В течение какого-то периода времени никаких финансовых катастроф не наблюдалось, и это носило какой-то зловещий характер. Это позволяло европейским лидерам настаивать, что кризис, случившийся после банкротства Lehman, как и субстандартный кризис 2007 года, был американской проблемой, требующей решения от Америки. Но были многочисленные основания сомневаться, что это спокойствие сохранится. Прежде всего нужно было учитывать опасное положение европейских банков. Их долговая нагрузка была даже выше, чем у их американских собратьев[395]. Они полагались на долларовое фондирование, которое ЕЦБ и Банк Англии предоставить не могли[396]. Некоторые, как IKB, вложили огромные средства в ценные бумаги, привязанные к субстандартным ипотечным кредитам, другие много инвестировали в локальные рынки жилья и закупили большие объемы высокодоходных долговых обязательств правительств южноевропейских государств.
Fortis – бельгийский финансовый конгломерат, ведущий бизнес в Люксембурге и Нидерландах, был живым примером таких перегибов. Он был не только самым большим бельгийским банком, но и крупнейшим работодателем страны. У половины бельгийского населения были счета в этом банке. На него работало около 85 000 сотрудников по всему миру, и по объему выручки он занимал 20-е место в мировом бизнесе. Другими словами, он был очевидным примером банка, который был «слишком большим, чтобы обанкротиться».
Председателем совета директоров Fortis с 1990 года был Морис Липпенс, чей дедушка, носивший ту же фамилию, был президентом Сената Бельгии, а затем генерал-губернатором Конго. Внук, как и король Леопольд II до него, жаждал добиться успеха в амбициозной программе приобретений. Сначала Fortis купил MeesPierson N. V. – частный голландский банк с 300-летней историей, получив активы в инвестиционно-банковском бизнесе. Затем он приобрел American Bankers Insurance Group, расширив свое присутствие на рынке США. В поисках возможности выхода на развивающиеся рынки он купил банки в Польше и Турции. В конце 2007 года, в самый неблагоприятный период времени, он заплатил кругленькую сумму за покупку розничного бизнеса ABN AMRO. Учитывая, что ABN AMRO занимал восьмое место в Европе по размеру активов, это был «большой кусок»[397].
Также Fortis активно занимался структуризацией обеспеченных залогом долговых обязательств, для чего он аккумулировал привязанные к субстандартным ипотечным кредитам ценные бумаги и держал их на своем балансе до завершения сделок по секьюритизации. Резюме этой деятельности стала печально известная сделка Timberwolf II. Ее предшественник, проект Timberwolf, закрылся в 2007 году, как раз перед кризисом субстандартного кредитования. Это был совместный проект Goldman Sachs и Greywolf Capital Management – финансовой фирмы в городе Перчейз (штат Нью-Йорк), управляемой командой бывших сотрудников Goldman. Два злополучных хедж-фонда Bear Stearns инвестировали большой объем средств в Timberwolf, который потерял 80 % своей стоимости в течение пяти месяцев. Проект Timberwolf позднее был увековечен мичиганским сенатором Карлом Левиным во время слушаний в Постоянном подкомитете Сената по расследованиям (Senate Permanent Subcommittee on Investigations), посвященным конфликту интересов в финансовом секторе. Он назвал его «одной поганой сделкой» (“one shitty deal”) (на самом деле, Левин повторил слова из корпоративной переписки одного должностного лица Goldman).
К тому времени, когда Greywolf Capital предложила проект Timberwolf II, в Goldman пришли к выводу, что хранение привязанных к субстандартным кредитам бумаг для запуска сделки было слишком рискованным. Но в лице Fortis Greywolf смогла найти менее привередливого партнера. Fortis потеряла свыше 400 млн долл. на ценных бумагах, которые она держала у себя во время подготовки к Timberwolf II – сделке, которая так и не дошла до рынка[398]. Вот и говори теперь, что в перегибах на рынке обеспеченных залогом долговых обязательств были виноваты американские банки, как не уставали повторять европейские чиновники.
Эти проблемы могли быть хорошо известны на внутренней кухне, однако влияние краха Lehman на рынки деривативов придало им дополнительную рельефность. Акции Fortis за неделю, завершающуюся 26 сентября, упали на 35 %, сократив рыночную стоимость компании до 12 млрд евро, что составляло почти половину суммы, только что заплаченной за долю в ABN AMRO. На фоне циркулировавших слухов временный глава Fortis Герман Вервильст, стремясь успокоить инвесторов, опрометчиво использовал слово на букву «б» (банкротство), что спровоцировало снятие средств крупными клиентами. Из-за такого словесного недержания Вервильста быстро отправили на пенсию, но ущерб уже был причинен. Трем правительствам Бенилюкс пришлось вмешаться в ситуацию во время выходных, предоставив 11 млрд евро нового акционерного капитала для удержания Fortis на плаву. В качестве условия этой помощи они потребовали отставки председателя банка, Липпенса. Голландское правительство в порыве национальной гордости также потребовало, чтобы недавно появившаяся бельгийская фирма продала свою долю в изначально голландском ABN AMRO.
В следующий понедельник плохие новости пришли из Ирландии, где акции шести крупных банков страны потеряли треть своей стоимости. Ирландские власти повысили лимиты по страхованию депозитов с 20 000 евро неделей ранее до 100 000 евро. Но это не помогло восстановить доступ банков к оптовым денежным рынкам. Гарантия на 100 000 евро также не успокоила деловых клиентов, депозиты которых намного превышали этот лимит[399].
Очередные плохие новости пришли и из Брюсселя: акции Dexia – крупного франко-бельгийского финансового конгломерата, который был одним из основных конкурентов Fortis, – тоже обвалились на треть. История Dexia начиналась еще в 1860-х, когда был основан ее предшественник Crédit Communal de Belgique с целью выдачи кредитов муниципальным правительствам. (Создавалось ощущение, что чем более старинной и почтенной была европейская финансовая организация, тем больше было для нее теперь рисков и тем больше шумихи это создавало.) Спустя более ста лет покоя Crédit Communal объединился со своим французским коллегой Crédit Local de France в 1996 году. Под новым брендом компания приобрела американскую фирму Financial Security Assurance (FSA), которая занималась инструментами, снижающими кредитный риск – по сути, страховками, – они увеличивали конкурентоспособность муниципальных облигаций. Поскольку органы местного самоуправления активно заимствовали на рынке муниципальных облигаций во время бума, FSA быстро стала самым прибыльным подразделением Dexia.
Dexia имела все определяющие финансовые характеристики своей эпохи. Ее активы в 40 раз превышали ее уставный капитал. Только 15 % ее обязательств приходилось на депозиты клиентов, привлеченные через ее розничную банковскую сеть. Она застраховала американские муниципальные облигации и обеспеченные активами ценные бумаги на общую сумму в 400 млрд долл. и выдала крупный кредит Depfa Bank – немецкому банку со штаб-квартирой в Дублине, который был андеррайтером выпусков американских муниципальных облигаций с контрактами, имеющими положения для обратного выкупа, в стиле AIG. У нее был достаточно объемный портфель деривативов, из-за чего ей пришлось предоставлять дополнительное залоговое обеспечение, поскольку стоимость ее инвестиций упала. Подразделение FSA объявило о чистых убытках в размере 331 млн долл. во втором квартале 2008 года, и были все основания полагать, что третий квартал окажется еще хуже.
Акции Dexia рухнули в понедельник, после того как бельгийское, голландское и люксембургское правительства вмешались в ситуацию с Fortis, и компания также потеряла доступ на оптовый денежный рынок. Французское и бельгийское правительства отреагировали на ситуацию во вторник, предоставив 6,4 млрд евро срочного фондирования и отправив в отставку руководство фирмы.
И наконец, но не в последнюю очередь, была также и Исландия. Этот небольшой остров посреди Атлантики, больше известный рыбным промыслом, чем финансами, еще не отметился на радаре большого числа инвесторов. Некая осведомленность, что IceSave, офшорный филиал Landsbanki, крупнейшего банка страны, предлагал высокие процентные ставки по сберегательным счетам в сети Интернет клиентам из Соединенного Королевства и Нидерландов, была. Kaupthing Bank, крупнейший исландский банк, также предлагал интернет-счета в Kaupthing Edge через свои зарубежные дочерние компании и филиалы клиентам в 10 европейских юрисдикциях от Люксембурга до острова Мэн[400]. Инвесторы были в курсе, что эти три крупных исландских банка исключительно активно занимались приобретениями. Однако широкое осознание того, что произошло в Исландии, появилось только, когда ситуация стала уже катастрофической.
Есть тенденция приписывать гиперфинансиализацию исландской экономики определенным специфическим особенностям национального характера[401]. В своей речи в Лондоне в 2005 году Олафур Рагнар Гримссон, много лет занимавший пост президента страны, объяснял смелость исландских финансистов и предпринимателей их родством с викингами. Еще два десятилетия назад Исландия была страной фермеров и рыболовов, когда «необходимость требовала доставить улов на берег и обработать его немедленно как только лодки войдут в гавань, и заставляла вернуться и продолжить промысел пока погода благоприятствует», передавая потомкам высокую трудовую этику[402]. «Исландцы готовы к риску», – продолжил Гримссон в своем чествовании. Успешный капитан рыболовецкого судна уверен в себе, агрессивен и готов идти на риск – такими же считались и атрибуты успешного облигационного трейдера.
Таким образом, превращение Исландии в финансовый центр требовало только правительственного решения приватизировать рыболовецкий промысел, назначить для каждого рыбака квоту и создать рынок, на котором эти квоты могли бы покупаться и продаваться. Агрессивные исландцы, торгующие квотами на улов, обнаружили, что у них, очевидно, была национальная склонность к торговле финансовыми обязательствами. Вскоре на рынке финансовых услуг начался бум. К 2008 году банковские активы почти в 10 раз превышали размер ВВП. Это было практически верным признаком того, что рано или поздно может случиться самое худшее.
Небольшие размышления наводят на мысль, что эта история слишком проста. Приватизация рыболовецкого промысла случилась уже в 1970-х, а торговля квотами началась уже в 1980-х. Однако еще в 2003 году доля банковских активов в ВВП была чуть выше, чем в США[403].
С 2004 до середины 2008 года балансы трех крупных исландских банков выросли в восемь раз. Этому буму способствовали не причуды национального характера, а вполне осязаемые политические решения, самыми важными из которых были приватизация и дерегулирование банков. В 1994 году Исландия присоединилась к европейской зоне свободной торговли, Европейской экономической зоне, в основном с целью укрепить свои переговорные позиции в сфере прав на рыбную ловлю. Однако, будучи членом зоны свободной торговли, страна была вынуждена ослабить ограничения на потоки капитала. Таким образом, стало невозможным и далее сохранять более низкие ставки по банковским вкладам, чем те, которые преобладали за рубежом. Это привело к дерегулированию процентных ставок, что, в свою очередь, создало импульс к общему дерегулированию банков.
Идеология тоже сыграла свою роль; в 1990-х к власти пришло новое поколение либертарианских политиков, которые, протестуя против государственного управления маленького острова, пропагандировали программу радикальной либерализации. Среди них были: Дэвид Оддсон – политик от консервативной Партии независимости, который был премьер-министром с 1991 по 2004 год, министром иностранных дел до конца 2005 года, а затем главой центрального банка с 2005 по 2009 год, и Ханнес Гольмштейн Гиссурарсон – профессор политологии Университета Исландии и стипендиат Фонда Хайека, который писал об управлении рыболовством, а в 1992 году опубликовал книгу, в которой описывал, как Исландия могла превратиться в мировой финансовый центр. Если какие-то причуды исландского национального характера и проявились, так это в том, как быстро центр тяжести в политической идеологии смог сместиться от крайней степени государственного централизма до крайней степени либерализма – и обратно, как это случилось после кризиса.
Поддержка либеральных аргументов этих молодых диссидентов заключалась в противодействии слишком тесным связям исландского правительства и бизнеса – в жалобах, что кумовство, в его дезинфицированной исландской версии, было чрезмерным, и утверждении, что для решения этой проблемы следовало убрать государство из бизнеса. Центральным пунктом их программы была приватизация трех государственных банков: Lansbanki; Islansbanki, который был позже переименован в Glitnir, и Búnadarbanki, который впоследствии был куплен мелким банком Kaupthing и с тех пор был известен именно под этим названием. К сожалению, приватизация и либерализация сами по себе не гарантировали снижения роли государства и еще меньше того, что Исландия чудесным образом превратится в финансовый центр мирового класса. В стране, где количество жителей не превышало 300 000 человек, родственные связи между политическими элитами, с одной стороны, и бизнесом и финансовыми руководителями, которые выступали против государственного управления – с другой, не исчезли – наоборот, если уж на то пошло, появилось еще больше стимулов их использовать.
Как бы там ни было, вера в ненавязчивое регулирование, на которой основывалась политика в отношении банковской системы в США и Великобритании, отлично прижилась в Исландии. Скорость этих изменений означала, что собственники – управляющие финансовыми организациями, которые еще до недавнего времени принадлежали государству и управлялись государством, не имели личного опыта или коллективной памяти того, как все может пойти наперекосяк. А регуляторы тем временем испытывали отчаянный дефицит в работниках.
Поскольку они теперь имели возможность занимать на иностранных денежных рынках, три крупных исландских банка себя не сдерживали. Они использовали это иностранное фондирование для финансирования многочисленных приобретений, в основном в странах Северной Европы и в Соединенном Королевстве. Это само по себе не говорило об исключительности исландского случая; банки в других европейских странах, включая не в последнюю очередь и Германию, тоже полагались на оптовое фондирование и также активно занимались приобретениями[404]. Скорее, исландский случай делали исключительным, и исключительно рискованным, несколько дополнительных черт.
Во-первых, балансы банков сильно раздулись из-за агрессивного привлечения офшорных депозитов и быстрого роста счетов IceSave и Kaupthing Edge, в частности. Сложите вместе эти офшорные депозиты и оптовое фондирование, и вы получите исполинскую банковскую систему в крохотной островной экономике. Непонятно, был ли международный финансовый центр в Исландии сбывшейся мечтой или сбывшимся кошмаром политиков и банкиров.
Во-вторых, свыше 70 % обязательств этих трех крупных банков, Kaupthing, Landsbanki и Glitner, были номинированы в иностранной валюте. Банки заявляли, что они благоразумно управляли рисками заимствований в долларах, фунтах стерлингов и евро путем выдачи кредитов населению и компаниям в тех же самых валютах. Это, конечно, никак не уберегало от вероятности ослабления обменного курса страны, в случае которого исландское население и компании, получавшие доходы в кронах, не могли бы погасить свои кредиты в иностранной валюте.
Должно было быть совершенно очевидно, что ни один кредитный портфель не может вырасти так сильно без ухудшения его качества. Банкам было позволено выдавать щедрые кредиты под залог жилья, стоимость которого выросла с 2003 года в три раза, и под залог акций компаний, котировки которых увеличились в пять раз – устойчивость таких уровней была, мягко говоря, сомнительной. Они практически не создавали для себя подушку безопасности. Многие их кредиты выдавались своим же сотрудникам, которые использовали их для покупки дополнительных акций своих собственных банков и финансирования других приобретений.
Как только появились вопросы – сначала о том, что́ маленькая, продуваемая всеми ветрами Исландия на северо-западных берегах Европы делала с банковской системой, в восемь раз превышающей ВВП, а затем о том, являлись ли такие исключительные темпы роста балансов предвестниками мирового экономического спада, – акции банков почувствовали на себе давление. Владельцы банков отреагировали так же, как и Кларэнс Гатри, Бернард Маркус и Альбер Устрик до них, покупали свои собственные акции, чтобы замаскировать признаки неплатежеспособности и выиграть время. Начиная с середины 2007 года Kaupthing покупал свои собственные акции на рынке каждый раз, когда их цена падала, и это так и не было обнаружено. Он предоставил финансирование крупным клиентам типа шейха Мохаммеда Бин Халифа Бин Хамад аль-Тани из Катара для покупки 5 %-ной доли и дал шейху гарантии против всех убытков. Glitner Bank выдавал крупные кредиты своему основному владельцу – Baugur Group, чтобы она могла удвоить свою долю в банке[405]. В 2013 году четыре руководителя высшего звена Kaupthing, включая гендиректора и председателя правления, были осуждены за мошенничество в связи с катарскими сделками и приговорены к пяти годам тюремного заключения. Расследования других взаимосвязанных сделок Kaupthing и двух других крупных исландских банков продолжаются. Вне зависимости от их законности эти сделки демонстрируют, что владельцы банков, которые стали также и их управляющими, отчаянно пытались выиграть время, чтобы остаться на плаву[406].
Уже в 2006 году некоторые инвестиционные банки выпустили отчеты с негативными оценками исландской финансовой системы, указывая на тревожную тенденцию перекрестной структуры собственности между банками и их крупными акционерами и клиентами. В 2007 году целые отряды менеджеров по управлению активами, отправленных в Рейкьявик Barclays Capital, сделали вывод о высоком уровне задолженности в финансовой системе. Узнав об этом, группа из 50 макро-хедж-фондов, организованная Drobny Global Advisors из Манхэттен Бич (Калифорния), начала занимать короткие позиции по кроне и исландским финансовым организациям. В апреле 2008 года, вновь с опозданием, Fitch поставила рейтинги крупных исландских банков на пересмотр с негативным прогнозом.
Таким образом, то, что случилось потом, не было такой уж неожиданностью. В четверг 25 сентября 2008 года, на фоне сумятицы в США и Европе, Glitnir, самый маленький из трех больших банков, уведомил Центральный банк Исландии, что он не сможет произвести выплаты по кредитам, срок погашения по которым наступал 15 октября. Свое название Glitnir получил в честь инкрустированного золотом и серебром зала (Глитнира), в котором правил Форсети – скандинавский бог правосудия и справедливости, но неважно. Он понес убытки из-за падающих цен на активы и теперь потерял доступ на оптовый денежный рынок. Крупный немецкий государственный банк Bayerische Landesbank отказался продлять кредиты на сумму свыше 150 млн евро, и Glitnir было неоткуда достать деньги[407]. В течение выходных Центральный банк Исландии изучал возможность предоставления банку кредита в размере 600 млн евро, однако пришел к выводу, что его залогового обеспечения было недостаточно; Glitnir, по сути, был неплатежеспособен. Чтобы предотвратить его банкротство, правительство объявило о намерении вливания средств через центральный банк – около 600 млн евро нового акционерного капитала, что, в сущности, означало национализацию банка[408].
Была только одна проблема. 600 млн евро были огромной суммой для маленькой экономики. Другими словами, было непонятно, где власти достанут эти деньги. Аналогичная пропорция ВВП США составляла 700 млрд долл., что соответствовало объему всей программы TARP. В Исландии эту сумму предполагалось выделить всего одному банку, причем не самому крупному. Не говоря уже о том, что необходимость погасить кредиты Glitnir в иностранной валюте, срок по которым приближался, истощила бы валютные запасы центрального банка.
Если раньше инвесторы об этом и не задумывались, то теперь у них появилась причина сомневаться в исландской банковской модели. Во вторник 30 сентября агентство Fitch снизило рейтинги всех трех крупных исландских банков, объяснив это их ориентацией на оптовое фондирование, быстрой экспансией на зарубежные рынки и возможностью жесткой посадки исландской экономики[409]. Сомневаясь в достаточности государственной поддержки, вкладчики бросились снимать свои деньги не только из Glitnir, но и из Kaupthing и Landsbanki.
Также отрицательно сказался и тот факт, что Landsbanki предоставлял кредиты для покупки акций теперь уже обанкротившегося Glitnir недавними владельцами банка. Кроме того, обменный курс резко упал при появлении новостей о сложностях у Glitnir, что заставило сомневаться в кредитных портфелях Kaupthing и Landsbanki. ЕЦБ выдал кредиты люксембургским дочерним компаниям трех банков под залог обеспечения в исландских кронах; теперь он требовал предоставления дополнительного обеспечения, чтобы было вполне понятно, но делу не помогало[410]. Последней каплей стало требование британского Управления по финансовому регулированию и надзору к британскому подразделению к Kaupthing держать в Лондоне ликвидность, эквивалентную 95 % его финансовых обязательств в Edge, что не позволяло подразделению помочь своей материнской компании ликвидностью.
В течение нескольких дней три крупных исландских банка рухнули. Если до этого было неясно, где правительство возьмет средства для рекапитализации Glitnir, теперь было еще менее ясно, как оно могло спасти сразу три крупных банка, чьи совокупные обязательства более чем в восемь раз превышали размер валового национального продукта. О том, чтобы печатать деньги, не могло быть и речи, поскольку этот никак не решило бы той проблемы, что большая часть обязательств банков была номинирована в долларах, евро и фунтах стерлингов.
Оставался только один выход – заставить кредиторов банков смириться с убытками. 6 октября, за день до банкротства Landsbanki, исландский парламент, Альтинг, одобрил закон, гарантирующий все депозитные счета резидентов[411]. Но этот закон ничего не говорил о других кредиторах банков, будь они институциональными инвесторами, владеющими облигациями банков, или голландскими и британскими жителями, имеющими счета в IceSave и Kaupthing Edge. Когда правительство затем внезапно разделило Landsbanki на новую государственную организацию, чьи исландские активы, приобретенные частично за счет предыдущих иностранных заимствований, полностью покрывали депозитные обязательства перед резидентами, и старый Landsbanki, чьи активы составляли лишь малую часть обязательств, значение этого шага было абсолютно понятно.
Коллапс банков стал шоком для идеализированного представления исландцами самих себя. Прежде всего, он был шоком для кредиторов банков, самым заметным из которых был Бубби Мортенс – поп-звезда. Будучи исландским Брюсом Спрингстином, Мортенс был второй после Бьйорк исландской поп-иконой. Несмотря на тот факт что одна из его групп называлась Das Kapital, Мортенс последовал примеру Дэвида Боуи и секьюритизировал свои гонорары. Но он имел несчастье выбрать для этой цели Glitnir и инвестировать доходы в ценные бумаги банка. Сам факт того, что можно было доверить доходы от написания песен банку с высокой долговой нагрузкой, никак их не застраховав, говорил о превалирующей в Исландии вере в то, что путь к богатству лежал через финансовую систему. После частичной национализации Glitnir акции Мортенса изначально потеряли 85 % своей стоимости. Когда стало ясно, что банк – банкрот, все его накопления растаяли. Мортенс дал серию бесплатных концертов, в которых наглядно представил несчастную судьбу кредиторов банка. Мелодия была невеселой.
Страховой фонд Исландии демонстративно гарантировал депозиты, включая счета IceSave и Kaupthing’s Edge в Landsbanki – до 20 877 евро на клиента для каждого банка, как это требовало законодательство Европейской экономической зоны, которое давало двум банкам возможность вести бизнес в любом месте Европы[412]. Однако, как сказал бы Шекспир, это было слабым утешением для Исландии, учитывая, что ресурсов для обеспечения этой гарантии не было. Выплаты в гарантийный фонд делались на базе депозитов на конец предыдущего года, чего вряд ли было достаточно в тот период, когда депозиты росли в геометрической прогрессии. В любом случае архитекторы гарантийного фонда не предусмотрели масштабного коллапса финансовой системы.
И если жители Британии не обращали внимания на такие мелочи, этого нельзя было сказать о Банке Англии и Управлении по финансовому регулированию и надзору. В пятницу 3 октября Управление по финансовому регулированию и надзору, по сути, приостановило операционную деятельность Lansbanki и Kaupthing, поместив их средства на отдельный трастовый счет Банка Англии и отдав распоряжение их исландским материнским банкам доложить деньги на эти счета. На следующее утро, во вторник, исландский министр финансов Арни Маттисен проинформировал канцлера казначейства Великобритании Алистера Дарлинга, что исландское правительство, которое теперь, по сути, было владельцем банков, прилагает все необходимые усилия, но такие деньги оно достать не сможет.
Ответ Маттисена не должен был стать неожиданностью, поскольку счета британского населения в IceSave доходили до 5 млрд долл., что соответствовало почти 50 % ВВП Исландии. Как Дэвид Оддсон отметил с высоты своей должности в центральном банке, такая нагрузка для детей и внуков исландских граждан «означала бы рабство по вине других людей»[413]. Под другими людьми, на которых ссылался Оддсон, понимался, конечно, не он сам, а другие исландские банкиры, британские вкладчики, неспособные удержаться от соблазна воспользоваться подозрительно высокими процентными ставками, и британский регулятор, который ничего не сделал, чтобы их сдержать.
Веб-сайт британского IceSave был уже перегружен. Он закрылся вместе с Landsbanki 7 октября, оставив вкладчиков в беде. Это способствовало появлению одной из самых позорных глав в кризисе, поскольку британские власти использовали британский Закон о безопасности, борьбе с терроризмом и преступностью, чтобы конфисковать активы Landbanki в Великобритании якобы с целью защиты его клиентов. Этот закон был принят после атак в США 11 сентября, чтобы помочь британским спецслужбам преследовать иностранцев, подозреваемых в насильственных действиях. Члены парламента, когда принимали этот закон, очевидно, не имели в виду компенсации держателям счетов в интернет-банке. Как бы там ни было, но сейчас Гордон Браун использовал этот закон для успокоения своей общественности.
То, что Исландия попала в один список с Аль-Каидой, движением Талибан, Суданом, Северной Кореей и Ираном, привело к заморозке банковских сделок между Исландией и другими странами. Фондовый рынок закрылся. Валютный рынок был закрыт, оставив Центральный банк Исландии, как и немецкий Рейхсбанк в 1931 году, предоставлять валюту только для самых насущных нужд. Для рассерженных исландцев это казалось повторением «тресковых войн» – споров вокруг прав на рыболовецкий промысел с Великобританией в 1960-х и 1970-х. Около 20 % населения Исландии подписали онлайн-петицию, открыто осуждая действия британского правительства. Тысячи исландцев вывесили в сеть автопортреты. В руках у них были самодельные плакаты с надписью «I am not a terrorist, Mr. Brown» («Я не террорист, г-н Браун»)[414].
В 2009 году, когда Британия председательствовала в «Большой двадцатке», г-н Браун пытался позиционировать себя как организатор международной кооперации. Ему пришлось много для этого поработать.