На следующий день Дайнис ради разнообразия и для приличия зашёл в школу. Оказалось, что уроки отменены, но большинство учителей были на месте, и ученики периодически к ним заходили – не то ради того, чтобы в чрезвычайном ощутить будничное, не то чтобы поддержать друг друга. Поддерживали обычными разговорами о погоде, о доме и домашнем. Несколько парней увязались за старенькой учительницей математики – помочь той перетащить уголь из подвала её старого деревянного дома на кухню, ближе к прожорливому котлу. Вдруг оказалось, что у учителей тоже есть семьи, дети, домашние животные и разное бытовое – например, сырые дрова. Разумеется, всё это было и раньше, только дальше учительской никогда не выносилось – не с учениками же обсуждать. А тут как будто стёрлась дистанция, и даже напиши это слово через «ы», никто бы не заметил – больше стали замечать суть и друг друга.

Рихард из их класса позвал Дайниса и ещё пару ребят к себе домой, «на хату», и тем же вечером они собрались у кинотеатра «Рига», над которым жил товарищ. Трёп ни о чём в пацанской компании, помучивание гитары и «Греческая смоковница» на видеомагнитофоне – что ещё надо, чтобы ненадолго отвлечься от странных будней?

Когда раздались первые выстрелы, парни подумали, что соседи смотрят крутой боевичок. На правах хозяина Рихард выглянул из окна, пытаясь понять, из какой квартиры звуки. С улицы обдало морозным воздухом и удивило странными хлопками. Хлопки были похожи на пистонные, только намного громче. Никаких других звуков, присущих боевику, не было: никто не кричал, не ревел моторами, ни грозился: «I'll be back». Но хлопки продолжались. Словно балуется кто-то, как они в детстве, когда найденные в лесу патроны кидаешь в костёр – и только успевай пригнуться. Да, патронные такие хлопки. По всему выходило, что это и есть выстрелы. Такого просто не могло быть – стрельба в центре Риги, в самом центре, в двух шагах от памятника Ленину! И не одиночный выстрел, а один за другим. Вроде даже очередью. Бред какой-то!

Разумеется, парни не придумали ничего умнее, чем, наспех похватав куртки и пальто, высыпать на улицу и обалдеть. В самом сердце их столицы – настоящая стрельба. Увидев видеокамеры и длинные мохнатые микрофоны, направленные на источник звука, выдохнули и рассмеялась: «Вот мы идиоты, это же кино снимают!»

– Действительно идиоты, а ну, пригнулись! И вообще – ну-ка кыш по домам немедленно! – рявкнул оказавшийся рядом милиционер. – На Бастионке уже три трупа – это переворот, парни, настоящий военный переворот! – И добавил примирительно: – Идите по домам, правда. Нечего тут смотреть. Завтра телевизоры включите – узнаете, какая власть на дворе. А нам надо постараться выдержать сегодняшнюю ночь.

Последняя часть речи милиционера показалась парням настолько убедительной, что притихнув они ретировались в подворотню дома Рихарда и ещё минут двадцать стояли там озадаченно куря. Дайнис кивнул на окна квартиры одноклассника, смотревшие прямо во двор, мол, а если предки увидят, но Рихард только рукой махнул, переворот же, можно. Впервые они курили не таясь. Они бы, наверное, всю ночь так простояли – вместе было надёжнее, но на нервах единственная на всех пачка сигарет как-то быстро закончилась, да и холод взял своё – парни разошлись по домам. Дайнис тоже хотел было пойти домой, но какая-то неведомая сила поволокла… на звук выстрелов. Нет, это точно не было любопытством, и вообще его инстинкт самосохранения был категорически против. За был какой-то другой инстинкт, и, обойдя памятник, парень понял какой. Сначала разглядел знакомый силуэт – такую гриву ни с чем не перепутаешь. Хотел кинуться, но вспомнил чмок в макушку и подошёл степенно, как бы нехотя.

Заготовил почти безразличное: «А, и ты здесь? Что ты тут делаешь?» – но не успел: увидев его, Дина сама метнулась ему навстречу, приникла изо всех сил, как будто он мог защитить, а ещё лучше – просто взмахнуть волшебной палочкой и всё это прекратить. Или хотя бы объяснить. Дайнис не мог ни защитить, ни объяснить, но мог обнять. Он так и сделал. Под шумок, наверное, и поцеловать можно было, но нет, неспортивно – она напугана, вон как трясётся. Прижал к себе крепче, уткнулся подбородком в её макушку. Хотел вдохнуть её запах, но вдохнул шерсть из помпона шапки. Нестерпимо зачесалось в носу, чих сдерживался с трудом и вырвался одновременно с очередным выстрелом, прозвучавшим совсем близко.

Инстинктивно повалил её на землю и упал сверху. Выстрелы не прекратились, но стали реже и ушли подальше.

– Ненавижу, как же я их ненавижу! – услышал Дайнис под собой. Опасность вроде бы миновала, но на всякий случай не вставая, он сполз с охраняемого объекта в затоптанную жижу бывшего снега. Он, как обычно, оробел от женского плача. Слёз парень не выносил, если чувствовал, что мама заплачет, старался смыться под любым предлогом. Не то чтобы от бессердечности или, наоборот, от повышенной чувствительности – он просто не понимал, что с этим делать.

Дина не плакала в привычном смысле этого слова. То есть слёзы наверняка были, они чувствовались в голосе и периодически заставляли пошмыгивать её нос. Но это не были обычные женские слёзы тоски или отчаяния. Это были жёсткие слёзы, злые.

– Я уеду отсюда, уеду навсегда и никогда больше сюда не вернусь! Нам не дадут тут спокойно жить, просто не дадут! Старикам нашим не давали, теперь нам не дадут! Ненавижу!

– Уедешь, конечно. Не знаю, когда и куда, но это сейчас неважно. Только чтобы потом уехать, важно, чтобы сейчас не подстрелили, как уток в тире. Ты любишь стрелять в тире? Маленькими пульками, из воздушки?

– Да-а-а.

– Хорошо. Тогда давай вон туда потихонечку отползём, там фонарь не светит, в темноте сейчас надёжнее. Да, так, молодец. Поползли. Вот в тире подстреленные мишеньки падают, а мы и не встаём. Значит, мы молодцы и не будем падать. Ещё пару метров, вон туда. А в Юрмале новое развлечение открыли, там в тире утки ещё и крякают заполошно, когда в них попадают. Умора! Хочешь, туда съездим? Вот выберемся отсюда и съездим, да?

– Не съездим, – ответила Дина намного спокойнее. – Мы никуда не съездим.

– Почему? Ах да, я забыл, но я ж тебя не как девушку приглашаю, а как старую сестру.

– Старшую.

– Старую! Ты же считаешь, что я слишком молодой, да? Значит ты – что? Старая.

– Ну и ладно, хоть бы и старая. Всё равно никуда мы не съездим. Меня сегодня убьют!

– Не бойся, ещё немного переждём, потом перебежкой вон туда, потом туда и рысью в Старый город, там тихо. Никто нас не убьёт. Во всяком случае сегодня.

– Это тебя, может, и не убьют, меня убьют точно.

– ?

– Как минимум родители дома. Причём два раза. Один раз за то, что была здесь. Второй – за пальто. Представляю, как оно выглядит после нашего валяния в грязи, – попыталась пошутить Дина, но получилось достаточно жалко.

– А ты не говори, где была, – заговорщическим шёпотом предложил Дайнис, приложив палец к её губам. Девушка тут же резко отвернула голову и уже серьёзно, без шмыганья носом внятно произнесла:

– Не получится, у нас дома не принято врать. Никто никогда никому не врёт. А ещё я единственная дочь, и поэтому меня убьют за то, что я была в опасном месте.

– Ну ты же не специально сюда пришла, – заметил парень.

– Специально, конечно же, – лукаво ответила Дина. – Мы с подружками сидели в кафе в Старушке, прибежал какой-то пацан, закричал, что на Бастионной горке стрельба. Все нормальные врассыпную, а я вот – сюда… А мне мама запрещает даже мимо баров ходить.

– Это как?

– А вот так. Увидев бар, я должна перейти на другую сторону улицы. А то вдруг из него выйдет какой-нибудь пьяный мужик и меня обидит. Или меня знакомые родителей увидят и решат, что профессорская дочка шляется по барам. Позор! – последнее слово девушка произнесла, смешно наморщив нос, но Дайнис не рассмеялся, лишь удивлённо присвистнул.

– Ого! Строгие они у тебя. Но вообще-то… Подумать только – ведь это выходит, что я, простой смертный, сегодня в луже с целой профессорской дочкой валялся? Вот это да! – ляпнул Дайнис и тут же испугался собственной наглости, но Дина лишь рассмеялась.

– И у меня даже нет алиби, а у тебя есть все доказательства случившегося, – сказала она сквозь смех, кивнув на Дайниса.

Осмотрев себя, парень понял, что вся его одежда, включая брюки, в пуху Дининых варежек из белоснежной и очень линяющей кроличьей шерсти. Очевидно, там, на лужайке за памятником, в страхе прижимаясь к нему, она цеплялась за него всего не как за соломинку, а как за огромное почти двухметровое бревно, которым можно прикрыться и от пуль, и от страхов. Увидев клочки пуха аж у щиколоток (а там-то откуда?), парень расхохотался, да так заразительно, что девушка захохотала вместе с ним. Выстрелы ещё звучали, недалеко, но уже как будто не опасно, а двое молодых людей, валяясь под слепым фонарём, хохотали, бесшабашно и даже отчаянно, хохотали друг в друга и в удивлённое небо, выпуская весь страх и несуразность этих дней.

Отхохотав, Дайнис вдруг ощутил, как на него навалилась страшная усталость. Еле на ноги поднялся, протянул руку подруге, и она, всегда такая лёгкая, вдруг показалась ему тяжёлой, как стог сена. Встав на ноги, они обнялись совсем не романтическим длинным объятием, и не родственным даже, а каким-то очень значимым, но другим, ещё не знакомым им обоим. Как очень близкие люди, едва вышедшие из боя, прошедшие его вместе и вместе уцелевшие. Говорить как-то сразу стало не о чем. Что тут скажешь? Всё будет хорошо? А будет ли? Молодые люди расстались спешно и довольно скомканно – вышли на бульвар, парень проголосовал удачно проезжавшему мимо такси, посадил девушку и из последних сил поплёлся домой.