Великая депрессия оказалась кризисом не только для Соединенных Штатов, но и для мира в целом. Она стала самым серьезным глобальным кризисом на нашей памяти. Для большинства стран это был самый серьезный кризис после Первой мировой войны.
Можно было бы предположить, что кризис таких масштабов заставит правительства и центральные банки действовать. Однако чиновники сохраняли осторожность. Они не решались прибегнуть к таким исключительным мерам, которые были предприняты во время войны. Сбалансированные бюджеты оставались самой главной задачей, по крайней мере, стремление к сбалансированным бюджетам, поскольку достижение этой цели оставалось туманным. Такое поведение сильно отличалось от реакции регуляторов в 1914 году, когда господствующими установками было пожертвовано ради выживания страны.
Подобным же образом, несмотря на то что золотой стандарт провалился, центральные банки и их политические инструкторы не спешили пользоваться новообретенной свободой. Вместо этого они стремились как можно быстрее от нее избавиться, перепривязав национальную валюту если уже не к золоту, то к фунту стерлингов или к доллару. Побуждения, которые заставили Рузвельта вновь привязать доллар к золоту по курсу 35 долл. за унцию уже в январе и сделать все, что он мог, чтобы ограничить рост правительственных расходов, никоим образом не были характерными исключительно для Рузвельта или исключительно для Америки, если уж на то пошло.
Их особенности, несомненно, были сформированы отличительными аспектами опыта каждой страны. Таким образом, можно выделить некоторые общие факторы, которые повлияли на действия или бездействие политиков практически повсеместно. Это была убежденность в том, что, по сути, бюджет домохозяйства и бюджет правительства аналогичны. Правительства должны жить по средствам, и любое стремление к обратному не приведет ни к чему, кроме беды. Кейнсианские теории антициклической бюджетной политики еще не были разработаны, к счастью или к несчастью. (Варианты различаются.) Ученые, занимающиеся историей экономических учений, любят указывать на экономистов того времени типа Бертиля Олина в Швеции и Поля Рейно во Франции, которые смогли интуитивно найти аргументы для дефицитного финансирования в период экономического спада. Но хотя раскапывание протокейнсианских аргументов из работ того времени является популярным занятием, сложно утверждать, что такие аргументы имели большое влияние. Намного большее значение играли нужды перевооружения, которые заставили правительства увеличить расходы и терпеть дефициты во имя выживания нации, как это было во время Первой мировой войны. Однако львиная доля военных расходов, финансируемых за счет увеличения дефицита бюджета, пришлась на более поздний период – на вторую половину 1930-х, к тому времени, когда кризис давно был в самом разгаре.
Кроме того, существовала связь между бюджетными дефицитами и активным созданием кредитов центральным банками и инфляцией, сначала во время Первой мировой войны, а затем и в 1920-х[502]. В странах типа Германии люди были травмированы высокой инфляцией. Поскольку она еще не стерлась из памяти, чиновники не хотели думать ни о чем, что могло восприниматься как стремление к повторению этого опыта, каким бы далеким он ни был и как бы радикально ни изменились обстоятельства по сравнению с периодом десятилетней давности. Более знаменательно, что эти же самые опасения инфляции, оживленные этой историей, также формировали и тормозили реакцию политиков в других странах типа Великобритании, которые испытали этот феномен только понаслышке.
На фоне этих опасений имело место практически единодушное нежелание отказаться от обменного курса как от якоря монетарной политики. Курс обмена относительно золота был основой для решений центрального банка в течение многих лет. Единственное исключение в послевоенное время, в первой половине 1920-х, привело к катастрофической инфляции и финансовой нестабильности. Золотой стандарт работал со сбоями, но никакой понятной альтернативы для монетарной политики не было. Намного позднее, в 1990-х, центральные банки разработали концептуальную схему, известную под названием «гибкого таргетирования инфляции»[503]. Когда разразился кризис в 2007–2008, они были готовы отпустить валюты в плавание, если такое плавание было следствием монетарной политики, направленной на стабилизацию цен и производства. Однако в 1930-х отсутствие понятной альтернативы традиционному подходу к монетарной политике, основанному на обменном курсе, мешало центральным банкам отказаться от него. Это, в свою очередь, ограничило их способность стабилизировать не только цены, но и экономику, и финансовую систему.
Это нежелание отказываться от традиционного подхода способствовало углублению и сохранению Депрессии. Ее глубина и продолжительность, в свою очередь, сделали много, чтобы дискредитировать превалирующие экономические и финансовые установки. В некоторых случаях, как в США, это вызвало попытки восстановить и реабилитировать рыночную систему. Это привело к регуляторным реформам, направленным на стабилизацию нестабильных финансовых рынков, институциональным реформам для более эффективного проведения монетарной политики и реформам социальной политики для защиты тех, кто не мог сам себя защитить. В других случаях типа Германии Депрессия и провал политиков в ее преодолении привели к менее конструктивным последствиям. От рыночной системы отказались в пользу государственного контроля. Эта альтернатива восстановлению давшей сбой рыночной экономики, как потом выяснится, была намного хуже.
Исключением, которое подтверждает правило, продемонстрировавшим, чего можно достичь, когда правительство предпринимает скоординированные действия, стала Япония. Страна уже пережила трудное десятилетие – в период с 1919 по 1929 год темпы роста экономики составляли менее 1 % в год. Регулярно повторяющиеся эпизоды массового изъятия вкладов из банков и финансовой паники подрывали экономическую активность. Банкротство осакского Masuda Bill Broker Bank в апреле 1920 года спровоцировало банковскую панику по всей стране. Банкротство в феврале 1922 года Ishii Corporation, лесозаготовительной компании, спекулировавшей на сырьевых товарах, спровоцировало изъятие вкладов из банков в префектурах Осаки, Киото и Коти, которые предположительно работали с Ishii и друг с другом. Землетрясение Канто в 1923 году причинило не только физический, но и финансовый ущерб, вызвав опасения продолжения массовых изъятий вкладов и побудив наложить мораторий на выплаты задолженности. Правительство стимулировало Банк Японии свободно учитывать коммерческие бумаги и другие обязательства, подлежащие оплате в пострадавших областях, и подписало чрезвычайный указ, обещающий возместить Банку убытки, почти так же как министерство финансов США в 2008 году предложило возместить любые убытки ФРС, понесенные в результате спасения Bear Stearns[504]. Еще один раунд панического изъятия вкладов случился в 1927 году, когда во время дебатов в парламенте относительно условий такой компенсации чиновники обнаружили финансовые проблемы у Suzuki & Co., крупного торгового дома в Кобе, и у его финансового партнера, Bank of Taiwan[505].
Эти непрекращающиеся неприятности и необходимость постоянных вмешательств центрального банка привели к многократным отсрочкам возвращения к золотому стандарту[506]. Наконец, Япония это сделала в январе 1930 года, в самое что ни на есть неподходящее время. Последствия оказались весьма похожими на те, которые имели место в Британии, только хуже. Как и в Британии, цены резко выросли во время войны. Однако в Японии было невозможно снизить их так же быстро, как в Британии в 1920-х. Вместо этого Банк Японии был вынужден предоставлять кредиты, чтобы поддерживать жизнедеятельность банков. Таким образом, было нельзя восстановить довоенный обменный курс относительно фунта стерлингов и золота. Когда ситуация наконец достаточно нормализовалась, чтобы можно было вернуться к довоенному обменному курсу по отношению к фунту стерлингов в 1930 году, иена была в значительной степени переоценена. Это привело к дефицитам торгового баланса и потерям золотых запасов. Когда Британия отказалась от золотого стандарта в сентябре 1931 года, это привело к ожиданиям, что Япония неизбежно последует тому же примеру.
Партия народного управления (Минсэйто) во время избирательной кампании 1928 года выступала за сокращение нерациональных государственных расходов и восстановление золотого стандарта. Осаши Хамагучи, премьер-министр с 1929 года, назначил своим министром финансов Юнносуке Инуе, поскольку он считал, что Инуе, такой же сторонник сохранения традиционного золотого стандарта, как и он, мог успешно проводить соответствующую политику. Суровый и прямолинейный Инуе так успешно справился с этой задачей, что много инвестировал в политический статус-кво. После отказа Британии от золотого стандарта он быстро подтвердил, что будет отстаивать монетарный стандарт. Банк Японии поднял учетную ставку в октябре, а потом еще раз в ноябре, в попытке выполнить его пожелания[507].
ФРС таким же образом отреагировал на потери резервов, которые ускорились из-за отказа Британии от золота[508]. Однако если Америка сохранила привязку к золоту, Япония этого не сделала. У Японии была более обширная недавняя история финансовой нестабильности. Обеспокоенные состоянием банковской системы и сомневаясь в способности центрального банка продолжать изымать ликвидность с финансовых рынков, National City Bank, Hong Kong and Shanghai Banking Corporation (HSBC), Sumitomo, Mitsui и Mitsubishi продавали иены за доллары. Золото продолжало утекать безостановочно[509].
Так и не сумев договориться о мерах сдерживания оттока, правительство под руководством Минсэйто было вынуждено 12 декабря уйти в отставку.
Это привело к власти оппозиционную партию Сэйюкай, и в частности министра финансов Корэкиё Такахаси. Пожилой Такахаси вряд ли был похож на революционера. Он был внебрачным сыном придворного живописца в Замке Эдо, родился в 1854 году, год спустя после прибытия черных кораблей коммодора Перри, и ребенком был посвящен в низший ран самураев. В молодости он работал на низших государственных должностях, сначала в министерстве образования, а затем в министерстве сельского хозяйства и торговли, после чего перешел на работу в Банк Японии. За помощь в организации иностранных кредитов, которые финансировали войну против России, он в 1905 году был произведен в пэры. В 1913 году, когда ему еще не исполнилось и 40, он был назначен министром финансов. К 1931 году он работал в своей должности уже пятый срок. Очевидно, что его нельзя было назвать финансовым неофитом.
Еще одним плюсом для Такахаси было то, что 1931 году Япония уже более десяти лет формулировала свою монетарную политику без поддержки золотого стандарта. Разработка монетарной политики без знакомой структуры, таким образом, была знакомой задачей как для него, так и для японского народа. Поскольку решение вернуться к золоту в 1930 году было принято его предшественником, членом оппозиционной партии, Такахаси мог аннулировать его без каких-либо политических препятствий[510]. Кроме того, между Инуе и Такахаси ощущалось соперничество. Если Инуе был сторонником не просто золотого стандарта, но и бюджетной экономии, его соперник Такахаси был счастлив позиционировать себя совсем в другом свете.
Решение последовать примеру Британии, отказавшись от золота, было весьма схоже с решением ряда других стран, как мы увидим ниже. Уникальным было согласованное использование Такахаси этой политики для того, чтобы дать толчок развитию экономики. Сразу же после наложения эмбарго на экспорт золота он постарался снизить курс обмена, чтобы подавить ожидания дефляции и укрепить экспортную конкурентоспособность. В марте 1932 года он предложил, чтобы Банк Японии напрямую покупал все новые выпуски правительственных облигаций, увеличивая предложение денег. На самом деле, это было больше, чем предложение, поскольку Банк Японии не был независимым, а находился под надзором министерства финансов. Статья 16 закона о Банке Японии давала министру финансов правовые основания отдавать распоряжения центральному банку о проведении сделок с правительственными облигациями. Банк не пытался сопротивляться этому решению, напротив – Такахаси получил интеллектуальную и политическую поддержку его заместителя управляющего, Эйго Фукая, который также говорил на английском и был его близким другом[511]. Другие члены административной иерархии Банка были настроены более скептически, но, поскольку центральный банк, честно говоря, не купался в лучах славы, они не решились возражать[512].
В июне Такахаси подал на рассмотрение дополнительный бюджет, предусматривающий новые расходы на поддержку сельского хозяйства и на военные операции армии в Маньчжурии, где офицеры-перебежчики, защищающие японские колониальные владения, инсценировали теракт, вину за который они возложили на китайских бандитов, позволив им начать то, что, по их словам, являлось полицейской акцией. Хотя сам Такахаси был против так называемой полицейской акции в Маньчжурии, он все же мог использовать ее для продвижения своей экономической стратегии[513].
Все предложения Такахаси предполагалось финансировать через выпуск облигаций. Оставшиеся ограничения на покупку Банком Японии этих облигаций затем были сняты законом, который увеличивал объем необеспеченной валюты, которую банк мог выпускать, со 120 млн иен до 1 млрд иен, а также устанавливал контроль над оттоком капитала. В свете действий и заявлений Такахаси ожидалось, что Банк Японии сыграет свою роль в финансировании его дефицитов. Правительство и центральный банк будут работать вместе, чтобы положить конец дефляции и депрессии.
Это была агрессивная стимулирующая монетарная политика, которая была убедительной благодаря фискальной экспансии. Другими словами, эта политика ошибочно позиционировалась как такая же, какую проводили Соединенные Штаты при Рузвельте[514]. Однако в Японии, в отличие от США, расширение бюджетных расходов было реальным.
Здесь, по крайней мере, мы видим единственный случай, когда экономический анализ сыграл свою роль. Такахаси в оригинале читал западную экономическую литературу – он хорошо выучил английский в возрасте 11 лет, когда его отправили в открытый порт Йокогама учиться у американских миссионеров. (Такахаси был отобран для обучения иностранному языку одним прогрессивным самураем, который понимал, что Япония, для того чтобы выжить, должна импортировать прогрессивные иностранные военные технологии, в частности из США и Британии, и знание языка будущим поколениям будет необходимо для достижения этих целей[515].) Такахаси знал «Трактат о денежной реформе» (Tract on Monetary Reform) – книгу, написанную Кейнсом в 1923 году, где он указывал на различие между стабильностью обменного курса и ценовой стабильностью, и говорил о необходимости ставить на первое место ценовую стабильность. Он был в курсе новых интеллектуальных разработок, поскольку был активным читателем лондонской Times[516].
Результаты были поразительными. Ставки по краткосрочным займам упали с 15 до 1 %. Денежная масса стабилизировалась в 1932 году перед резким ростом в 1933 году. За год с декабря 1931 года иена упала более чем на 40 % относительно фунта стерлингов и на 60 % относительно доллара. Оптовые цены выросли на 7 % в 1932 году и на 12 % в 1933 году, в то время как промышленное производство росло еще быстрее. Реальный ВВП увеличился на 7 % в 1932 году и на 8 % в 1933 году[517]. Это был удачный результат для экономики, если и не для Такахаси. Когда Япония вернулась к полной занятости в 1935 году, он сократил расходы на оборону, из-за чего его убили недовольные офицеры.
Опыт Японии, таким образом, демонстрирует, что может сделать согласованная денежная экспансия, поддерживаемая налогово-бюджетным стимулированием. Но трудно найти другие подобные примеры. Более типичной была реакция Банка Англии. Как мы увидели в главе 10, Банк вынудила на принятие мер распродажа фунтов стерлингов, которая привела к приостановке конвертации в отсутствие Монтегю Нормана. Но даже тогда было абсолютно непонятно, что будет дальше. В первую неделю свободного плавания фунт упал до 3,40 долл., потеряв четверть своей стоимости. После кратковременного восстановления он упал до 3,23 долл. в начале декабря.
На этом этапе Норман начал беспокоиться, что любое дальнейшее снижение приведет к окончательной утрате доверия. Ему также надо было считаться с сомнениями других управляющих и директоров, которым пришлось вести дела во время его отсутствия. С того момента, когда он пришел на должность управляющего в 1920 году, Норману удалось превратить Банк Англии в свою личную вотчину. Но его нетрудоспособность в течение лета и отсутствие в самый трудный для страны финансовый период трансформировали внутренние процессы принятия решений. Во время его отсутствия были сформированы комитеты, проводились консультации советниками. После его возвращения заседания и консультации продолжались. Решения теперь были коллективными решениями, принятыми в ответ на коллективные надежды и опасения.
В частности, имели место коллективные опасения, что, если паническая продажа валюты продолжится, Британия может поддаться тому типу инфляции, которая поразила Францию и Германию в 1920-х. То, что инфляция представляла собой повод для беспокойства при уровне безработицы 22 % – когда дефляция была реальной и непосредственной опасностью, – можно понять только в свете коллективной психологии, на которой отразился недавний опыт континентальной Европы.
Опасаясь, что фунт стерлингов находится на краю пропасти, Норман и его коллеги удерживали учетную ставку Банка на чрезвычайно высоком уровне 6 % в течение последних месяцев года и в начале 1932 года. Идея о том, что фунт был обречен на провал, несомненно, была надуманной. У британской валюты по-прежнему были верные сторонники в лице банков и правительств Содружества и империи, а также в лице других стран, которые вели активную торговлю с Британией. Но не было более мощного консервативного импульса, чем страх неизвестности, поскольку пробным камнем монетарной политики в течение более чем ста лет был золотой стандарт.
Норман, как и можно было предполагать, не сомневался, что его необходимо вернуть, хотя, может быть, и с более низким паритетом, чем ранее. Даже Кейнс, который был известным критиком решения Черчилля вернуться к золоту в 1925 году, теперь побуждал правительство добиться международного соглашения о восстановлении конвертируемости в золото и фиксированных курсов обмена, хотя и с более высокой ценой золота и более низкими коэффициентами, необходимыми для стабильности цен. Однако соглашение о привязке курсов к золоту оставалось туманным[518].
Данный контекст помогает понять осторожность, с которой подходили к переориентации политики. Чтобы застаревшие опасения ушли, было необходимо время. Только 18 февраля, почти через пять месяцев после приостановки конвертируемости, Банк Англии наконец снизил процентные ставки с 6 до 5 %. Поскольку коллапса обменного курса не случилось, как и вспышки инфляции, он снизил ставки до 4 %, а затем до 3,5 % в марте и наконец до 2 % – в июле. Это ознаменовало начало британской политики «дешевых денег», десяти длинных месяцев после падения старого режима.
На самом деле важные политические инновации, как и в Японии, были проведены в жизнь не вечно консервативным центральным банком, а министерством финансов. Невилл Чемберлен, сын Джозефа Чемберлена (который был мэром Бирмингема, членом парламента и в свое время ведущим политиком страны с протекционистскими взглядами), был назначен канцлером казначейства в результате всеобщих выборов в октябре 1931 года, на которых было решительно отвергнуто провальное лейбористское правительство и избран парламент, где доминировали консерваторы. В конечном итоге имя Чемберлена стало синонимом миротворчества. Но если в качестве премьер-министра и геополитического стратега он был полной катастрофой, по стандартам его времени он был необыкновенно эффективным канцлером казначейства.
Эффективность по стандартам того времени означала балансировку бюджета, за что Чемберлен энергично взялся при поддержке своего консервативного большинства[519]. Его биограф Уильям Рок хорошо показал преобладающие черты. «Никакого облегчения в плане налогов не было, что могло привести к преждевременному ослаблению усилий, которые начинали способствовать восстановлению общественного доверия. Чтобы сбалансировать стандартные расходы и доходы, сначала нужна была крайняя экономия; поэтому предстояло испытать крайнюю экономию»[520]. Сходство с политикой консервативно-либерального правительства под руководством Дэвида Камерона начиная с 2010 года было более чем очевидным.
Таким же логически вытекающим было решение Чемберлена создать Фонд стабилизации валюты (Exchange Equalisation Account – EEA) в казначействе. Заявленной целью этого фонда было выравнивание колебаний стоимости фунта путем интервенций на валютном рынке. Однако на практике подавляющая часть интервенций приняла форму покупок иностранной валюты на фунты стерлинга, чтобы сдержать рост валюты. Как рассудительно отметила Сьюзен Хоусон, неофициальный историк Фонда, «понятно, что власти стремились сгладить колебания обменного курса фунта стерлингов, в частности, направленные вверх»[521].
Используя Фонд стабилизации валюты, Чемберлен удерживал фунт на конкурентоспособном уровне и обеспечивал достаточное предложение кредитных ресурсов в стране. Хотя он консультировался с Банком Англии, он был канцлером, который принимал окончательное решение относительно направления политики. Это еще один пример, наподобие Такахаси, когда политический лидер перехватил бразды правления у центрального банка, который не решался на какие-либо действия. Еще одним примером, как мы увидели, был октябрь 1933 года, когда Рузвельт вмешался в ситуацию на рыноке золота, чтобы повысить цены и понизить доллар.
Как и в США и в противоположность Японии, тем не менее эта денежная экспансия не сопровождалась масштабными дефицитами бюджетов, а на центральный банк не оказывалось давления в плане покупки правительственных облигаций, выпущенных с целью финансирования этих дефицитов. Более того, учетная ставка центрального банка на уровне 2 %, которая теперь была установлена в Британии, не считалась показателем дешевых денег по стандартам Мервина Кинга или Бена Бернанке. Предложение денег и кредита увеличилось ровно настолько, насколько это позволял приток иностранной валюты, который затем абсорбировался Фондом стабилизации валюты в обмен на фунты стерлингов. А приток валюты был нестабильным: он сильно вырос в декабре 1932 года, когда появились опасения в отношении возможной девальвации доллара избранным президентом США, однако временами он был небольшим или даже отрицательным. Британская денежная масса, в широком определении, выросла на 10 % в 1932 году, но в 1933 году оставалась неизменной[522]. Не было никаких попыток снизить стоимость фунта или более агрессивно расширять предложение денег. Как только Рузвельт завершил свою программу покупки золота, курс фунта к доллару вернулся практически к уровню начала 1931 года, на котором он и стабилизировался.
Если это было слабовато по стандартам Японии, такая политика все же была лучше, чем ничего. Более высокая внутренняя цена золота означала более высокий уровень цен. Оптовые цены прекратили падать летом 1932 года, совпав с моментом переориентации политики. Промышленное производство достигло дна в третьем квартале и начало расти в четвертом. Двигателем последующего восстановления стали расходы, чувствительные к уровню процентной ставки, в частности строительство новых домов, продажи автотранспорта и начиная с 1934 года промышленные инвестиции. Снижение процентных ставок и предотвращение дальнейшего падения уровня цен также сократило стоимость обслуживания объемного государственного долга – наследия Первой мировой войны. Британия смогла сохранить приемлемый уровень задолженности без необходимости дальнейшего, более серьезного снижения государственных расходов[523]. Это не было мощным восстановлением как в Японии, но в своем роде это было восстановлением.
Члены Содружества и империи, а также независимые страны, ведущие активную торговлю с Британией, не могли определиться, как быть дальше. Поскольку их основной торговый партнер отказался от золотого стандарта, преимуществ использования этой системы теперь, несомненно, стало меньше. Был стимул позволить своим валютам обесцениться наряду с фунтом стерлингов, чтобы ограничить потерю конкурентоспособности на британском рынке. Но вместо того, чтобы последовать примеру Такахаси и предпринять агрессивные действия, они последовали примеру Чемберлена, вновь привязав свою валюту к фунту стерлингов, практически на тех же уровнях, что превалировали до 1931 года. По сути, уровень цен в странах стерлинговой зоны определял канцлер казначейства и технические специалисты Банка Англии, осуществляющие его политику.
Масштабы, до которых политика оставалась сконцентрированной на обменном курсе, поражают[524]. Швецию регулярно приводят в пример как страну, которая разработала соразмерную альтернативу в виде таргетирования уровня цен. Риксбанк, центральный банк страны, установил конкретный целевой уровень цен и соответствующим образом адаптировал свою политику. Шведская политика формировалась на основе взглядов таких экономистов, как Густав Кассель и Эли Хекшер, которые скептически относились к эффективности золотого стандарта. У страны была давняя интеллектуальная традиция, основу которой положил великий шведский экономист Кнут Викселль, ставить на первое место в политике центрального банка уровень цен[525]. И, что очень важно, у Швеции было то преимущество, что она не испытала на себе разрушительную инфляцию, как Германия или Франция, что позволяло чиновникам рассматривать альтернативы.
Было много споров относительно желательности стабилизации уровня цен. Банковский комитет Риксдага, который осуществлял надзор за центральным банком, сформировал комиссию для рассмотрения альтернатив, которые можно взять на вооружение после отказа от золотого стандарта. Он предупреждал о поспешном возвращении к конвертируемости в золото и призывал избегать как избыточной дефляции, так и избыточной инфляции. Научные сотрудники Риксбанка разработали новый индекс потребительских цен, чтобы центральный банк мог лучше отслеживать тенденции ценовых уровней.
Однако, невзирая на новый индекс потребительских цен, правление Риксбанка все еще волновала стабильность обменного курса, поскольку он по-прежнему рассматривался как самый надежный индикатор инфляционного и дефляционного давления. Когда крона стала демонстрировать признаки чрезмерного укрепления весной 1933 года, ее курс был привязан к фунту стерлингов на уровне, который оставался неизменным до начала Второй мировой войны. Когда ее курс резко упал во время кризиса Крюгера в 1932 году, стоимость шведской валюты стала соответствовать рыночному уровню[526]. Однако такая оценка стала скорее непредумышленным последствием кризиса, нежели сознательной монетарной стратегией. Все, что можно сказать о таргетировании ценового уровня как об альтернативе политике концентрации на обменном курсе[527].
В Латинской Америке повторилась та же история. Поскольку самым важным торговым партнером многих стран Центральной и Южной Америки были скорее США, нежели Великобритания, они привязали курсы своих валют к доллару[528]. Так как их правительства активно заимствовали средства из иностранных источников, корректировка валютного курса была отложена до того момента, пока сначала не будет как-то решен вопрос с задолженностью; в противном случае обесценение валюты могло сделать обслуживание внешних обязательств, деноминированных в долларах, гораздо более затруднительным. Для ограничения импорта был установлен валютный контроль. Затем страны Латинской Америки одна за другой начали приостанавливать выплаты по долгам, после чего могла случиться девальвация валюты. Хотя восстанавливать против себя кредиторов, приостанавливая выплату процентов, было не лучшей идеей, иностранное кредитование и так уже прекратилось. Теперь были более неприятные альтернативы, чем делистинг облигаций в Лондоне и Нью-Йорке. Поскольку внешняя торговля остановилась, также было меньше опасений в отношении торговых санкций[529].
Так как привязки к золоту больше не было, валюта и платежный баланс теперь поддерживались за счет введения тарифов на импорт готовых товаров. В странах Латинской Америки до этого периода не было существенных изменений в развитии промышленности[530]. Эта ситуация теперь начала меняться, поскольку девальвация валюты и тарифный протекционизм заставляли домохозяйства и компании замещать импортные промышленные товары продукцией отечественных производителей[531]. Также были и другие менее благоприятные примеры правительственного вмешательства, например Coffee Stabilization Council (Совет по стабилизации цен на кофе) в Бразилии, который купил 14 млн мешков кофе лишь для того, чтобы сжечь их и утопить в море в безуспешных попытках поддержать цены на мировом рынке.
Тем не менее ничто даже отдаленно не напоминало масштаб интервенций в Германии и странах Центральной Восточной Европы, которые скоро попали в ее орбиту. Германия, Австрия и Венгрия, став жертвами гиперинфляции 1920-х, упорно не хотели рассматривать какие-то варианты, которые могли быть истолкованы как манипуляция с валютой. Даже после финансового кризиса 1931 года они продолжали сохранять видимость, если и не реальность, использования золотого стандарта. Вместо того чтобы допустить колебания своих валют, они ввели валютный контроль, чтобы ограничить бегство капитала. Первой это сделала Венгрия в июле 1931 года, когда на нее перекинулся банковский кризис, начавшийся в Австрии, которая была ее старым имперским партнером. В течение нескольких месяцев Чехословакия, Болгария, Румыния и Югославия последовали тому же примеру.
Преимущество использования валютных ограничений для авторитарных правительств заключалось в том, что они давали им дополнительный рычаг для контроля экономики. Контролируя распределение иностранной валюты, они могли определить источники и состав импорта. Валютный контроль, таким образом, был шагом к рыночному социализму и в конечном итоге к централизованному планированию. Это был инструмент внешней политики, который правительства, в частности правительство Германии, применяли, выбивая различные уступки и договариваясь о двусторонних соглашениях с торговыми партнерами, в отношении которых у них был экономический рычаг.
Германия, как и в других случаях, довела эти деструктивные тенденции до крайности. Сам Гитлер был не очень искушен в экономических вопросах. После того как президент Пауль фон Гинденбург в январе 1933 года назначил Гитлера канцлером, тот тут же обратился за указаниями и советами к Ялмару Шахту – Волшебнику, который, как считалось, сумел добиться стабилизации в 1924 году. Поскольку Шахт вечно стремился к власти, он практически не скрывал своей активной поддержки будущего канцлера и всячески побуждал колеблющегося президента Пауля фон Гинденбурга назначить Гитлера канцлером после того, как нацисты показали хорошие результаты на выборах в 1932 году. Таким образом, одним из первых шагов Гитлера было переназначить Шахта на пост главы Рейхсбанка, сменив Ганса Лютера.
Однако каким бы жадным до власти он ни был, в течение более чем шести месяцев Шахт практически не использовал свои полномочия в монетарной сфере для восстановления экономики. Поскольку память о гиперинфляции была еще живой, он позволил денежной массе продолжать падать в течение оставшихся месяцев 1933 года[532].
Но в отсутствие монетарного стимулирования было необходимо использовать менее приятные меры для стабилизации экономики. Забастовки были запрещены, а лидеров профсоюзов арестовывали, поскольку нацисты пытались повысить уровень занятости за счет сохранения низких зарплат. Цены контролировались, а для надзора за ними был назначен специальный уполномоченный. Нацисты учредили рыночные советы, которые пользовались исключительным правом покупки сельскохозяйственных товаров, сначала для поддержания цен на сельскохозяйственную продукцию, а затем для удерживания их по мере восстановления экономики. Они подписали долгосрочные контракты с промышленными группами на покупку их продукции по фиксированным ценам, используя угрозу национализации, чтобы добиться благоприятных условий. Отсюда оставался всего лишь шаг до создания промышленного конгломерата Reichswerke Hermann Göring Hermann и других контролируемых правительством предприятий.
Понимая, где находилась реальная власть, Шахт в 1934 году пришел в министерство экономики, сохранив, однако, за собой пост президента центрального банка. Здесь он получил полномочия, о которых руководители центральных банков могут только мечтать. Начиная с сентября, когда он объявил свой «Новый план» контроля над всеми сделками купли и продажи в иностранной валюте, предусматривающий различные курсы обмена для разных стран, произошло резкое изменение структуры импорта – вместо потребительских товаров в импорте стали преобладать материалы, необходимые для перевооружения. С этой точки зрения контроль Шахта над международными транзакциями страны был полным.
Но какими бы неприятными ни были все эти меры, правительство достигло своих целей. Производство в период с 1933 по 1935 год выросло на 25 %, побив максимум, достигнутый в 1928 году. Все это делалось в интересах перевооружения и лишь случайно – восстановления, но неважно. Двигателем роста были капиталовложения в военно-промышленный комплекс (сталь, химические материалы, самолеты и автотранспорт). «Гитлер нашел лекарство от безработицы раньше, чем Кейнс закончил объяснять, как его получить», – сказала кембриджский экономист Джоан Робинсон[533].
Это было преувеличением. Дефицит бюджета в Рейхе вырос с практически нулевого значения в 1932 году до 3 % ВВП в 1934 году и оставался на этом уровне до 1937 года. Это было существенным бюджетным стимулированием по стандартам того времени, однако его было недостаточно, чтобы восстановить полную занятость в экономике, где уровень безработицы превышал 20 %, а производство упало более чем на 25 % ниже потенциального уровня[534]. Ассоциации бюджетного дефицита с инфляцией все еще были слишком живы, и даже Гитлер не готов был принять это.
Также нельзя было сказать, что занятость немедленно вела к увеличению потребительских расходов. Зарплаты контролировались. Доступность потребительских товаров была ограниченной. Фермерам было запрещено брать кредиты для финансирования модернизации и получения оборотного капитала. «Пушки вместо масла (Guns, not butter)» – этот известный слоган на самом деле был придуман нацистской пропагандой в 1935 году, чтобы прояснить приоритеты немецкому народу. Гитлер мог говорить о восстановлении полной занятости, однако основные механизмы, при помощи которых этого удалось достигнуть, заключались во введении всеобщей воинской повинности в 1935 году, трансформации добровольной трудовой повинности в обязательную трудовую повинность на пользу Рейху, которая заключалась в том, что мужчины в возрасте от 18 до 25 лет были обязаны отработать шесть месяцев, а также в нацистской пропаганде против женского труда – это не совсем тот кейнсианский стимул, о котором с таким восхищением отзывалась Джоан Робинсон.
Нацисты были типично немецкой аберрацией, хотя они имели аналогии среди антисистемных партий в других странах, находившихся в глубокой депрессии, где основные партии и правительства не способны были эффективно справляться с последствиями. Однако даже если результатом не стал политический экстремизм, дефляция стимулировала интервенции.
Особенно это относилось к странам, которые упорно цеплялись за золотой стандарт, как Франция, Бельгия, Нидерланды, Швейцария и Италия, где дефляция и депрессия носили самый суровый характер. Поскольку расходов на готовую продукцию не хватало, правительства этих государств прибегли к тарифам и квотам для их поддержания. Нидерланды, которые придерживались принципов свободной торговли с XVI века, теперь подняли импортные пошлины на 25 % и ввели квоты и лицензионные сборы и для импорта, и для экспорта[535]. Франция, в 1920-х годах заключившая торговые соглашения со своими соседями (под руководством министра иностранных дел Аристида Бриана, который якобы был сторонником интеграции Европы), теперь вводила квоты – продукт за продуктом, страна за страной. Бельгия, открытая экономика, не желавшая вводить налоги на иностранные товары из опасения ответных мер, удвоила свои тарифы в период с 1928 по 1935 год и, чтобы защитить себя, договорилась о подписании двусторонних соглашений со своим влиятельным соседом – Францией. Защищая сильную лиру, введенную Муссолини в 1927 году, Италия больше всего повысила свои тарифы в абсолютном выражении по сравнению с любой другой страной, кроме Германии, и использовала всеобъемлющий валютный контроль в качестве рычага для выбивания для себя двусторонних соглашений о взаимозачете в стиле Германии[536].
Правительства прибегли к этим разрушительным интервенциям, поскольку существующие институты и политика не могли принести социально приемлемых результатов. Если свободная торговля не приносила пользы, значит торговлей надо было управлять. Если иностранное кредитование ассоциировалось с нестабильностью, это иностранное кредитование необходимо было контролировать. По сути, великой Великую депрессию сделали не проблемы с торговлей или даже с иностранным кредитованием, а несовершенная монетарная и бюджетная политика, которая была результатом несовершенного монетарного и бюджетного режима. Но поскольку этот режим был слишком глубоко укоренившимся, чтобы его искоренить, правительства, не имея возможности реагировать при помощи бюджетных и монетарных мер, реагировали только тем способом, который им был известен – контролируя торговлю и потоки капитала.
Альтернативное лечение, как химиотерапия, прописанная раковому больному, имело нежелательные побочные эффекты. Тарифы нигде не поднимались. Вместо этого самая мощная защита оказывалась наименее эффективным секторам – сельскому хозяйству и секторам промышленности, которые отчаяннее всего пытались привлечь покупателей и имели самый высокий риск уступить иностранным конкурентам. Естественно, именно эти секторы больше всего просили о поддержке и чаще всего они ее получали. Секторы, поддерживаемые протекционистскими мерами, привыкли к помощи государства и научились лоббировать ее расширение. Те же самые секторы, которые выиграли от этих интервенций в 1930-х, как сельское хозяйство, снова стали получателями самой щедрой поддержки после Второй мировой войны[537].
Последствия для международных отношений оказались еще хуже. Германия использовала свои рычаги в торговле, чтобы повысить зависимость ее восточноевропейских соседей от ее экономики[538]. Конфликты в торговой политике, в свою очередь, мешали попыткам союзников сформировать единый фронт против Рейха.
После 2008–2009 годов центральные банки критиковали за снижение процентных ставок до нуля и расширение их балансов в попытке стимулировать экономику на том основании, что эта политика искажала финансовую конъюнктуру, угрожала привести к вспышке инфляции и имела множество других неблагоприятных побочных эффектов. Тщательное изучение 1930-х предполагает, что отсутствие вмешательства центральных банков имело бы еще более неблагоприятные последствия.