Обычно считается, что восстановление после финансового кризиса происходит медленнее, чем восстановление после стандартной рецессии. Если это так, то опыт США, начиная с 1933 года, является исключением из этого правила. Промышленное производство в период между первой половиной 1933 и первой половиной 1937 года увеличилось в два раза. Реальный ВВП вырос на 50 %[539]. Хотя показатели росли с низкой базы, такие темпы восстановления от этого не становятся менее впечатляющими.
Однако затем производство вновь устремилось вниз. Второй виток рецессии, несомненно, сейчас нужен был Америке меньше всего. Производство в 1937 году было все еще намного ниже уровней конца 1920-х. Безработица по-прежнему составляла 14 %[540]. Если не думать, что ущерб, причиненный экономике Депрессией, как-то снизил производственный потенциал, возможно, за счет того, что сделал безработных нетрудоспособными, ресурсы для восстановления все же еще не были исчерпаны.
Поэтому всем, начиная с Рузвельта, надо было очень постараться, чтобы случилась еще одна рецессия. У президента вновь возникла навязчивая идея сбалансировать бюджет. Он считал, что крупные дефициты были признаком того, что экономика все еще нездорова. Балансировка бюджета, с другой стороны, означала бы, что самый критический момент уже позади. Это придало бы долгожданный импульс уверенности.
Не в первый раз в истории экономической политики имел место также и элемент политической выгоды. Пообещав во время кампании 1932 года сбалансировать бюджет, с приближением выборов 1936 года Рузвельт просто зациклился на этой идее. Критики со стороны правых республиканцев президент не очень боялся. Скорее его беспокоили левые в лице священника-радиоведущего отца Чарльза Кофлина, который мог раскритиковать его за неудачу в принятии серьезных мер по отношению к богачам и за снисходительное отношение к банкирам. Хотя Кофлин поддержал Рузвельта в 1932 году, теперь он выступал против него, обвиняя его в том, что «Новый курс» был недостаточно амбициозным; по его словам, он был «двумя годами уступок, двумя годами противостояния идеалистов с детским жалким умом и зрелых порочных бизнесменов и финансистов, двумя годами экономической неэффективности»[541]. Собственная программа Кофлина была мешаниной консервативных и радикальных идей – от сокращения правительства и упрощения налоговой системы до национализации ключевых отраслей промышленности. Священник, может быть, и не был серьезным кандидатом, однако его неожиданно появившаяся Партия союза (Union Party) все еще могла отобрать голоса у Рузвельта[542].
Таким образом, балансировка бюджета и популистская налоговая политика могли идти рука об руку. Эта политическая стратегия заставила Рузвельта настаивать, а контролируемый демократами Конгресс согласиться на повышение налогов для физических лиц, доходы которых превышали 100 000 долл. Также был введен новый налог на нераспределенную прибыль компаний, которую богачи, как утверждал президент, использовали для укрывания прибыли.
Повышение налогов не помогло, однако оно не может и полностью быть ответственным за рецессию, которая началась в 1937 году. Повышение налогов на прибыль сказалось только на 1 % лиц с высокими доходами. Налог на нераспределенную прибыль мог ограничить инвестиционные расходы, стимулируя компании выплачивать дивиденды, вместо того чтобы использовать нераспределенную прибыль для вложений в инвестиционные проекты. Тем не менее, детально изучив налог, Чарльз Каломирис и Гленн Хаббард пришли к выводу, что компании, которые имели привлекательные возможности для инвестиций, редко от них отказывались. Многочисленные инвестиционные проекты, обещающие высокую прибыль, были отвергнуты во время Депрессии. Компании теперь хотели использовать свою нераспределенную прибыль для финансирования этих проектов, вне зависимости от того, был налог или нет. То, что инвестиции были самым быстрорастущим компонентом ВВП во второй половине 1936 года, не позволяет так легко списать рецессию только на введение налога на нераспределенную прибыль[543].
Более важную роль, несомненно, сыграл поворот к более ограничительной монетарной политике. Цены на сырье и продукты первой необходимости начали расти параллельно с восстановлением. Помня опыт 1920-х, ФРС сразу же предупредила, что рост цен может перекинуться на финансовый рынок и вызвать очередную волну финансовых спекуляций. Почти как по команде индексы Доу-Джонса в промышленности в июле стали расти.
Марринер Эклс, банкир из Юты, только что назначенный председателем Совета управляющих ФРС, проявлял меньше беспокойства, чем многие его коллеги. Будучи представленным Рузвельту Рексфордом Тагвеллом, с которым он познакомился во время своего предыдущего визита на восток, Эклс принимал активное участие в составлении закона о банках 1935 года (Banking Act of 1935)[544]. Этот закон передавал полномочия установления учетных ставок и проведения операций на открытом рынке раз и навсегда от всех резервных банков Совету управляющих ФРС и наделял Совет управляющих полномочиями изменять резервные требования для банков-членов ФРС[545]. Централизация полномочий по установлению учетных ставок должна была помочь избежать повторения катастрофического опыта 1920-х, когда резервные банки не смогли скоординировать свою политику, а наделение Совета управляющих полномочиями изменять резервные требования давало еще один инструмент, через который можно было влиять на банковское кредитование.
Передача власти из регионов в Вашингтон было анафемой сенатору Картеру Глассу, который участвовал в создании оригинального законодательства, установившего децентрализованную структуру центрального банка. Однако более высокая степень централизации не противоречила установкам Рузвельта. Если говорить в более общем смысле, провал центрального банка в сдерживании Депрессии и препятствовании банковскому кризису лишил поддержки задуманную Глассом децентрализованную структуру. Гласс и сравнительно небольшое число его союзников, в том числе и банкир Оуэн Юнг, выступали против реформы, утверждая, что она ставит решения монетарной политики под «политический контроль». Однако политический контроль больше не рассматривался как заведомо нежелательный, учитывая явную некомпетентность аполитичных монетарных регуляторов в последние годы.
Закон о банках успешно прошел через Конгресс, и Рузвельт быстро сделал логичный вывод, назначив Эклса, его личного монетарного реформатора, на пост главы реорганизованной ФРС[546]. То, что Эклс никак не ассоциировался с Уолл-стрит, говорило в его пользу. Его прямолинейность и тот факт, что он был внуком слепого колониста, давали ему кредит доверия. На то, что Эклс управлял сетью из 28 семейных банков в трех штатах и, по сути, создал модель банковских цепей, которая привела к серьезным проблемам в других контекстах, было решено закрыть глаза, так же как и на то, что его строительная компания активно участвовала в проекте общественных работ, который стал известен под названием Дамба Гувера. Иногда говорят, что Эклс был прототипом героя Джорджа Бейли из фильма «Эта прекрасная жизнь». В своей автобиографии он пишет, как во время банковской паники взобрался на стойку в First National Bank в Огдене в 1931 году, чтобы убедить обеспокоенных вкладчиков, что у банка было достаточно наличных денежных средств[547].
Однако, начав работать на своем новом посту, Эклс, к своему огорчению, обнаружил, что его новые полномочия были неэффективными. Выросшая долларовая цена золота, наряду с нестабильной ситуацией в Европе, стимулировала поток иностранного капитала по направлению к Соединенным Штатам, где он оседал в банках. Утопая в денежных средствах, банки не нуждались в заимствованиях ФРС. В результате изменение ставки дисконтирования – инструмента, который Федрезерв обычно использовал для корректировки финансовой конъюнктуры, – не оказывало никакого влияния на поведение банков.
Решение Совета управляющих ФРС под руководством Эклса поднять резервные требования с 13 до 19,5 % в августе 1936 года, 22,5 % – в марте 1937 года и 26 % – в мае должно было восстановить эффективность традиционных инструментов центрального банка. Для ФРС это было способом вернуть контроль над финансовыми условиями[548]. Однако Милтон Фридман и Анна Шварц утверждают, что это повышение резервных требований оказалось «тупым инструментом», который привел к рецессии 1937–1938 годов[549]. Банковское кредитование достигло максимума в первой половине 1937 года, отмечают они, что совпало со вторым повышением резервных требований и непосредственно предшествовало спаду в промышленном производстве. Причиной, должно быть, было повышение резервных требований.
Современная наука не одобряет такого вывода. Томас Каргилл и Томас Мейер сравнивают реакцию банков-членов ФРС с реакцией других банков, которые не были членами Федеральной резервной системы и на которые не распространялось повышение резервных требований. Разница в их кредитном поведении после введения этих требований, отмечают они, была слишком незначительной, чтобы она могла всерьез способствовать рецессии 1937–1938 годов[550]. Чарльз Каломирис, Джозеф Мейсон и Дэвид Вилок подобным же образом, фокусируясь исключительно на банках-членах ФРС, приходят к выводу, что повышение резервных требований мало повлияло на поведение банков[551]. Эти выводы совпадают со взглядами самого Эклса, который считал, что повышение резервных требований не оказало существенного влияния на текущее состояние экономики[552]. Таким образом, если замедление банковского кредитования и ускорило рецессию, должно быть, у него были другие источники.
Министр финансов Моргентау входил в число тех, кого беспокоила угроза инфляции. У Моргентау не было формального экономического образования и большого опыта в бизнесе, что явно выдавали его появления на публике и на встречах в кабинете. Своим постом в кабинете министров он был обязан близким отношениям с соседом по Округу Датчесс – Рузвельту и несвоевременной кончине его предшественника Уильяма Вудина. Но его это не обескураживало; инфляция была легкой для понимания проблемой. Политика Бенджамина Стронга в период между 1924 и 1928 годами позволила накопиться избыточному объему кредитов в банковской и финансовой системе, что в конечном итоге имело дестабилизирующие последствия. Или так вспоминал этот период Моргентау и его круг.
И если избыточное предложение денег и кредита представляло собой угрозу, у министерства финансов все еще было превосходство в борьбе с ним. Начиная с декабря 1936 года казначейство под руководством Моргентау пыталось преодолеть этот предположительно инфляционный тренд через нейтрализацию влияния притока золота на кредитные рынки. Каждая унция золота, которая приходила в страну из-за рубежа, все еще могла быть продана казначейству за 35 долл., по существу увеличивая количество валюты и кредита и подогревая инфляцию. Чтобы нейтрализовать этот инфляционный тренд, министерство финансов продавало облигации из своего портфеля в том же количестве, забирая дополнительные наличные денежные средства и изымая их из обращения[553].
Некоторые наблюдения указывают на важность этих операций для рецессии 1937–1938 годов. Во-первых, девять месяцев, прошедших между началом этих операций и спадом в экономике, примерно то самое время, которое обычно требуется для того, чтобы монетарный шок передался экономике. Во-вторых, эти операции казначейства снизили денежную массу приблизительно на 10 %, что является достаточно существенным объемом[554]. И наконец, в отличие от повышения резервных требований, эти операции казначейства также могут объяснять сроки восстановления. Казначейство завершило свою политику нейтрализации влияния притоков золота в феврале 1938 года, в ответ на свидетельства имеющей место рецессии. В апреле оно начало менять направление своих действий[555]. Как и ожидалось, это привело к резкому положительному воздействию на денежную массу и банковское кредитование.
Экономическая активность достигла низшей точки в июне 1938 года, а затем экономика начала восстанавливаться. Тогда как после 1929 года спад продолжался почти четыре года, в этот раз он длился всего один год. Эта разница объяснялась скоростью, с которой была ослаблена денежная конъюнктура. Сложно представить более убедительное доказательство эффективности политики.
Этот исторический опыт часто приводился в пример поучительной истории теми, кто беспокоился начиная с 2009 года, что ФРС может преждевременно отказаться от аккомодационной монетарной политики[556]. Они ссылались на этот эпизод, чтобы предостеречь, что экономика, которая только начинает восстанавливаться после финансового кризиса, может требовать продолжительного периода монетарной поддержки. Этот исторический пример, когда монетарная политика стала ограничительной, даже когда производство оставалось на целых 15 % ниже своего потенциала, частично стимулировал ФРС под руководством Бернанке сохранять относительно стимулирующую монетарную политику в течение почти шести лет.
Еще одним популярным объяснением спада 1937–1938 годов является враждебность президента по отношению к бизнесу. Губернатор штата Канзас Альфред Лэндон, кандидат от республиканской партии, много говорил об этом, когда был противником Рузвельта во время президентской кампании 1936 года. Рузвельт, в свою очередь, много говорил об оппозиции бизнеса по отношению к его кандидатуре, выставляя своих критиков из бизнеса как «экономических роялистов»[557].
В исследовании, которое привлекло значительное внимание после кризиса 2008–2009 годов, Роберт Хиггс утверждал, что правительственное вмешательство в экономику и неопределенность в отношении регулирования стали причиной второй волны рецессии в 1937–1938 годах[558]. Закон о социальном обеспечении, закон о регулировании трудовых отношений и закон о банковской деятельности были приняты вопреки возражениям бизнеса. Стремительные изменения в антимонопольном законодательстве, трудовом законодательстве и налоговом законодательстве – стремительные изменения вообще были отличительной чертой «Нового курса» – выбивали из колеи владельцев бизнеса. Бизнесмены, опрошенные Американским институтом общественного мнения (American Institute of Public Opinion), в своем подавляющем большинстве считали, что неопределенность и враждебность президента к бизнесу препятствовали восстановлению[559].
Основной аргумент, который Хиггс выдвигает в пользу своей гипотезы о неопределенности, заключается в том, что доля строительства в частных инвестициях была ниже в 1935–1936 годах, чем во второй половине 1920-х. Строительство – это как раз та форма инвестиций, от которых чаще всего отказываются из-за неопределенности, поскольку для реализации строительных проектов необходимо время. Однако значительная доля строительства в 1920-х приходилась на жилую и коммерческую недвижимость, как мы увидели в главе 1. Сложно понять, каким образом строительство домов и офисов десятилетием ранее могло рассматриваться как ориентир достаточности инвестиций в промышленные предприятия и оборудование в 1930-х. Основным наследием этого бума в сфере недвижимости в предыдущие годы был навес незанятых коммерческих площадей. Целые этажи Эмпайр-стейт-билдинг (Empire State Building), которое риэлторы шутливо называли Пустое-стейт-билдинг (Empty State Building), в 1930-х оставались незанятыми. Кроме того, был излишек жилой недвижимости и ипотечный кризис, который лишь частично был решен HOLC.
Еще одним аргументом Хиггса была разница между процентными ставками по краткосрочным и долгосрочным корпоративным облигациям. В то время как ставки по краткосрочным корпоративным облигациям росли начиная с 1934 года, долгосрочные ставки росли еще быстрее. Хиггс приписывает непропорциональный рост долгосрочных ставок неопределенности относительно будущего экономики. «Уверенность инвесторов в возможности получить долгосрочные процентные выплаты и основной долг, как обещали наиболее надежные корпорации страны, резко упала в период с начала 1934 до начала 1936 года», – писал он[560]. Обеспокоенные владельцы облигаций в ответ на эту неопределенность потребовали дополнительную премию, чтобы сохранить долгосрочные требования по долгам этих корпораций.
Однако ставки по долгосрочным правительственным облигациям также росли относительно краткосрочных правительственных облигаций, и никто всерьез не ставил под вопрос готовность правительства обслуживать свой долг. Объяснение этого симпатического роста – простое. Рузвельт увеличил цену золота, заставив инвесторов ожидать скорее инфляцию, чем дефляцию. Поскольку экономика была ориентирована на восстановление, они ожидали, что спрос на кредит тоже восстановится. Рост спроса означал бы рост процентных ставок. Более высокие ожидаемые будущие процентные ставки, таким образом, способствовали росту долгосрочных ставок в 1934 году. На самом деле это обычное поведение процентных ставок во время восстановления[561]. Также обычным является сокращение разрыва между долгосрочными и краткосрочными процентными ставками с приближением рецессии – что и случилось в 1937 году.
Если кто-то настаивает на объяснении рецессии 1937–1938 годов со стороны предложения, советую взглянуть на рынок труда. В рамках борьбы с дефляцией администрация пыталась поднять зарплаты и цены. Как мы увидели, ей больше удалось поднять зарплаты, что по превратности судьбы привело к повышению издержек на рабочую силу и дестимулировало наем в период, когда уровень безработицы составлял 25 %. Закон о регулировании трудовых отношений, подписанный в 1935 году, стимулировал объединение в профсоюзы, поскольку он запрещал дискриминацию рабочих, входивших в трудовую организацию, и требовал от работодателей договариваться с выбранным работниками представителем. В связи с этим членство в профсоюзах за два года увеличилось в два раза[562].
Работники тут же попытались проверить, насколько широко они могут пользоваться своими новыми правами. Очевидной целью стали три автомобильные компании с их тщательно разработанными каналами поставок. Остановка производства на заводе, который был единственным производителем ключевого компонента, путем изолированной забастовки могла привести к закрытию всей компании. Сидячие забастовки начались на заводах Firestone Tire and Rubber Company и Goodyear Tire and Rubber Company в Акроне, Огайо, в начале 1936 года. После безоговорочной победы Рузвельта они распространились и на завод Fisher Body No. 1, принадлежащий General Motors, во Флинте, Мичиган, где находился один из двух пакетов штампа для производства корпуса автомобилей GM модели 1937 года. (Этот завод был потомком Fisher Body Corporation, про которую мы говорили в связи с историей о Карле Фишере и недвижимости во Флориде в главе 1). Недельный выпуск автомобилей у GM упал с более чем 50 000 единиц в декабре 1936 года до всего 1500 единиц двумя месяцами позже, и у компании не оставалось другого выбора, кроме как прийти к соглашению с профсоюзом работников автомобильной промышленности. Через несколько недель пришла очередь Chrysler. Только Генри Форд, заклятый противник профсоюзов, держался до 1941 года, но даже Ford Motor Company пришлось существенно поднять зарплаты, чтобы не допустить вмешательства профсоюзов.
Средняя почасовая зарплата в автомобильной отрасли выросла более чем на 20 % в период с октября 1936 года по июль 1937 года. Автомобильные компании пока сохраняли свои текущие цены без изменений, но все знали, что увеличение затрат приведет к повышению цен, когда начнут выпускать новую модель во второй половине 1937 года; так даже говорилось в объявлениях самих автомобильных компаний. Таким образом, покупателей, которые задумывались о покупке нового автомобиля, убеждали купить его до повышения цен. Как показывает Джошуа Хаусман, продажи сильно превысили прогнозы в первой половине 1937 года, а затем резко упали во второй половине года. Этот момент почти точно совпадает с рецессией[563].
Вопрос заключается в том, была ли виновата в этой вспышке воинственности рабочих администрация Рузвельта. На самом деле, Рузвельт был не более чем не очень ревностным сторонником Акта Вагнера, настоящим приверженцем которого был нью-йоркский сенатор Роберт Вагнер, давно защищавший права работников. В любом случае, дело было не просто в законодательстве. Поскольку с начала Депрессии зарплаты снизились на 50 %, неудивительно, что работники GM и других автомобильных компаний потребовали повышения, когда спрос на их продукцию начал восстанавливаться.
Как и в 1929 году, спад вызвал негативный резонанс за рубежом. Хотя международная торговля и финансовые связи ослабли с 1920-х, экономика США все еще имела слишком большое значение, чтобы ее замедление не повлияло на других. Импорт США готовых изделий и полуфабрикатов упал во время второй волны рецессии. Цены на сырье выросли во время восстановления, что благоприятно сказалось на многострадальных латиноамериканских экспортерах. Теперь они поменяли направление, не только в США, но и во всем мире.
Тем не менее спад в других странах мира был кратковременным и несущественным по сравнению с 1929–1931 годами. Когда экспорт в США сократился, у центральных банков и правительств больше не было необходимости поднимать процентные ставки, чтобы предотвратить ослабление своих обменных курсов. Теперь они могли снижать ставки, чтобы стимулировать дополнительные внутренние расходы для замещения утраченных американских денег.
Однако добиться этого было нелегко. К середине 1936 года основные европейские страны все еще упорно цеплялись за золотой стандарт предыдущих лет. Франция, Бельгия, Италия и Польша не хотели открывать двери для борьбы групп по интересам, которая породила дефициты и инфляцию в 1920-х. Имела место тревога, что англосаксонские спекулянты дестабилизируют обменные курсы и валюты, как они это якобы сделали десятилетием ранее. Для Нидерландов и Швейцарии, цеплявшихся за золотой стандарт, было важно сохранить статус Амстердама и Цюриха как финансовых центров. Для Польши монетарное объединение с Францией было способом выстроить финансовую оборону против Германии.
Политическая реакция против жесткой экономии затем отключила питание этому золотому блоку. Франция, напомним, на протяжении почти всех 1920-х страдала от хронических бюджетных дефицитов. Когда дефициты вернулись после коллапса налоговых доходов в 1931 году, они принесли с собой угрозу возобновления инфляции и кризиса, или так говорили французские лидеры. Балансировка бюджета стала рассматриваться как непременное условие для сохранения доверия, стимулирования инвестиций и оживления роста. В то время как некоторые французские правительства, как правая коалиция во главе с Пьером Лавалем, проводили политику жесткой экономии почти с ликованием, другие, типа левой коалиции во главе с Эдуардом Эррио, делали это неохотно. Эррио, кроме того что он стал жертвой скандала с Банком Франции в 1925 году, имел репутацию добросердечного человека, что, возможно, объясняет, почему он вновь был выбран премьер-министром в 1932 году. Но даже Эррио пугало неизбежное нашествие линчевателей рынка облигаций.
Также недопустимо было думать об отказе от золотого стандарта. Французские эксперты знали, что дешевые деньги помогли стабилизировать британскую и американскую экономики, но они предупреждали, что восстановление, достигнутое таким способом, было кратковременным и неустойчивым. Поскольку боль от Депрессии была заглушена, спекулянты быстро вернулись к беспечному поведению, которое закончилось крахом в 1929 году.
Одним из немногих, кто задался вопросом, была ли жесткая экономия путем к процветанию, стал Поль Рейно – получивший образование в Сорбонне юрист, статистик-любитель и министр финансов в начале 1930-х, который представлял парижский избирательный округ, включая Банк Франции, в палате депутатов. То, что Рейно был представителем правоцентристской партии, делало его отступничество особенно наглядным. Однако Рейно лучше, чем многие его коллеги в парламенте, понимал, что дефляция и девальвация были единственными доступными альтернативами – другого способа построить квадратуру круга не было. Это контрастировало с социалистической партией, чей слоган был безнадежно нереалистичным – «Ни дефляции, ни девальвации».
Рейно, который больше склонялся к правым, предпочитал дефляцию. В 1934 году он резко критиковал и консервативное «правительство национального единства» Гастона Думерга, и радикальное правительство Эдуарда Даладье за то, что они не провели более сурового сокращения бюджетных расходов в попытке снизить зарплаты и расходы[564]. Однако провал его все более направленных атак и нежелание нескольких подряд французских правительств, несмотря на очень разные политические окраски, более активно добиваться дефляции, особенно если это значило настроить против себя розничных торговцев, государственных служащих и фермеров, заставили Рейно с неохотой признать, что восстановление конкурентоспособности через дефляцию было неосуществимой задачей на практике.
Рейно делало уникальным не его понимание сложности внутренней девальвации, а скорее его способность делать выводы. Если дефляция была неосуществимой задачей, тогда необходимой альтернативой была девальвация – отказ от золотого стандарта. Рейно не был сторонником девальвации, но обладал интеллектуальной гибкостью, которая позволяла ему сменить позицию, когда, как говорил Кейнс, менялись обстоятельства. Он был одним из немногих, кто мог отличить последствия девальвации валюты в 1920-х, когда спрос превысил предложение и возникла инфляция, от последствий девальвации валюты теперь, когда проблемой был дефицит спроса.
Однако стиль Рейно, его отступничество – он занял одинаково нетрадиционные позиции по дипломатическим и военным вопросам – не помогли ему заручиться поддержкой своих коллег. Как и его темперамент. Рейно был самым умным среди своих коллег, и он знал это. Чем больше сопротивлялись его коллеги по парламенту, тем более резкими, саркастическими и, следовательно, менее эффективными становились его вмешательства[565].
Без этого резюме, как карикатуры на параллели между преобладающими взглядами в 1930-х во Франции и политическими догмами в XXI веке в еврозоне, можно было бы и обойтись, если бы оно не было самым точным портретом современного мнения Франции. Отстаивание золотого стандарта рассматривалось как моральный долг. Жан Таннери, только что назначенный управляющий Банка Франции в 1935 году, говорил об этом как о «не только национальной необходимости», но о «гораздо более серьезной обязанности». Выбор стоял «между определенностью и иллюзией, бережливостью и спекуляцией, продуктивной работой и одномоментной выгодой»[566]. То же самое морализаторство, которое стояло за приверженностью жесткой экономии в Европе после 2009 года, сквозит и в словах Таннери.
Не совсем понятно, почему слепая вера в золотой стандарт во Франции продержалась намного дольше, чем в Британии или в Соединенных Штатах. Изначально французские лидеры могли ссылаться на якобы врожденный иммунитет страны к Депрессии. Стабилизация франка наступила поздно, и длительный период турбулентности оставил в наследство большую очередь инвестиционных проектов, исполнение которых некоторое время поддерживало рост. Недооцененность франка поддержала французскую промышленность и помогла стране накопить запасы золота. В результате Банк Франции мог себе позволить допускать некоторые ошибки. Он мог терпеть отток золота вместо того, чтобы поднять процентные ставки, когда этот отток ускорился после 1933 года[567].
И даже когда Франция ощутила на себе удары Великой депрессии, рост безработицы был ограничен. Во Франции сельское хозяйство по-прежнему занимало более заметное место, чем в Британии и Германии. Рабочие, которые недавно переехали в города, сохраняли семейные связи в деревнях и вернулись туда, когда занятость в промышленности упала. Результатом стало скорее существование, нежели процветание, однако существование было лучше, чем ничего[568]. Эта, по сути, страховочная сетка ограничила политическую реакцию против мер, приведших к Депрессии. Результат был схож с ситуацией в Японии в 1990-х, когда произошел крах роста и дефляционный кризис, но рост безработицы был схожим образом ограничен из-за раннего ухода на пенсию, распределения работы в условиях снижения нагрузки и политического давления на крупных работодателей, в то время как политическая реакция была тоже на удивление мягкой.
Это единственное объяснение, почему французский народ так долго терпел политику Пьера Лаваля, который вернулся на второй срок в должности премьер-министра в 1935 году. Лаваль происходил из небогатой семьи и был младшим сыном владельца кафе и мясника из деревни Оверни, хотя к тому моменту он был опытным политиком и обеспеченным человеком. Начав свою политическую карьеру в социалистической партии, он сделал себе имя как адвокат, защищающий бастующих, членов профсоюзов и агитаторов с левыми взглядами. В результате в 1911 году он был выдвинут кандидатом от социалистической партии в палату депутатов от избирательного округа Нёйи-Булонь в Париже, однако неудачно, и лишь в 1914 году, со второй попытки, получил место в парламенте. На протяжении 1920-х Лаваль то был членом парламента, то опять уходил из него. Он сделал себе состояние за счет инвестиций в две провинциальные газеты – Le Moniteur de Puy-de-Dôme и Lyon Républicain, а также в первопроходческое Radio-Lyon – эти приобретения он профинансировал при помощи двух банков и инвестиционного траста, которые, очевидно, верили в синергетический эффект между политикой и медиа.
По мере накопления денег Лаваль перешел к центристам, а затем к правым. В 1931 году, после того как правительство Андре Тардьё было вынуждено уйти в отставку из-за аферы Устрика, Лаваля в конечном итоге попросили возглавить новое правоцентристское правительство. Это было как раз то правительство, которое заблокировало экстренный заем Австрии во время кризиса Creditanstalt, а затем рассорилось с администрацией Гувера из-за моратория на репарации. Лаваль не был таким уж позитивным персонажем, и его правительство получило вотум недоверия в феврале 1932 года. То, что Time Magazine выбрал его «человеком года» в 1931 году, скорее отражало его подкупающий имидж человека из народа, который он старательно культивировал во время своей поездки в США, чем какие-то его успешные достижения.
Самым выдающимся моментом года Лаваля во главе правительства была возможность встретиться тет-а-тет с Генрихом Брюнингом. Его поездка в Берлин в 1931 году была первым официальным визитом французского государственного деятеля сопоставимого статуса в немецкую столицу за последние полвека. Ее главным итогом, по всей видимости, было то, что Лаваль оценил подход Брюнинга к управлению экономикой.
К началу 1935 года Депрессия во Франции была в полном разгаре. Инвесторы начали беспокоиться, что франк последует примеру фунта стерлингов, доллара и более близкой валюты в географическом плане – бельгийского франка. Только за май 1935 года Банк Франции потерял свыше 10 % своих золотых запасов. Консервативное правительство Пьера-Этьена Фландена ушло в отставку из-за неспособности восстановить доверие, и в июне Лаваль вновь пришел к власти.
Лаваль потребовал предоставления ему таких же чрезвычайных полномочий, какие имел и Брюнинг, чтобы сократить зарплаты и пенсии государственным служащим и ветеранам. Он, по крайней мере, попытался представить эту политику в более благоприятном свете; повторив пример Рузвельта, он объяснил ее во время доверительной беседы с народом через СМИ[569]. Пытаясь сыграть на своем имидже скромного крестьянина, Лаваль использовал простой язык и простые манеры для передачи своих простых идей. Как домохозяйствам в трудные времена, Франции было необходимо затянуть пояса. Балансирование бюджета требовало болезненных жертв от всех. Указами Лаваля расходы центрального и местных правительств были сокращены на 10 %, зарплаты государственных служащих были снижены примерно на столько же. Хотя эти жертвы были болезненными, других альтернатив не было. «Не нужно быть экспертом или финансистом, – объяснял Лаваль простыми словами, – чтобы понять, что, если вы тратите больше, чем у вас есть, вы скоро станете банкротом. Что можно сказать об отдельных людях, – отметил он, используя классическую докейнсианскую логику, – можно сказать и о целой нации»[570].
Как и можно было ожидать, это вызвало протесты со стороны левых, которые были убеждены, что стремление Лаваля к снижению расходов не касалось обеспеченных слоев. Коммунисты и социалисты выпустили совместный манифест, осуждающий «указы нищеты» Лаваля. Как эхо «мятежа» в Инвергордоне, когда британские моряки не вышли на дежурство в знак протеста против сокращения зарплат, сейчас возникли беспорядки в рядах рабочих на морских складах в Бресте и Тулоне и в муниципальной полиции. Консерваторы поддержали левых, что усилило поддержку протофашистской организации ветеранов, известную как Croix de Feu («Огненные кресты»).
В ответ Лаваль, как и Брюнинг до него, пошел ва-банк со вторым раундом указов. Эти указы были выпущены в августе и наряду с сокращением расходов предусматривали косметическую программу общественных работ. Они должны быть повлиять на общественное мнение. Здесь опять можно усмотреть непредумышленное копирование Рузвельта, который дополнил балансировку бюджета мерами, ограничивающими рост прожиточного минимума, и приверженность идее стимулирования экономики. Это лучшее, что можно сделать, если пытаться как-то объяснить шквал указов Лаваля.
То, что парламент был на каникулах в оставшееся летнее время, позволило правительству продержаться до осени. Третий раунд мер жесткой экономии начался 31 октября, в день, когда истек срок чрезвычайных полномочий Лаваля. Единственное, что удерживало его у власти, было нежелание радикалов, умеренной левоцентристской партии, поддерживать социал-коммунистов, поскольку они боялись, что это будет означать девальвацию.
К началу 1936 года даже французский народ решил, что с него хватит. Радикалы, социалисты и коммунисты сформировали Народный фронт для выборов в законодательные органы в апреле и мае[571]. Поддержка Народного фронта выросла, но также выросла и поддержка крайне правых партий. Поскольку у левых было незначительное большинство, радикалы и социалисты при поддержке коммунистов сформировали правительство, которое возглавил Леон Блюм.
Блюм был совсем не похож на Лаваля. В этот и другие периоды наблюдалась тенденция замещения провалившихся лидеров их полными противоположностями в плане темперамента и политических взглядов. Блюм родился в Париже, а не в провинции, в зажиточной семье, учился в престижной школе Ecole Normale Supérieure, тогда как Лаваль всего лишь год проучился в Лионе. В отличие от Лаваля, который тяготел к правым, Блюм всю жизнь оставался социалистом. Лаваль стал сотрудничать с нацистами, был предан суду и казнен как предатель, а Блюм выступал против предоставления полных полномочий маршалу Петену, из-за чего он был арестован и отправлен в лагеря Бухенвальд и Дахау.
Блюм в 1936 году проводил кампанию, которая обещала в том числе и прекращение снижения государственных затрат, окончание масштабных общественных работ и проведение радикальной реформы Банка Франции[572]. Но даже он исключал вариант девальвации. Как Рузвельт в 1932 году, Блюм настаивал, что он стабилизирует экономику за счет роста доходов и стимулирования спроса, но при этом не допустит девальвации. «Монетарного переворота» не будет, заверил он обеспокоенных депутатов[573].
Но как новый премьер-министр и его правительство собирались решить эту нелегкую задачу, было непонятно. Многие комментаторы подозревали, как это было и в ситуации с Рузвельтом, что Блюм был намерен провести девальвацию перед выборами. Больше похоже на то, что Блюм, как и Рузвельт, не знал, что делать дальше. Когда новое правительство отстранило Жана Таннери от поста управляющего Банком Франции, поскольку он ассоциировался с дефляцией, оно заменило его не Пьером Кесне, заместителем управляющего, который поддерживал девальвацию, а Эмилем Лабейриком, чья позиция по этому вопросу была туманной.
Пройдя через годы падающих доходов, французские рабочие, как и работники автомобильной отрасли США в 1936 году, начали вспоминать обещания повышения зарплат и улучшения условий труда, которые раздавались во время избирательной кампании. Первые сидячие забастовки начались, когда рабочие Berliot, производителя автомобилей, грузовиков и автобусов, отпраздновали Первое мая, взяв выходной, и в ответ были уволены. Затем забастовки распространились и на Гавр, где рабочие авиационной промышленности не притронулись к работе 11 мая. Оттуда они перекинулись на металлообрабатывающие предприятия Парижа, на Renault и на остальную экономику. Бастующим удалось остановить работу не только фабрик, но и баров, пекарен и практически всей французской экономики, за исключением полиции и административных служб.
Вот с таким положением вещей столкнулось новое правительство, когда начало работать в июне. Оно ответило Матиньонскими соглашениями, по названию Матиньонского дворца – официальной резиденции премьер-министра. Между профсоюзами и конфедерацией работодателей было достигнуто соглашение. Правительство выступило скорее посредником, чем законодателем, как это было в Соединенных Штатах, однако то, что вдохновителем этой идеи послужил «Новый курс», было совершенно очевидно. Матиньонские соглашения признавали право на забастовку. Они предлагали повысить зарплаты в частном секторе на 15 %. Они гарантировали ежегодный двухнедельный отпуск и 40-часовую рабочую неделю.
Однако главным их последствием, как и Закона о восстановлении национальной промышленности, стало повышение производственных затрат. Промышленное производство с июня снова упало, безработица тут же стала расти. Резкое увеличение затрат и повышение цен отрицательно сказалось на экспорте, в результате чего запасы золота, начиная с августа, стали падать.
Блюм не хотел девальвировать валюту, но он не знал, что еще делать. Кроме того, его министр финансов, Венсан Ориоль, спикер социалистической партии по финансовым вопросам, не предложил конструктивной альтернативы, что тоже не помогло делу. Стратегия Ориоля по совмещению стимулирования экономики и золотого стандарта заключалась в прогнозировании немедленного восстановления доверия и в то же самое время обещаниях валютным спекулянтам ввести валютный контроль. Такие стратегии в политике трудно было назвать совместимыми.
На самом деле, поскольку дальнейшая дефляция была исключена из-за выборов, единственными оставшимися альтернативами были девальвация и валютный контроль. Лабейри и другие присоединились в Ориолю, обвиняя спекулянтов и настаивая на введении валютного контроля. В конечном итоге Блюм решил последовать скорее примеру американцев, чем нацистов; другими словами, решение было принято на основе альянса политиков и экономических взглядов социалистов[574]. Золотой стандарт был отменен 25 сентября. Чтобы сохранить лицо, Ориоль попытался представить этот шаг как «монетарную корректировку», а не как девальвацию.
Конечно же в реальном характере этой корректировки не было никаких сомнений. Франк на этой новости упал на 25 %. Быстро был создан фонд выравнивания валютных курсов (наподобие того, который был учрежден в британском казначействе). Его задача заключалась в управлении плавающим франком и удержании его в диапазоне между 25 и 35 % ниже его уровня при золотом стандарте.
В субботу, всего через несколько часов после объявления о девальвации валюты во Франции, Швейцарский национальный банк завалили заявками на конвертацию франков в золото. Федеральному совету пришлось признать реальность: «Швейцария в печали», – как гласил заголовок в New York Times. Однако печаль была не главной эмоцией инвесторов. В первый день торгов после выходных облигации швейцарского правительства выросли на 7 %, облигации железных дорог Швейцарии – на 10 %.
Затем давление перекинулось и на Амстердам; голландскому правительству понадобилось всего несколько часов, чтобы выбросить белый флаг. Единственной страной, которая все еще пользовалась золотым стандартом по неизменному паритету, оставалась Албания, продолжавшая получать крупные кредиты от своего политического патрона – Италии[575]. Албании пришлось дорого заплатить за эту финансовую поддержку, когда она была оккупирована и вынуждена вступить в политический союз с Италией в 1939 году.
Для стран, которые теперь обрели монетарную автономию – или, точнее сказать, которым была навязана монетарная автономия, – вопрос заключался в том, как отреагирует народ. В Голландии, где рабочие и сотрудники компаний были хорошо организованы как по религиозной, так и по экономической линии, проще всего было свести вместе социальных партнеров и договориться пожертвовать повышением зарплат ради инвестиций. Цены выросли вслед за ослаблением курса, но затраты остались на прежнем уровне. В результате имел место резкий рост прибыльности, а цены акций за ближайший год поднялись почти на 60 %. Промышленное производство за первые пять месяцев 1937 года оказалось на 37 % выше по сравнению с аналогичным периодом годом ранее. Вместо того чтобы подорвать доверие и стимулировать отток капитала, как предупреждали сторонники жесткого курса, девальвация привела к репатриации беглого капитала, сделав денежные средства более доступными для промышленности и стимулируя инвестиции.
Швейцарская ситуация была похожей. Девальвация швейцарского франка привела к резкому росту экспортной конкурентоспособности. Увеличение рентабельности экспортноориентированных компаний подстегнуло рост котировок и инвестиций. Депозиты в швейцарских банках после девальвации значительно увеличились вопреки ожиданиям тех, кто утверждал, что отказ от золотого стандарта лишит Швейцарию статуса тихой гавани и финансового центра.
В обоих случаях девальвация валюты снимала давление в плане внутренней девальвации. Она ограничила необходимость в снижении зарплат и расходов – компания за компанией, отрасль за отраслью. Экспортные цены могли вырасти в два счета. Поскольку Нидерланды и Швейцария были небольшими странами, практиковавшими социальную солидарность, что можно было использовать для сдерживания давления в плане требования роста зарплат и социальных расходов, у них была возможность не допустить роста издержек.
А вот Франция, со своей стороны, была большой страной, политически поляризованной пятью годами дефляции. Те, кто пострадал больше всего, – члены рабочего класса – теперь требовали компенсации, из-за чего было невозможно сдержать повышение зарплат. Поскольку бюджетная дисциплина предыдущих лет себя дискредитировала, вряд ли можно было что-то сделать, чтобы ограничить рост государственных расходов.
И в то время как голландское и швейцарское правительства могли сказать, что девальвация случилась из-за неподконтрольных им событий – они могли сослаться на Париж, – во Франции девальвация отражала противоречивую политику самого правительства. Настойчивые призывы Блюма к девальвации франка до этого не сделали пилюлю менее горькой, а его последующие обещания более внушающими доверие. Подходящий момент для девальвации был в июне, когда он только что вступил в должность, как Такахаси. Вину за потерю золотых запасов и недостаточную конкурентоспособность тогда можно было возложить на предыдущее правительство.
Но Блюм проявил нерешительность. В результате, когда девальвация все же случилась, она мало помогла французской экономике. Изначально некоторая часть капитала, которая была выведена из страны, за летние месяцы вернулась обратно, поддержав парижскую биржу. Однако девальвация франка была не такой сильной, как девальвация фунта стерлингов в 1931 году и доллара в 1933 году. США и Великобритания могли пригрозить ослабить свою валюту еще больше, если французы действовали бы более агрессивно, что заставило Блюма согласиться ограничить девальвацию франка. Учитывая рост затрат, это означало, что конкурентоспособность почти не увеличится. К ноябрю капитал снова начал выводиться из страны и промышленное производство вновь начало падать. Хотя ранее Блюм осуждал чрезвычайные полномочия Лаваля, теперь он потребовал предоставить ему такие же полномочия. Когда сенат отверг его требование, он подал в отставку. Для Франции девальвация стала упущенной возможностью.