К весне 1929 года повышения ФРС процентных ставок, подкрепленные теперь политикой прямого давления, ощущались на фондовом рынке. Брокерские ссуды, хотя еще и выдавались, все больше дорожали. Билли Дюрант, который больше, чем остальные, понимал важность дешевых кредитов для Уолл-стрит, забил тревогу. Он жаловался в высшие инстанции. Однажды вечером в начале апреля Дюрант приехал в Белый дом – на такси, а не как обычно, в лимузине со своим шофером, чтобы не привлекать внимания. На встрече с президентом Гувером он заявил, что ФРС, ужесточая условия ссуд под ценные бумаги, своими руками убивала курицу, которая несла золотые яйца[181]. Гувера, который с неодобрением относился к политике низких ставок, проводимой до этого ФРС, это не тронуло.
Когда попытка убедить президента провалилась, Дюрант решил пойти в обход главы Белого дома и попытался мобилизовать общественное мнение. Он купил 15 минут эфирного времени на радио CBS, чтобы выступить с речью, центральным пунктом которой было требование, чтобы «автократы» в ФРС оставили бизнес в покое[182]. Хотя это выступление наделало много шума, ощутимого эффекта на политику ФРС оно не оказало.
Не имея возможности влиять на центральный банк, Дюрант начал постепенно выходить из бизнеса. Вопрос заключался в том, сколько инвесторов последуют его примеру. Летом стало ясно, что не так много. В период с июня по август индекс Доу-Джонса в промышленности вырос еще на 16 %. Мания на акции перекочевала с Уолл-стрит к мелким и индивидуальным трейдерам. Новости рынка переместились из раздела «Бизнес» на первые полосы ежедневных изданий.
5 сентября Роджер Бэбсон, инвестиционный гуру с козлиной бородкой, теоретик-любитель в области делового цикла и выдающийся прогибиционист, выступил на Национальной бизнес-конференции (National Business Conference) с ежегодной речью, суть которой заключалась в том, что рано или поздно наступит крах, и его последствия могут быть ужасными. Бэбсон был страстным поклонником сэра Исаака Ньютона. Его жена Грейс во время своего пребывания в Лондоне даже купила гостиную, вывезенную из дома Ньютона, и перевезла ее в Babson Institute, недавно открытую бизнес-школу Роджера в Веллесли, штат Массачусетс. Бэбсон считал, что третий закон Ньютона можно применить к финансовым рынкам. Действию всегда есть равное противодействие, следовательно, после взлета должно следовать падение. Бэбсон предсказывал снижение фондовых котировок, с тех пор, как рынок пошел вверх в 1927 году. Он первым признал, что его пессимизм вряд ли был чем-то необычным. Как он сказал 5 сентября, открывая свое выступление: «Я сейчас скажу то, что говорил в это же время в прошлом году и в позапрошлом году». Даже если часы остановились, два раза в день они показывают правильное время. Время Бэбсона почти пришло.
Экономист Йельского университета Ирвинг Фишер, как и Бэбсон, тоже был прогибиционистом и имел страсть к козлиной бородке. Но в то время как Бэбсон увлекался физикой, Фишера во время его летнего отдыха в Швейцарии впечатлили потоки воды, низвергавшиеся в горные бассейны, и теперь он стремился применять к экономике принципы гидравлики. Несмотря на то что недостатка в ликвидности по-прежнему не было, Дюрант продолжал предостерегать в отношении будущего, и это легло в основу сделанного 17 октября заявления Фишера, которому скоро предстояло стать печально известным, о том, что «котировки поднялись, так сказать, на широкое горное плато». В понедельник 21 октября Фишер пошел ва-банк, настаивая, что любая коррекция всего лишь вытесняла с рынка фанатиков («only shaking out the lunatic fringe»).
Индекс Доу-Джонса во вторник 3 сентября достиг уровней, подобных которым не суждено было увидеть в течение следующих 25 лет. Котировки на фондовом рынке сначала немного упали 4 сентября, а потом ринулись вниз 5 сентября. В четверг 5 сентября Бэбсон выступил со своей речью, в которой он сравнил Уолл-стрит с рынком недвижимости во Флориде и предсказал худшее. «Падение Бэбсона» («Babson Break»), как впоследствии стали называть снижение котировок на 5 %, было напоминанием о том, что, как сказал бы герой Бэбсона Ньютон, за ростом должен последовать спад.
В течение семи недель цены на фондовом рынке падали. Временами акции росли, временами на рынке были масштабные распродажи, как, например, в четверг 3 октября, когда индекс Доу-Джонса снизился на 4,5 %. Трейдеры, которые покупали акции с маржей, серьезно пострадали. «Потери среди спекулятивных счетов на рынке были ужасными», писала в следующие выходные New York Times. «Многочисленные счета, которые дошли до шестизначных чисел в начале недели, были полностью уничтожены к вечеру пятницы»[183].
И тем не менее инвесторы были не готовы к тому, что произошло впоследствии. 24 октября, в «черный четверг», промышленный индекс Доу-Джонса (Dow Jones Industrial Average) упал на открытии на 11 %. За первые 30 минут оборот торгов акциями составил 1,6 млн, превысив типичный оборот торгов за весь торговый день. Котировочные аппараты и трансконтинентальные системы проводной связи были перегружены.
Рынок в таком состоянии паники нельзя было бросать на произвол судьбы. Беря пример с Дж. П. Моргана-старшего, Томас Ламонт, ведущий партнер J. P. Morgan, собрал вместе Чарльза Митчелла, председателя National City Bank, Альберта Виггина, председателя Chase National Bank, Уильяма Поттера, президента Guarantee Trust Company, и Севарда Проссера, председателя Bankers Trust. (Сам Джек Морган был в Европе, поскольку его больше беспокоила финансовая конъюнктура там.) После встречи в полдень, которая заняла всего 20 минут, Ламонт появился перед собравшимися представителями финансовой прессы. Экономическая и финансовая ситуация является «фундаментально устойчивой», подтвердил он, прибегнув к стандартной формулировке, которую банкиры и политики используют, когда рынки проявляют признаки затруднений. Используя термин, который пришел в обиход с появлением коммерческих авиарейсов, он сказал, что утреннее падение представляло собой всего лишь воздушную яму.
Днем цены стабилизировались, или благодаря комментариям Ламонта, или благодаря надеждам на то, что банкиры готовы подкрепить его слова действиями. Однако затем по рынку ударила волна приказов на продажу с западного побережья, которое только начало «переваривать» новости об утреннем падении. Объем торгов, составивший почти 13 млн акций, больше чем в два раза превысил дневной максимум, зафиксированный днем ранее. Биржевой аппарат, передающий котировки ценных бумаг, после закрытия торгов еще в течение трех часов регистрировал дневные сделки.
Цены продолжали сильно колебаться в пятницу, а затем и на сокращенных торгах в субботу, поскольку ходили слухи о поддержке со стороны пула банкиров, организованного Ламонтом. Объемы торгов оставались высокими. В воскресенье обычно пустынная Уолл-стрит выглядела как улей с пчелами – клерки подсчитывали убытки, а посыльные сообщали новости. Туристы «подбирали валяющиеся куски лент котировального аппарата, как обычно подбирают пули с поля боя в качестве сувениров»[184].
Индекс Доу-Джонса упал еще на 12 % в «черный понедельник» 28 октября и на 9 % на следующий день, в «черный вторник», поскольку надежды на поддержку банкиров так и не материализовались. Объемы торгов акциями во вторник составили 16 миллионов – этот рекорд впоследствии не удавалось побить в течение сорока лет. Трейдеры и бухгалтеры были перегружены работой. Боулинговая лига Уолл-стрит (Wall Street Bowling League) объявила, что откладывает дальнейшие состязания из-за отсутствия многих членов.
Для трейдеров, которые использовали кредитное плечо и потеряли все, новая эра закончилась. «Уолл-стрит была улицей разбитых надежд, молчаливых опасений и какого-то парализованного гипноза…», как писала New York Times в своей передовице 30 октября. Однако для Уилла Роджерса, который летел на запад из Нью-Йорка 24 октября, это было пустые слова, ничего не означавшие. «Весь день смотреть на прекрасные земли и процветающие города, а затем прочитать про этот сенсационный коллапс на Уолл-стрит, – размышлял он. – Что это значит? Ничего. С какой стати! Если бы коровы в этой стране в один день бы не встали и их бы не подоили, это вызвало бы большую панику, чем если бы Морган и Ламонт никогда не провели бы встречу. С какой стати! Старая свинья и поросята больше помогают людям выжить, чем все эти стальные конструкции и моторы вместе взятые. С какой стати! 120 000 000 человек больше зависят от кудахтанья курицы, чем от того, превратится ли биржа в ночной клуб»[185].
Не каждый мог наблюдать за ситуацией с такой невозмутимостью. Тем не менее многие соглашались с Роджерсом. Ритейлеры продолжали планировать рост во время сезона рождественских покупок. Единственным намеком на то, что могло случиться, был доклад одного финансиста с Уолл-стрит, который однажды вечером оказался в баре рядом со своим молочником. Когда банкир заметил, что молочный бизнес, наверное, один из немногих, который не пострадал во время краха, молочник ответил: «Как же! Знаете ли вы, что за последние три недели столько клиентов отменило заказы на сливки, что я был вынужден сократить бизнес более чем на 400 долл. в месяц? Люди все еще покупают столько же молока, но, очевидно, они решили, что могут обойтись без сливок»[186].
Одним из факторов краха уже давно считают высокий уровень долговой нагрузки. Когда цены упали, брокеры, которые выдали кредиты инвесторам, потребовали внести дополнительные средства на маржевой счет, заставив своих клиентов продавать на падающем рынке. В результате срочные продажи по заниженным ценам создали замкнутый круг. Отчетность того времени изобилует списками «выпотрошенных» маржинальных счетов и инвесторов, понесших убытки. Это был не первый раз, когда рынки рухнули из-за взрывного сочетания долговой нагрузки и волатильности. Он не стал и последним.
Отсутствие информации тоже сыграло свою роль. Дело было не просто в разнице во времени между восточным и западным побережьем и не в том, что котировальный аппарат запоздал. В худшие дни точные котировки были недоступны даже в операционном зале биржи. В своем классическом рассказе о «черном четверге» Мори Клей описывает охваченного паникой телефонного клерка, который, когда брокер спросил его о котировках, в отчаянии закричал: «Я не могу их получить! У меня вообще нет никакой информации! Тут полный кавардак!»[187] Такая атмосфера хаоса – благотворная среда для паники. Когда цены зависят от спекуляций, как это было тогда, инвесторы склонны делать выводы о них на основании действий других инвесторов. Если они слышат, что инвесторы кричат «продавай», они считают, что будет благоразумно последовать тому же примеру. На этом этапе все «стадо» срывается с места.
Колебания настроений инвесторов могут сами себя усиливать, но чаще всего это случается, когда есть хоть какая-то фактическая основа для этого. Таким образом, более систематический подход к пониманию реакции инвесторов основывается на факте ослабления экономики. Согласно последующим оценкам Национального бюро экономических исследований, в августе был достигнут пик делового цикла. Чиновники Министерства торговли и Министерства финансов США, может быть, об этом и не знали, но менеджеры компаний, если только эти компании принадлежали им, знали, что компании сокращают обороты. Выпуск автомобилей в августе сократился до 500 000 единиц по сравнению с более чем 600 000 единиц в апреле и мае[188]. В своей классической хронологии делового цикла Артур Бернс и Уэсли Митчелл, основывая свои оценки на статистике, общедоступной на тот момент, отмечают, что максимальные уровни занятости в сталелитейной промышленности, лесозаготовительной промышленности и машиностроительном производстве пришлись на август[189]. Количество разрешений и контрактов на строительство резко сократилось. Хотя частично это можно объяснить сезонным затишьем в конце лета, падение было более выраженным, чем в предыдущие годы.
Такие наблюдения могли породить сомнения в появившемся в Новой эре предположении о том, что рецессия больше не представляла угрозы для прибыльности и не влияла на биржевые котировки. Поведение ФРС тоже этому способствовало. Появление ФРС, которой было поручено предоставлять эластичные деньги, предположительно должно было забросить такую рецессию на свалку истории. Но, по сути, именно ФРС, и в частности ее подразделение в Нижнем Манхэттене, пыталась ограничить доступность кредита. 9 августа, в ответ на резкий рост котировок, ФРБ Нью-Йорка повысил свою учетную ставку с 5 до 6 %. Разрешение Совета управляющих на такое действие фактически являлось молчаливым признанием того, что использующаяся до этого политика прямого давления сама по себе была недостаточной. Хотя ставка 6 % по-прежнему была ниже ставки по онкольной ссуде, она оставляла банкам мало пространства для ошибок. Джордж Харрисон, выпускник Гарвадской школы права и ветеран ФРС, который стал президентом ФРБ Нью-Йорка после смерти Бенджамина Стронга в 1928 году, утверждал, что это повышение будет рассматриваться как «предупреждение против избыточного использования кредита…»[190] Тут можно вспомнить о том, как ЕЦБ, также не подозревавший о том, что назревает экономическая и финансовая буря, поднял свою учетную ставку в апреле 2008 года.
Ужесточение условий кредитования в Нью-Йорке означало ужесточение условий кредитования и за рубежом. Европейские центральные банки, видя, что их валюты обесцениваются, а запасы золота истощаются, в то время как жители присоединились к «торжествам» на Уолл-стрит, отплатили ФРС той же монетой. Центральные банки Италии, Нидерландов, Германии, Австрии и Венгрии подняли свои учетные ставки в первой половине 1929 года, и это несмотря на то, что в их экономиках наблюдался спад, а в некоторых случаях уже и рецессия. Дания, Швеция и Норвегия тоже ужесточили условия кредитования в августе в ответ на повышение ставки ФРБ Нью-Йорка.
Банк Англии в последний раз повышал свою учетную ставку в феврале. Несколько неожиданно, что в течение лета 1929 года она не менялась. В период с июня до середины сентября золотые запасы Банка Англии сократились еще на 133 млн долл., но Норман даже не пошевелился. Британская экономика была слабой, а повышение процентных ставок только усугубило бы и так непростую экономическую ситуацию[191]. Норман понимал, что повышение не будет с энтузиазмом воспринято только что избранным в Великобритании лейбористским правительством. Поскольку Гаагская конференция, которая привела к плану Юнга по реструктуризации репараций Германии, все еще продолжалась, он не хотел принимать решение, которое могло настроить против него французов, из-за того что из Парижа уйдет золото.
Норману пришлось действовать из-за скандала с Гатри. Кларэнс Гатри был неподходящим человеком, чтобы диктовать курс монетарной политики Британии. Гатри был сыном торговца шелком и бархатом для цилиндров, имел низкий рост и чем-то напоминал своего современника Чарльза Понци. Кроме того, у них с Понци была одинаковая предпринимательская жилка и умение привлекать деньги на сомнительные проекты. И как Понци, он имел удивительную способность реабилитироваться, когда его предыдущие бизнес-инициативы терпели крах.
В 1910 году 22-летний Гатри унаследовал контроль над семейной шелковой компанией от своей матери. За несколько месяцев бизнес пошел ко дну, а Гатри, который взял на себя кредит на сумму 8000 фунтов стерлингов для покупки товаров, был объявлен банкротом. Однако его не так-то легко было победить. Он решил продавать страховки австрийским иммигрантам, которые прибывали в Англию, чтобы сесть на корабль из Ливерпуля в США. Гатри учредил Ассоциацию по страхованию австрийских иммигрантов (Austrian Immigrants Insurance Association), продавая страховые полисы, которые обеспечивали оплату обратного пути и небольшое возмещение, если владельцу полиса было отказано во въезде в землю обетованную. Он передавал риск, продавая полис известному перевозчику, и брал в качестве комиссии разницу между суммой, уплаченной иммигрантом и стоимостью перестрахования.
Первая мировая война прервала миграцию из Центральной Европы в США, положив конец этой возможности, но создав другие. В 1914 году Гатри объединил небольшую прибыль, полученную от продажи страховок австрийским иммигрантам, с заемным капиталом в 30 000 фунтов стерлингов, чтобы купить City Equitable, компанию по перестрахованию. В бизнесе по перестрахованию тогда, как и сейчас, доминировали фирмы из Германии и Австрии, поэтому война создала новые возможности. Гатри реорганизовал City Equitable, чтобы нажиться на этих возможностях, и в течение шести месяцев продал контрольный пакет за 250 000 фунтов стерлингов Джерарду Ли Бевану, дерзкому британскому финансисту и его компаньону Петеру Хайг-Томасу[192]. Прародители Бевана были основателями Barclays; их потомок, известный как Джерри, был биржевым брокером, живущим на широкую ногу, питающим страсть к женщинам и китайскому фарфору. City Equitable рухнула в феврале 1922 года, когда обнаружилось, что она составляла фальшивые балансы, занижая суммы кредитов другим компаниям, ассоциированным с Беваном, скрывала свои спекулятивные инвестиции и нигде не указала, что некоторые ее активы были заложены по кредитам. Беван нес персональную ответственность, поскольку его тщательно подобранный совет директоров понятия не имел о его махинациях. Он бежал во Францию, а затем в Вену, где скрывался до тех пор, пока его не обнаружили и не арестовали. После экстрадиции в Великобританию он был обвинен в мошенничестве и приговорен к семи годам каторги в тюрьме Уормвуд Скрабс (Wormwood Scrubs)[193].
За счет прибыли от продажи City Equitable Гатри приобрел Commercial Bank of London (Коммерческий банк Лондона), который он использовал для финансирования последующих приобретений. В результате родилась Amalgamated Industrials, бизнес-империя, оперирующая в таких сферах деятельности, как кораблестроение, хлопкопрядильное производство, добыча угля, производство стали и свиноводство. Компании Гатри были закапитализированными: он выпускал больше акций, чем было необходимо для деятельности, чтобы иметь возможность финансировать дополнительные приобретения. В то же самое время это не позволяло предлагать инвесторам, вложившимся в первые компании, достойный уровень дохода. В любом случае свиноводство было самым прибыльным из всех видов деятельности; кораблестроение, хлопкопрядильное производство, добыча угля и производство стали страдали от избыточных мощностей и низких цен в 1920-х. Гатри удалось избежать худшего, поскольку он продал большую часть Amalgamated Industrials вскоре после войны.
Затем Гатри занялся Коммерческим банком (Commercial Bank), преобразовав его в Коммерческую корпорацию (Commercial Corporation), поскольку был намерен использовать ее не только в банковских целях, но и скупить и консолидировать компании, занимающиеся стеклом и джутом. Спрос на эту продукцию во время Первой мировой войны был высоким. Стекло использовалось везде, где только можно, а из джута изготовляли мешки для песка, столь необходимые при окопной войне. В джутовой промышленности доминировали семь семейных фирм из Данди, в Шотландии, где было сосредоточено около 90 % производства джута. В изготовлении джута использовался китовый жир – для смягчения джутового волокна перед плетением, а Данди был крупным центром китобойного промысла. Эта сфера уже страдала от хронического переизбытка мощностей, когда военный спрос на джутовые мешки упал. Гатри объединил эти семь фирм, избавился от избыточных мощностей и превратил их в публичные компании, чтобы основатели фирм могли вывести свой капитал. К сожалению, спрос на джут и стекло в 1920-х был ниже, чем во время Первой мировой войны. Гатри и его содиректора «не смогли оценить искусственности бума, последовавшего за перемирием» и «жесткости последующей реакции», как сказал ликвидатор, назначенный для упразднения Commercial Bank в 1923 году[194].
Однако Гатри так просто не сдавался и уже к 1926 году вновь вернулся в бизнес, основав Corporation and General Securities Ltd. Как он вновь завоевал доверие инвесторов, остается загадкой. Похоже, он предпринял какие-то усилия, чтобы выплатить долги своим предыдущим кредиторам. Он славился ясностью ума и шармом. Он сохранял образ и расточительный стиль жизни удачливого предпринимателя. Гатри приобрел скаковых лошадей, самую большую яхту в Британии и роскошный дом. А вернее, два дома. В первом когда-то жил британский политический экономист Давид Рикардо. У него был бассейн на крыше, где Гатри устраивал пышные вечеринки[195]. Второй находился в престижном районе Мейфер – Гатри устроил там коктейльный бар в подвале и еще один бассейн – на третьем этаже.
Corporation and General Securities оказывала услуги андеррайтинга для среднего бизнеса и муниципалитетов, предлагая более конкурентоспособные цены по сравнению с известными фирмами, доминировавшими на рынке. Как и Анджело Мозило и Countrywide Credit, компания использовала для привлечения клиентов прямую рекламу. Вскоре Гатри уже имел доли в компаниях, выпуски которых он размещал. Его владения уже не ограничивались только Corporation and General Securities, номинальным руководителем которой теперь был лорд Генри Паулет, 16-й маркиз Уинчестера. Также он владел Drapery Trust, которая специализировалась на объединении универмагов, и Photomaton Corporation, которая устанавливала фотоавтоматы на вокзалах и в парках развлечений.
К 1929 году Гатри устремил свои амбиции еще выше, решив приобрести United Steel Companies – предприятие, оценивавшееся в 7 млн фунтов стерлингов. United Steel была учреждена в 1917 году как объединение нескольких сталелитейных компаний под руководством одноименной Harry Steel. Конгломерат имел высокий уровень долговой нагрузки, и, следовательно, на нем неблагоприятно сказывалось снижение спроса. Поскольку спрос в 1920-х был невысоким, Steel решила рассмотреть предложение Гатри о покупке United Steel и ее дочерних компаний, распродаже ненужных активов и размещении акций итоговой компании на Лондонской фондовой бирже. Подобная же стратегия применялась Гатри и при формировании Jute Industries. Она похожа на стратегии современной частной инвестиционной компании типа Bain Capital.
Основная проблема заключалась в том, что необходимо было занять 8 млн фунтов стерлингов. К сожалению, принятое Норманом еще в феврале решение повысить учетную ставку Банка Англии делало привлечение средств более трудной задачей, чем предполагал Гатри, когда начинал выкуп. Банки потребовали залога – а его у Гатри, несмотря на весь его роскошный образ жизни, было не очень много.
Гатри не хватало 900 000 фунтов стерлингов, а срок завершения сделки приближался, и он решился на отчаянные меры. Поскольку Corporate and General Securities организовала размещение нескольких муниципальных кредитов, у Гатри еще были копии облигаций соответствующих городов. Он распечатал несанкционированные долговые расписки для Глостера, Суиндена и Уэйкфилда и использовал их в качестве залога для дополнительных кредитов. Он привлек средства, сообщив муниципалитетам, которым Corporate and General оказывала услуги андеррайтинга, что удалось успешно разместить только некоторую часть их облигаций, в то время как на самом деле был размещен весь объем бумаг, и оставил разницу себе. Кроме того, Гатри сделал дубликаты бумаг, выпущенных одной из его компаний, Associated Automatic Machines, и принадлежащих другой его компании, Austin Friars Trust. Те же сертификаты на акции, что были заложены под авансы от Barclay’s Bank, теперь использовались в качестве залога по кредиту Parsons and Co., а затем еще и по кредиту Lloyds Bank[196].
Поскольку отчаяние рождает неосторожность, Гатри даже не потрудился отдать в залог разные бумаги в разные филиалы одного и того же банка. В то время как головной офис Lloyds принял 100 000 акций Associated Automatic Machines в качестве залога, филиалу St. James были предложены дубликаты этих же бумаг в качестве залога по другому кредиту. Клеркам не понадобилось много времени, чтобы обнаружить проблему, а Lloyd’s – чтобы нанять сертифицированного аудитора сэра Гилберта Гарнси, чтобы расследовать масштабы проблемы. Также не понадобилось много времени, чтобы распространились новости о том, что наняли Гарнси, и акции компаний Гатри рухнули.
Тем временем Гатри занял еще денег, чтобы купить акции в своих компаниях, пытаясь предотвратить банкротство и выиграть время, надеясь на восстановление, но тем самым только вырыл себе более глубокую яму. Эта схема стала общепринятой по мере усугубления кризиса: частные предприниматели и организации, испытывающие финансовые трудности, в атмосфере слабого регулирования покупали акции в своих собственных предприятиях, пытаясь скрыть свидетельства неплатежеспособности и выиграть время, делая ставку на восстановление, но таким образом только увеличили убытки и для себя, и для общества. К такому же способу прибег и Bank of United States в 1929 году, когда другие инвесторы начали продавать его акции, поскольку появились слухи о его неплатежеспособности. Эту же тактику использовал и Альбер Устрик, пытаясь предотвратить банкротство своего Banque Adam в 1930 году. Эта практика была возведена на новый уровень руководством крупных исландских банков в 2008 году[197].
20 сентября 1929 года маркиз Уинчестер опубликовал заявление, подтверждающее, что он вел расследование дел Гатри. Норман, который уже давно с подозрением относился к дерзкому финансисту, предупредил Лондонскую фондовую биржу, и она тем же утром приостановила торги по акциям Hatry Group. К концу торгов Гатри был арестован и заключен в тюрьму. Ему быстро предъявили обвинение и привлекли к суду сразу же после наступления нового года. Юристы предположили, что схема, которая привела к банкротству Гатри, была придумана не самим Гатри, а его разговорчивым итальянским коллегой Джоном Джалдини, который заслуживал должного наказания. Джалдини угрожал пустить себе пулю в лоб, если приобретение United Steel сорвется, а потом быстренько сбежал из страны. Тем не менее Гатри был осужден и приговорен к максимальному сроку для «белых воротничков» – 14 годам заключения[198]. В конечном итоге Джалдини тоже арестовали, признали виновным по заключению суда в Милане и приговорили к пяти годам и десяти месяцам тюрьмы. Контраст с тем, как обращались с преступниками, занимающими высокое общественное положение, во время кризиса 2008–2009 годов слишком очевиден, чтобы заслуживать комментария.
Акционеры Гатри неизбежно понесли убытки. Кроме того, необеспеченные обязательства на сумму около 12,5 млн фунтов стерлингов были заморожены в результате приостановки деятельности компаний Гатри[199]. Обанкротилось несколько биржевых брокеров Лондона, и некоторые банки, включая Barclay’s, объявили, что их прибыль упадет[200]. Ирония в том, что одной из немногих компаний, которые выиграли от этой ситуации, стала United Steel, которая смогла списать свои финансовые обязательства в результате банкротства и после реструктуризации упрочила свое финансовое положение[201]. Но в краткосрочной перспективе эти события ускорили резкое падение на Лондонской фондовой бирже и привели к потерям золота Банком Англии. 26 сентября Норман покорился неизбежному и объявил о повышении учетной ставки на один пункт.
Рост стоимости кредита неблагоприятно сказался на и без того испытывающей трудности британской экономике. Однако защита золотого паритета фунта стерлингов была первоочередной задачей. Потери золота, какова бы ни была их причина, включая и Гатри – требовали реакции. После сентября 1931 года ситуация была бы совсем иной, поскольку больше не было золотого стандарта, который нужно было защищать. Она была бы другой во время мирового кризиса 2008–2009 годов, когда не связанный курсовыми обязательствами Банк Англии, как и ФРС, мог бы снизить процентные ставки до самых низких уровней. Однако тогда приоритетной задачей Банка Англии была защита курса фунта стерлингов. А для этого Норману необходимо было закрутить гайки.
У ФРС США, в отличие от Банка Англии, все еще были обширные запасы золота. Но хотя свобода действий у регулятора была, нужно еще было желание действовать. После бурного «черного понедельника» 28 октября ФРБ Нью-Йорка быстро принялся за дело. Харрисон собрал совет директоров на внеплановую встречу в 3 часа утра. До начала торгов следующим утром и без предварительного согласия Совета управляющих в Вашингтоне он объявил, что ФРБ Нью-Йорка купит краткосрочные казначейские бумаги на сумму 100 млн долл. Новые покупки были сделаны с собственного счета нью-йоркского банка, отдельного от счета Комитета по инвестициям на открытом рынке.
Далее ФРБ Нью-Йорка купил государственные обязательства на сумму еще 150 млн долл. Как сказал Харрисон, он «держал дисконтное окно широко открытым», давая банкам деньги в обмен на коммерческие бумаги[202]. (Напомним, что под коммерческими бумагами понимаются векселя, гарантирующие платежи, которые банки в конечном итоге получат от своих корпоративных клиентов.) Эти шаги предотвратили всплески процентных ставок, как во время предыдущих финансовых кризисов – не следует забывать, что именно предотвращение таких всплесков и было главной мотивацией при создании Федеральной резервной системы в 1914 году. Поддержав брокеров и дилеров, ФРБ Нью-Йорка предотвратил более серьезный обвал. New York Times похвалила его за то, что он «обеспечил устойчивость деловой конъюнктуры, когда спекулятивные рынки наскочили на мель»[203].
Регулятор действовал впечатляюще оперативно, даже по стандартам Бена Бернанке. Трудно представить, что ФРБ Нью-Йорка мог сделать что-то большее. Милтон Фридман и Анна Шварц в своей «Монетарной истории Соединенных Штатов» обвиняют ФРС в глубине и длительности Великой депрессии. Они приписывают ее бездействие смерти Бенджамина Стронга, доминирующей личности в ФРС и человека, который лучше всего понимал, как надо реагировать на кризис. События октября предполагают более сложную интерпретацию. ФРБ Нью-Йорка мог пребывать в блаженном неведении относительно того ущерба, который могли принести его предпринятые ранее шаги по ужесточению условий кредитования. Но как только этот ущерб стал очевидным, он начал действовать оперативно. Поскольку он исходил из доктрины реальных векселей, то знал, как реагировать на признаки дефицита кредитных ресурсов и спада. Харрисон, в частности, понимал всю срочность ситуации. Он вполне мог выработать программу действий и заручиться поддержкой совета директоров. Он был способен на решительные действия, и он их предпринял.
Можно предположить, что Совет управляющих, также бывший приверженцем доктрины реальных векселей, должен был быть согласен с его действиями. Однако, больше беспокоясь о своих исключительных привилегиях, чем о политике, совет пришел в ярость от того, что с ним забыли посоветоваться. Под руководством Адольфа Миллера Совет незамедлительно предпринял шаги, ограничивающие способность Харрисона действовать таким образом. В основу был положен прецедент 1927 года, когда Совет заблокировал решение директоров ФРБ Чикаго, вынудив банк изменить свою учетную ставку. Теперь Совет диктовал Нью-Йорку решения по ставке, отказывая в просьбе Харрисона снизить ставку, чтобы помочь находившимся в затруднительном положении банкам и брокерам, до тех пор пока директора в Нью-Йорке не согласились, что покупка государственных ценных бумаг будет впредь осуществляться только с предварительного согласия Совета. Фридман и Шварц предположили, что проблема была в Харрисоне – если бы вместо него был Стронг, он был бы способен осадить совет. То, что условия соглашения между Советом и резервными банками уже были изменены событиями 1927 года, предполагает обратное. Проблема была структурной, а не просто личностной.
Но если Харрисон и его коллеги понимали необходимость быстро реагировать на бедственное финансовое положение, вызванное крахом на фондовом рынке, как реагировать на последующие события, они, по всей видимости, знали не так хорошо. Пока проблема была только в финансовом крахе, они понимали, что им необходимо было предоставлять «аварийную» ликвидность, или, выражаясь языком того времени – эластичные деньги. То, что крах на фондовом рынке поставил нью-йоркские банки под угрозу, директоры ФРБ Нью-Йорка быстро поняли.
Но как только замаячила опасность дефляции и депрессии, регуляторам было сложнее договориться о мерах, которые было необходимо, если вообще было необходимо, предпринять. Федеральная резервная система была создана для предотвращения всплесков процентных ставок. В ФРС знали, как реагировать, когда в результате финансовых диспропорций бизнесу не хватало кредитных ресурсов. Однако решения были не такими очевидными, когда цены в течение какого-то периода времени падали. Цены в США уже падали ранее – в 1870-х, в 1880-х и после Первой мировой войны, но это не приводило к полномасштабному финансовому кризису. Для управляющих федеральных резервных банков, взгляды которых формировались на историческом опыте, сейчас не было очевидно, что движение цен вниз представляло проблему.
Поскольку спад на денежном рынке отступал и процентные ставки нормализовались, срочной необходимости в действиях регуляторы не видели. Взгляды Харрисона и его директоров совпали с взглядами Совета управляющих. Нью-Йоркский банк больше не сопротивлялся указаниям из Вашингтона. Наоборот, он был полностью согласен прекратить покупки на открытом рынке и воздерживаться от них[204]. Экономика вскоре поплатилась за это.