединная точка между самой высокой и самой низкой оценкой Бюджетного управления Конгресса, таким образом, предполагает, что снижение производства было бы вдвое больше при отсутствии стимула. Количество рабочих мест в эквиваленте полной занятости было на 2,0–4,8 млн выше, согласно его оценкам, чем было бы в отсутствие стимула»[606].
Еще одной базой, с которой можно сравнивать опыт США, является опыт других стран, где экономическая политика и последствия этой политики оказались другими. Если рецессия была глубже и продолжительнее в странах, где обстоятельства были в целом похожими, но объем стимулирующих расходов оказался меньше, тогда масштаб разницы можно использовать, чтобы определить соответствующее отсутствие вмешательства. Международные организации типа МФВ занимаются как раз такого рода моделированием. Работа главного экономиста Фонда Оливье Бланшара указывает на мультипликаторы бюджетных расходов выше 1 (1,3 – середина его диапазона оценки). Это предполагает при прочих равных условиях, что 400 млрд долл. бюджетного стимулирования в 2010 календарном году способствовали росту ВВП на 520 млрд долл., или приблизительно на 4 % в экономике размером в 13 трлн долл.[607] Этот вывод совпадает с диапазоном, предполагаемым моделями Бюджетного управления Конгресса.
Близкая стратегия заключается в сравнении изменений в производстве и занятости по штатам США и странам, получающим различные объемы федерального фондирования. Джеймс Фейрер и Брюс Сасердот из Дартмутского колледжа приняли этот подход и пришли к выводу, что существенное влияние оказали помощь малоимущим и инфраструктурные расходы, а также стимулирующие расходы в целом. Этот эффект меньше оценки Бюджетного управления Конгресса и МВФ, но тем не менее является существенным. Команда экономистов из Беркли, Стэнфорда и Массачусетского технологического института, применив похожий подход, использовала тот факт, что средства федеральных программ медицинской помощи Медикэйд, предоставляемые в рамках стимулирования, сильно различались в зависимости от штата. (Если считать объем средств на душу населения, то житель Вашингтона получил почти в пять раз больше трансфертов, чем житель Юты.) Они пришли к выводу, что 100 000 дополнительных средств софинансирования способствовали росту занятости на 3,5 млн рабочих мест в расчете на один год (job-years) и что дополнительные 100 000 долл. федеральных расходов увеличили конечные расходы на 200 000 долл.[608] Это предполагает даже более сильное влияние стимулирования, чем другие подходы.
И наконец, исторический опыт дает основу для сопоставления. Восемьдесят лет изучения, возможно, и не привели к общему согласию относительно эффектов политики «Нового курса», но они способствовали появлению широкого консенсуса относительно того, что сработало, а что не сработало, какие меры были более эффективными, а какие – менее эффективными и что надо было попробовать сделать, но этого не сделали. Он предполагает, что бюджетная политика сработала там, где ее испробовали, и не сработала там, где ее не испробовали. Он говорит об эффективности мер, которые положили деньги в карманы потребителей, как Ветеранский бонус в 1936 году, а также о том, какое преимущество имели исключительно низкие ставки заимствований для финансирования инфраструктурных проектов. Он предполагает, что государственные расходы, на перевооружение или на другие цели, оказали особенно существенное влияние в обстановке почти нулевых процентных ставок. Все это говорит о том, что стимулирующие меры Обамы помогли, но они помогли бы еще больше, если бы политики ставили более существенные цели.