К вечеру третьего дня состояния «сам не свой» Дайнис почувствовал острую необходимость об этом поговорить. Знал бы он, в каких диких обстоятельствах много лет спустя отзовётся тот разговор.

Как-то раньше такой предмет, как любовь, его не сильно занимал – романтической привязанности он никогда не искал, общаться с парнями было куда интереснее, с девушками же крутил исключительно по делу. В двенадцать увлёкся было Сандрой, у неё было огромное преимущество перед прочими девочками в классе: во-первых, вполне уже взрослая грудь, во-вторых, она целовалась, и это были не какие-то там сплетни подколодных подружек или откровения пацанов – Дайнис своими глазами видел.

Этими же бесстыжими глазами он видел, что Сандра позволяла себя не только целовать, но и трогать, а то, как громко она при этом смеялась, указывало, что она явно получает от этого удовольствие. Он уже целовался раньше со сверстницами, но это было совсем иначе – вроде как милость, одолжение с их стороны за то, что защитил, помог или сказал, что она красивая. Здесь же была раскрепощённость, как по видеомагнитофону в модных фильмах показывали. И это среди бела дня прямо возле почты – можно себе представить, что она с тем парнем вытворяет наедине. Дайнис и представил, причём, несмотря на возраст, довольно живо. Пару недель помучился своим гормональным воображением, а потом набрался смелости и позвал Сандру на Лиго[10].

К невероятной радости парня, девушка почти согласилась, правда, заранее предупредила, что Янову ночь встречает с роднёй, а то мамка заругает, а отец выпорет, но поздравить зайдёт. Поздравляла на сеновале, ещё не отъевшемся соломой свежего покоса, а потому жестковатом, но кто обращает внимание на такие глупости в двенадцать? Реальность оказалась куда смелее фантазии Дайниса, и, вполне умело отруководив процессом, девушка управилась минут за десять, деловито отряхнулась, спешно, почти по-родственному чмокнула не очень понявшего, что произошло, парня и сказала: «Не провожай, я сама!» Как будто ничего не случилось, она укатила на том же велике, на котором за полчаса до этого привезла его маме соседские гостинцы от своей, а ему – неожиданную радость и то, что потом стыдно, но несложно вылечили в Риге.

А той Яновой ночью, когда хмельной и весёлой толпой ходили они в дубовых венках с традиционными песнопениями и пучком полевых цветов с болотной травой от хутора к хутору, поздравляли и поздравлялись, на дальнем хуторе увидел Дайнис свою первую сбывшуюся в объятиях парня из параллельного класса и, к собственному удивлению, понял, что ничего не чувствует. Ни ревности, ни обиды – скорее удивление, как просто, оказывается, устроен мир, так затейливо обставленный в книжках.

Возможно, дело было в наркозе – немалом количестве пива, которое на Лиго отец позволял мальчику с первого класса. На Новый год – бокал шампанского и то, что со дна рюмок допьёшь, пока маме помогаешь посуду на кухню отнести, на Лиго же пиво чуть ли не со взрослыми наравне, из собственной бутылки, да и бутылка не одна. И как же это вкусно со свежим домашним сыром, солёными огурчиками, только созревшей хрустящей редиской и даже кисло-бодрящим стеблем ревеня.

С того празднования Дайнис почувствовал себя вполне взрослым и опытным, не испытывал к теме межполовых отношений ровно никакого пиетета и искренне не понимал, к чему вообще весь этот ритуал ухаживаний, если хотят девицы в конце концов того же, что и они, парни. Почему тогда именно парни должны ужом виться и стараться? Причём не только между людьми такая ерунда, но и в природе. Он и не вился – безошибочно определял девушек, с которыми в данный момент у них совпадали интересы, и, приличия ради пригласив в кафешку, довольно быстро переходил к дружбе организмами. С изображавшими «я не такая» особенно не заморачивался, да и зачем – достаточно «таких», а жениться в свои дурнадцать он точно не планировал.

С того момента как отношения родителей разладились, он вообще не очень понимал, зачем люди женятся. Вот у стариков действительно были семьи – у обоих бабушек-дедушек. Любовь, уважение, забота. И потом, когда деды один за другим померли, бабушки как будто при них остались – дома их сторожить, могилы, фотографии старые, память. Деревенская бабушка своего деда на год всего пережила, высохла от тоски, да и пошла за ним, под ту молодую берёзу на сельском погосте, что попросила сына с внуком на могиле деда посадить. Рижская жива вроде, но разве это жизнь…

Вспомнив бабу Серафиму, Дайнис поёжился. Всё теплое и домашнее, что было в его жизни за последние годы, разлетелось, как погасшие угли остывшего костра. Мама вечно в своих переживаниях, отец отстранённый и как будто не очень знакомый. Из тёплых воспоминаний детства хоть сколько-то живой осталась баба Серафима, но и она сделалась какой-то чужеватой. Не то чтоб юноша ощущал недостаток любви, он как-то раньше даже не задумывался об этом. В детстве любви было море, потом оно как-то измельчало, но утраты он не заметил, а встретив Дину, вдруг понял, как ему недостаёт этого чувства. Именно чувства, а не взаимодействия тел. Нестерпимо захотелось искупаться в любви, когда по голове гладят лёгкими пальцами, когда угощают специально для тебя приготовленным, когда шею греет связанное с заботой о тебе, а на постели – взбитая для тебя подушка.

Но не кидаться же со своими странными желаниями к девушке, знакомой несколько дней, да ещё и явно нерасположенной к внеполитическому единению.

На следующий день после столь неудачного кофепития с Диной Дайнис остался дома и в кои-то веки встретил вернувшуюся с работы мать.

– Сынок, я уже и отвыкла, чтоб мне дома дверь открывали, ты же теперь намного позже меня приходишь, – сказала Анна и с радостью передала сыну тяжёлый пакет с продуктами, мешавший раздеться.

Парень же не только подхватил его, но и свободной рукой принял пальто.

– Ох ты, какой дамский угодник вырос! – делано проворчала Анна. – А ну-ка, волоки всё это добро в кухню, но в холодильник не убирай, прямо сейчас буду готовить.

– А что у тебя там? Тяжёлое, как кирпичи, – крикнул Дайнис уже из кухни.

– Ты не поверишь, как повезло – коллега притащила овощи. Её родители из деревни подкармливают, а она нас. И так деликатно это делает, мол, спасайте, девочки, помогайте бороться с урожаем. Ну, неприхотливые люди искусства накинулись на картошку с морковкой, а у нас же этого добра полная кладовка, я и ухом не повела. Смотрю, а на дне ящика – та-дам! – с этими словами Анна торжественно вытащила из пакета крупный клубень сельдерея.

– Да ладно! – обалдел парень.

– Ага! – весело подтвердила мама и начала с гордостью выкладывать на стол добычу, шесть крупных ароматных клубней. – Знаю, как ты любишь тушёный сельдерей, а из наших никто не позарился. Ну я и спасла коллегу. Сейчас буду готовить, позову как закончу, хотя что-то мне подсказывает, что ты раньше на запах придёшь. Достань-ка мне из кладовки морковку и лук.

Дайнис потянулся за овощами, но маме их не передал, так и стоял с полными руками.

– Может, я это… помогу тебе чистить?

Анна аж руками всплеснула.

– Сыночек, это ж когда мы с тобой в последний раз готовили? Чуть ли не в прошлой жизни. Оставайся, конечно, мне и помощь, и удовольствие. Тогда с сельдерея и начни, а я лучок с морковкой пока быстренько… – посмотрев на сына, мама осеклась. – Ну что ты? – Она вцепилась в его плечи, как будто так можно было глубже заглянуть в глаза. Не отпуская рук, ногой пододвинула к нему табуретку. – Садись! Я тебе в душу не полезу, ты совсем уже взрослый, но может быть, всё же расскажешь, что тебя в последнее время мучает?

Устало опустившись на табуретку, парень задумался. Отвечать на вопрос не хотелось, да и что ответишь, когда самому непонятно.

– Да ничего, мам, мы просто в последнее время мало говорим, вот тебе и кажется. – Взяв первый же попавшийся клубень в левую руку, парень сосредоточенно уставился на ножик в правой. Как же он любил ходить с этим ножиком за грибами, ещё тогда, всей семьёй.

– Да, ты прав, мало мы стали разговаривать, я в последнее время сама не своя. Не понимаю, что вокруг делается, и от этого ужасно страшно.

– Это тебе-то? Да ладно! В жизни не видел, чтоб ты боялась. Я, когда мелким был, сам к тебе со своими страхами прибегал, ты их распугивала, и они от меня убегали. Помнишь?

– Помню, конечно, сыночек. И очень скучала, переживала, что давно ты ко мне не приходил. Под одной крышей живём, а как соседи. Ну, думала, взрослый уже стал, наверное, и девушка появилась, вот и неинтересно с мамой. Я понимаю, сама как в папу твоего влюбилась, так весь мир как будто остался где-то там, за пределами нас. Словно всё остальное – декорация, все остальные – массовка, а в центре этого единственное важное и настоящее – это мы с Кристапсом. Потом мы с тобой. Шумно было, весело, семья большая, друзья хорошие, и вроде ни у кого ничего нет, а ощущение – что всего много. – Откинув упавшую на лоб чёлку, Анна ниже наклонилась к морковке и начала её скоблить так ожесточённо, словно, перечисти она всю морковь мира – и вернётся в их дом счастье.

– А что прошло, мама? Любовь? Ну, может быть, у вас с отцом любовь и прошла, но ко всем остальным тоже, что ли? Ко всему остальному? Вот ты театр раньше любила и всякие выставки. Ведь сто лет никуда не ходила! Почему? Тоже разлюбила? – Дайнис обошёл маму, чтобы ополоснуть почищенный клубень. Разговор явно мучил её, и надо было перевести тему.

– Да неудобно одной ходить, там же знакомые всюду, приятели, коллеги, друзья. Или те, кто раньше казались друзьями, – я совсем уже запуталась, такой хаос вокруг, что непонятно, кто кому кем приходится. Представляешь, Илзе моя, подружечка лучшая… они с Андреем развелись.

– Бывает.

– Да, бывает, но спроси почему.

– А что тут спрашивать? Надоели друг другу, наверное. Или кто-то кому-то изменил. Они же лет пятнадцать женаты, наверное, устали друг от друга. Хотя про них никогда бы не подумал, такие дружные всегда.

Отложив овощ, сын сел за стол и, подперев подбородок руками, уставился на мать.

– Именно так, сын, дружные. – Расквитавшись с морковью, Анна принялась не менее ожесточённо шинковать лук. – Ты удачное слово нашёл. С ранних студенческих лет, как мы с папой. Илзе же на моём факультете училась, всё у меня на глазах происходило, я у их Инесы крёстной была, помнишь?

– Ну да, было что-то такое, я мелкий был, но качели запомнил. Инеска такая расфуфыренная вся была, в каких-то ленточках, бантиках, качалась на качелях на их хуторе, а качели все были цветами обвиты. Даже розами!

– Ну так её бабушка сортовые розы выращивала, тоже мне, большое дело!

– А вот и большое, она над каждым кустиком тряслась. Я один раз, когда в гостях у них был, на клумбу потопал и сорвал одну. Тебе подарить хотел. О, как она квохтала! Прям индюк, который коршуна увидел. Яростно так, с переливами, и при этом по-добрососедски улыбаясь. Тогда я и узнал, что розы разных сортов бывают, что некоторые саженцы с выставки аж из Москвы привозят и что весной надо в лесу какашки чьи-то собирать, не помню, лосей или диких коз, чтоб розы удобрять. А тут все качели увиты лентами и розами теми самими, как их… сортовыми. На Инеску я старался не смотреть, чтоб не заржать, – как представлял себе, что она вот этими руками, в белых нарядных перчаточках по локоть, какахи в лесу собирает, так еле сдерживался, вот розы на качелях и рассматривал. Так почему её предки развелись? И давно?

Оставив так и не дошинкованный лук, Анна присела за стол, к сыну.

– Да нет, недавно, в прошлом месяце. Помнишь Балтийский путь? Вот с него у них разлад и начался, за несколько месяцев крепкий брак сгорел, как человек на последней стадии рака.

– Балтийский путь – это когда мы все стояли и как идиоты за ручки держались? Помню, конечно, прошлым летом. Точнее позапрошлым уже, в восемьдесят девятом.

– Да, позапрошлым, а почему как идиоты?

– Потому что не так за свою свободу воюют. Если действительно за свободу, или за что-то другое, во что веришь, или за кого-то, кого любишь, надо с оружием в руках воевать, а не держась за ладошку соседки на три республики выстраиваться змейкой! Детский сад какой-то.

Анна промокнула глаза рукавом и шмыгнула носом.

– Ну ма, извини. – Приподнявшись с табурета, Дайнис попытался перехватить мамину руку, но та её мягко отдёрнула – слёзы продолжали бежать.

– Это лук, сын, просто злой лук. А ты на папу очень похож стал.

Дайнис придвинул к себе доску с луком и принялся его нарезать. Терпеть не мог маминых слёз. Кривые и слишком толстые полукольца бухались рядом с аккуратными и тоненькими мамиными. Как бы без интереса уточнил:

– Внешне? Ну, внешне похож на отца стал?

– И внешне тоже. И резкостью – он очень в последнее время резкий стал, и ты туда же. Что ж, на баррикадах наверняка есть где такую категоричность применить, теперь это в моде… Да ты бутерброд пока себе сделай, революционер, овощи наши минут через сорок будут, а зимой на баррикадах сидеть силы нужны – это тебе не на августовском солнцепёке соседкину ладошку держать.

Взяв почищенные клубни сельдерея, Анна ополоснула их в раковине и начала сосредоточенно натирать на крупной тёрке.

– Мам, ну не обижайся, я же не имел в виду, что тогда всё неправильно было, а сейчас настоящее. Нынешних баррикад не было бы, если б вы тогда не вышли всем миром. Ещё ж наверняка и небезопасно было – вдруг бы вас решили разгонять пожарными шлангами, например, или сапёрными лопатками, как в Тбилиси? Дай я. – Парень взял тазик с тёркой и начал тереть сельдерей, наслаждаясь с детства любимым запахом.

– Ну слава богу, хоть историю на этих ваших баррикадах выучишь. Хотя вряд ли вас об этом на экзаменах спросят, небось до сих пор советскую историю учите, на всякий случай.

– Ага, наверное, учим. Если честно, не помню, когда в последний раз учебник открывал, не до того сейчас. А сельдерей твой, с лучком и морковкой, как в детстве, я больше самых вкусных лакомств люблю! Как ты здорово придумала сегодня овощи потушить, ведь устала же, наверное.

– Устала. Но мне в удовольствие. Отец твой раньше вот так зимой, в дом когда заходил, говорил, что запах моей стряпни за квартал чувствовал, а уж в подъезде-то точно не ошибёшься.

– А на этой неделе не заходил?

– Не заходил.

– Да, странно всё у вас. А меня недавно отец звал к себе, мол, квартиру снял, чтобы, когда допоздна задерживается, нас не беспокоить. Я не пошёл.

– Почему?

– Не по-человечески это. Вы ведь не разведены даже, а разъехались.

– Смешной ты, сынок. Разве в штампе дело?

– А в чём?

– Дайнис, ну что ты как ребёнок? В жвачках этих ваших модных посмотри, там на вкладышах написано Love is и картинка нарисована. Девицы тебе ещё не объяснили? Вон, красавец какой, небось проходу не дают. Плечи б ещё распрямил – вообще ослепнуть можно было бы. Помню, как ты в началке переживал, что самый маленький в классе по росту, мечтал вытянуться, страдал. А в последнее время сутулиться начал, как будто стесняешься самого себя или наши с папой нелады на себя взваливаешь. Достань мне плавленый сыр из холодильника.

Парень приподнялся и так, не полностью встав, ухитрился запустить длинную руку за дверцу холодильника, открыть его, наугад выудить пачку «Дзинтарса» и передать её маме. «Хм, я действительно последнее время редко распрямляюсь в полный рост. Рядом с Диной – да, а так – нет», – подумал про себя, вслух же попытался оправдаться:

– Ничего я не стесняюсь и не взваливаю. Я просто понял, что не всё про себя знаю. Мне раньше казалось, что я такой крутой чувак – девчонки сами лезут, парни в компании легко принимают, а теперь не знаю, может, это девчонки были не те, и компании тоже, и… Ну, как бы потяну ли я другие. Мы по истории про Цезаря проходили, вот он сказал что-то типа: лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме, и я ещё совсем недавно так думал, а теперь вот не уверен. Особенно в том, что касается девушек, – сказав про девушек, парень выдохнул, удалось-таки выдать, что на сердце, и как камень с души свалился.

Анна смутилась внезапной глубиной откровения сына. Тут бы дать совет многомудрой женщины, да где его взять, когда на собственный брак мудрости не хватило. Она почувствовала, как опять почти у самого выхода из глаз предательски столпились слёзы, и, быстро схватив ломоть ржаного хлеба, отвернулась, старательно намазывая сыну бутерброд.

– Так, на, пока перекуси, а то такими голодными глазами по сторонам смотришь, что боюсь, что меня слопаешь.

Мама протянула сыну бутерброд и пересыпала натёртые овощи из тазика в высокую чугунную сковородку.

– Если тебе не подходит Цезарь про Рим, бери с собой во взрослую жизнь Генриха IV с его «Париж стоит мессы».

– Мама, ну я же серьёзно, а не про цитаты знаменитостей и про то, что в жувках на вкладышах. Вот для тебя любовь в чём?

– Ну ты и спросил! – выдохнула Анна и опустилась на табурет. – Если серьёзно, то даже не знаю, как одним словом объяснить.

– Объясни тремя или десятью, я не спешу.

– Дело не в спешке… Помнишь, как тебя бабушка в детстве учила: для истины больше одного слова много. Она и меня так же учила. И знаешь, ведь действительно правда укладывается в одно слово, даже короткое, вроде «да» или «нет», а всё «что потом», все эти «но» или какие-то приукрашивания, компромиссы – это лукавство. Так и вспоминаю, с какой интонацией мама мне это внушала. «Лукавство!..» Старомодное слово, гимназическое, теперь ни слов, ни людей таких не делают… Надо бы навестить бабушку. И к деду на могилу съездить. Пойдём вместе? – просительно сказала мама, заглянув сыну в глаза. Тот взгляд не отвёл, ответив взглядом более жёстким и настойчивым.

– Так и не ответишь?

– Что, про любовь одним словом?

– Да!

– Хорошо. Любовь это… – Мама ненадолго задумалась, а Дайнис с удивлением наблюдал, как она преображается и оживает на глазах. Как будто, покрутившись в голове, мысль мимоходом подкрасила её волосы, прибрала седину, разгладила лоб, подтёрла рыбий хвост морщин возле глаз, расправила плечи, подняла подбородок, при этом сделав большие мамины глаза ещё больше и печальней. Найдя верное слово, мама выкрикнула его, как выкрикивает ученик вдруг нашедшееся решение сложной задачи: – Любопытство!

– Что любопытство? – опешил Дайнис.

– Ты же спросил, что для меня любовь. Любопытство.

– ?

– Любопытство друг к другу, настоящее, искреннее. Понимаешь, мальчик? Не вежливый интерес, а живое неподдельное любопытство. Когда и узнать, и познать человека хочешь, когда он интереснее даже тебя самого. Вот ты вроде знаешь все его истории из прошлого, он уже повторяться начал, и настоящее у вас общее – всё ты про него как будто знаешь, а всё равно любопытно, как он то или это видит, что думает, как у него мысли работают. И это не про банальности, типа «Женщина – это закрытая книга», это вообще не про литературу.

– Мам, ну так, в теории, как бы хорошо звучит, но это же не может долго продолжаться, с годами всё равно интерес и любопытство пропадает. И что тогда? Только секс и общий быт, бюджет, дети?

– Так, у нас сейчас всё пригорит! – Анна вскочила и начала сосредоточенно перемешивать овощи на сковороде. – Уж позволь мне, молодой человек, секс с тобой не обсуждать, ты всё-таки мне сын, попробуй с папой на эту тему поговорить, может, ему удобнее. Но раз уж ты упомянул, то нет, мистер, секс не остаётся там, где пропало любопытство друг к другу, – ему там тоже скучно. Дети, бюджет и прочее бытовое – это да, кого-то оно даже настолько объединяет, что люди всю жизнь вместе могут прожить, ещё и других будут поучать, мол, любовь – это ответственность, уважение, доверие, бу-бу-бу. Но ты же меня по-честному спросил.

Дайнис встал с табуретки и пристроился на подоконнике, чтобы лучше видеть мамино лицо. То, чего он не мог сразу понять на слух, он читал по её лицу.

– Хорошо, допустим. А когда проходит… любопытство, что меняется? Вот из того, что можно реально увидеть?

– В смысле – объективно?

– Ну да!

– С объективным в любви тяжело, это не точная наука, тут всё по ощущениям. По моим – меняются звуки.

– Это как? Тише, громче?

Накрыв сковородку крышкой, Анна вытерла руки об полотенце и легко, почти беззаботно улыбнулась.

– Ну нет, это ж не колёсико вольюм, как на твоём кассетнике. Просто звуки другие. В любви тихие звуки приятны, каждое слово шелестит нежнее, чем летний ветер в дюнах, и ты слышишь, даже если другой тебе его не сказал, а просто подумал. У нас с твоим папой это называлось: «Ты громко думаешь». И громкие звуки – живые, даже если это ссора. А уж если смех, песня, или когда тебя громко зовут, имя твоё тянут, тогда ты всеми его буквами к человеку льнёшь и приближаешься, даже если сам с места не сдвинулся или это вообще по телефону. Когда есть любопытство, ты всё время с человеком близко, где бы он ни был. А когда проходит, он от тебя даже на соседней подушке далеко, и совсем не хочется, чтоб приближался. Точнее, сначала очень хочется, а потом раз за разом понимаешь, что нет, он не с тобой, и, как это ты говоришь, – облом? И вот так облом за обломом, и из звуков вокруг тебя остаётся только гулкое эхо. Противное такое, даже пугающее, как будто под железной лестницей сидишь, а у тебя над головой коваными сапогами кто-то топочет и специально посильнее норовит, погромче. И свет пропадает, как будто окна чёрной гардиной запахнули. Помнишь такие в кинотеатрах?

– Да. Всё равно не понимаю, при чё…

– Ею будто заслоняешься! Мне мама в детстве притчу рассказывала. Точно не помню, но суть была в том, что все мы похожи на оконные стёкла – сияем и сверкаем, когда светит солнце, но когда наступает тьма, освещаемся лишь светом, идущим изнутри. Бабушка твоя, конечно, душевную красоту имела в виду и свет души, но с любовью точно такая же история – когда она пропадает, в тебя нечему светить. И тебе нечем.

Дайнис отвернулся к окну. Он понимал, что сказанное мамой важно и наверняка правильно. То есть для неё точно правильно, она ему никогда не врала, будет ли это правильно для него – кто его знает. Понять бы это всё.

– Что, в один день проснулся, и хоба – темно? – уточнил парень не поворачиваясь.

– Нет, что ты, если бы… Так намного легче было бы, стольких разочарований можно было бы избежать. Самое грустное, что это постепенно происходит, как лампочка перед тем, как перегореть, – сперва светит тусклее, потом поморгает напоследок и потухает. Это когда ты видишь, что в человеке любопытство к тебе пропадает. Поначалу пытаешься его вернуть и так и этак, потом грустишь, потом злишься и… шшших – задёргиваешь своё окно.

Анна замолчала и поёжилась. Она вспоминала, как закрывались окна её любви. Он больше не хочет с тобой гулять и видеть новые места? Шшшших. Ему всё равно, как прошёл твой день? Шшшших. Ему больше не интересно обсуждать с тобой книги и кино? Шшшшших. Он больше не хочет тебя? Шшшшших. И вот уже и ты не хочешь ни с ним, ни его, а ваш дом стоит совершенно тёмный, разве что где-то внутри тусклым ночником светит сын, общие заботы, последние недоумершие мечты.

Из размышлений вывел голос сына.

– Бр-р-р, тогда точно лучше врозь.

Анна подошла к сыну и притулилась к нему. Она понизила голос и теперь говорила почти шёпотом, одной рукой теребя невесть зачем прихваченное кухонное полотенце, другой гладя сына по плечу:

– Да, тогда и вправду лучше врозь, но ещё лучше постараться этот взаимный интерес сохранить. Только не спрашивай как, знала бы – не жили бы мы сейчас с папой порознь. Сам попробуй, если постараешься – обязательно найдёшь свой рецепт, когда тебе встретится такая вызывающая любопытство девушка. Не спеши насытиться ею в разных формах и видах, а ещё – не изменяй ей ни в чём и себе не изменяй. Даже если она не узнает, как прежде уже не будет.

– А что, отец изменял? – Дайнис наклонился, пытаясь заглянуть маме в глаза, но та поджав губы отвернулась и бросила наконец полотенце на спинку стула.

– Про это я не знаю, но и знала бы, тебе, сыну, не сказала бы.

Анна подошла к раковине и включила кран. Опять вода чуть тёплая.

– Измена же разная бывает, – продолжила мать. – Это не всегда другая женщина. Это может быть карьера, идея или ещё что-то, что становится интереснее, важнее. Когда звуки начинают стихать, а окна закрываться, убегать – последнее дело. Можно уходить, даже нужно, наверное, так честнее, правильнее. Если человек перестал быть тебе дорог – уходи. Если важен – оставайся и чини, вместе мойте окна и налаживайте звук. Последнее дело убегать – в романы, в работу, в командировки. В этом смысле Андрей с Илзе честнее поступили, почти сразу развелись, когда поняли, что вместе не могут.

– Так что у них там случилось? – спросил парень и, подойдя к плите, украдкой, как в детстве, пока мама не видит, нетерпеливо схватил губами горячие полуготовые овощи прямо со сковородки.

– Ты не поверишь, сын. Они оказались разными людьми. Ага, так бывает, казались родными, оказались чужими. Началось вроде как с идеологических расхождений, Андрей же русский, из семьи военного к тому же. Никогда это между ними не стояло, а тут вдруг на волне всего происходящего она свое слово, он – свое, она на тот митинг, он – на этот, ей это важно, ему то, и как-то вдруг оказалось, что национальности вообще ни при чем – просто люди совершенно разные.

– А что, так быва… – начал было Дайнис с полным ртом, но закончить не смог, очень уж овощи обжигали. Однако мама, похоже, была на своей волне и даже не заметила этого, пристально глядя на убегающую в раковину воду.

– Бывает, конечно. Хотя я до сих пор верю в то, что любопытство, интерес к друг другу в любви важнее всего, но и единомыслие, уважение, дружба, умение принять другого таким, какой он есть, – без этого далеко не уедешь. Тут нам с твоим папой повезло и не повезло одновременно – любопытство пропало, а дружба и уважение никуда не делись. Мы и советуемся друг с другом, и помогаем, знаем, что положиться друг на друга можем, а это дорого стоит. Потому и тянем кошку за хвост, отрубая его по миллиметру.

В очередной раз коснувшись тонкой струи воды и убедившись, что она так и не согрелась, Анна раздражённо крутанула вентиль смесителя и виновато посмотрела на сына.

– Прости нас, сын. Тебе, наверное, это всё очень больно. Я даже представить себе не могу, каково это ребёнку, мои-то родители так всю жизнь вместе и проворковали.

Дайнис помотал было головой отрицательно, мол, всё нормально, но при этом неосторожном движении пролились подкравшиеся к глазам слёзы, и мама, как в детстве, подошла и уткнула его в себя. И, как в детстве, он разревелся. От жалости к себе, от того, что его дом рушился на глазах и он, уже такой взрослый, не мог с этим поделать ровно ничего, от жалости к ней, такой хорошей, но не хваткой, и к отцу, променявшему его маму, с её прозрачным светом и хрупкостью, на аляповатую мишуру, которая рано или поздно осыплется, как новогодняя ёлка к майским, и не останется в его жизни ничего путного.

А потом они ели, и ему было не просто вкусно – впервые Дайнис обнаружил, что помимо того, что еда может радовать, она может ещё и утешать. Конечно, если приготовлена любимыми руками и для тебя.