Как ни странно, реакция родителей Дины оказалась куда мягче, чем она рассчитывала. Разговор она затеяла тем же вечером, мол, так и так, влюбились, женимся и сдаём экзамены (или наоборот?) и уезжаем. Мама вообще как будто не была удивлена, папа посуровел, сказал, что утро вечера мудренее, поговорим завтра.

Уже в спальне он устроил жене допрос:

– Вы что-то от меня скрываете? – прорычал он, нависнув над сидящей у трюмо женой.

– Кто? – искренне удивилась Регина, прекратив постукивать тонкими пальцами по щекам с только что нанесённым кремом.

– Ты и наша дочь!

– А что мы можем скрывать? В последнее время Дина не особенно со мной откровенна. Не так чтобы закрылась, но всё время носится, к экзаменам готовится, в кружках своих пропадает, с Дайнисом этим…

– Вот и я об этом, – с нажимом на «этом» строго сказал профессор. – Не натворила ли она с этим малолеткой глупостей?

– Что ты имеешь в виду? – переспросила Регина, в зеркало трюмо пристально посмотрев на мужа.

– Что-что? А то ты не понимаешь. Скажи мне честно – Дина беременна?

– Ах вот ты о чём, – рассмеялась женщина, вернувшись к своему занятию. – Ну нет, конечно, окстись, дорогой, ну не дурочку же мы с тобой воспитали. С её-то строгими понятиями они и не целовались ещё, наверное.

– Фух! – громко выдохнул мужчина, распрямился и, подойдя к шифоньеру, достал пижаму. – Откуда тогда эти безумные идеи про свадьбу, отъезд? Запретить эти глупости и всё! – Профессор привычным жестом рубанул воздух.

– Ты не на кафедре! – строго отчеканила Регина, аккуратно закрыла баночку с любимым кремом «Пани Валевска», убрала её в трюмо и, не вставая с банкетки, развернулась к мужу. – Запретами сейчас не поможешь, времена другие, границы почти открыты, – более примирительно добавила она.

– А вот так и запретить, – не унимался профессор, расхаживая в пижаме по комнате взад-вперёд. – Вот как в походы с ночёвкой не отпускали и в пионерлагеря, как в Питер не отпустили, когда она там в институт поступать намыливалась.

Регина устало вздохнула, поднялась с банкетки и подошла к мужу.

– Ну что ты кипятишься, папочка? Как ты себе это представляешь технически? Ну что, паспорт от неё в самом деле прятать, что ли? Послушай! – Регина увлекла мужа присесть на кровать, кокетливо ослабив поясок своего шелкового халата. – Я уже всё продумала. Итак, образованию эта авантюра не угрожает – мы поставим дочке условие закончить университет и защитить диплом. К тому же я по-женски посоветую девочке лет пять не беременеть, присмотреться к мужу, ещё до свадьбы отведу к своему доктору, спираль поставим, чтоб наверняка. Кстати, потрудись достать, подними связи, в аптеках наших сам знаешь…

Профессор прикрыл голову руками. Его девочке такое взрослое женское доставать! Нет, жена, наверное, права, она в этом лучше разбирается, но это же в голове не укладывается… Регина же, не обращая внимания на его рефлексии, деловито продолжала:

– И что хупу дочка хочет – даже хорошо, меньше позора, про эту, с позволения сказать, свадьбу в наших академических кругах и не узнают, церемония же религиозная, полулегальная, можно никого не приглашать. Ближайшие родственники и одержимые эти с её кружков – вот и все гости, ну и по линии жениха хуторяне наверняка понаедут. Накормим, что уж, не крохоборы.

– Так она же с этим шойгецем ещё и уехать хочет?

– Ну да, теоретически можем разрешение на выезд не подписать – единственный ребенок и всё такое. Но только в таком случае я тебе не поручусь, что она и вправду от этого женишка не забеременеет, вот хоть бы нам назло или чтобы своего добиться, упрямая же.

– Что же делать? – из последних сил простонал профессор.

– Разрешить! И замужество, и отъезд, всё разрешить, ещё и помочь. Мудрость проявить, понимаешь? А вот когда через несколько месяцев, максимум год-два, девочка, поджав хвост, из этой дикой страны домой к папе-маме прибежит, ничем не попрекнём и не припомним, только там уже сразу без глупостей в Штаты. У неё же здешний паспорт без штампа загса чистым останется, в эмиграционных анкетах лишнего писать не надо – никто и не узнает, что разведёнка. Вот там, в Америке, будет у девочки настоящая эмиграция, настоящий муж, солидная работа по специальности и прочее респектабельное. А пока пусть потренируется, зубки поточит, Израиль – хорошая школа. Регина грациозно повела плечами, привычно наслаждаясь нежностью стекающего по коже шелка халатика.

На том и порешили. Разумеется, дочке огласили только первую часть плана – про закончить институт и сходить к доктору, а так они не против и даже свадьбу оплатят, только народу звать слишком много не надо, не современно это, лучше по-простому, по-молодёжному – сперва в синагоге сделать лехаим сразу после хупы, а потом квартира в их распоряжении – гуляйте тут с друзьями хоть до утра, потом с мужем новоиспечённым обвыкайтесь, дело молодое, мы на три дня в Вильнюс съездим.

Дайнис тем счастливым вечером домой не шёл, а бежал. Скорее рассказать маме, на днях бабушку навестить, отцу тоже сказать. Мама выглядела усталой – работала допоздна, но, как всегда, когда была дома, вышла встретить сына в коридор. Там новость и услышала, ну не мог парень держать в себе, едва скинул куртку, ботинки и размотал шарф, так и выпалил, стоя в носках посреди коридора.

Анна в первый момент оторопела, что парень принял за дурной знак – ну да, муж ушёл, теперь сын из гнезда улетает, небось так себе радость, но уже в следующий момент мама обнимала его, поздравляла и целовала, целовала, целовала.

– Мальчик мой… Неожиданно немного, конечно, но любовь в календарь не смотрит. Тапочки надень, пойдём скорее в комнату.

С того дня и так насыщенные будни Анны побежали с совсем уж немыслимой скоростью. Про отъезд единственного сына думать было горько, но, чтобы не огорчать его своей грустью, она окунулась в практические дела – на оставшееся от щедрот бывшего мужа закупала детям то, что им может пригодиться в новой стране: льняное постельное бельё, эмалированную посуду, мельхиоровые приборы, ковёр и прочее бытовое. Приобретения координировала с будущей сватьей, та всегда была рада пообщаться, хотя к предотъездной суете относилась спокойно. Анна это списывала на недюжинное самообладание новой родственницы – она знала, как беспокоится за сына, и уж тем более могла понять мать, которая навсегда отправляет единственную дочку, особенно такую домашнюю.

Выбрать дату свадьбы оказалось делом хлопотным – это в загсе два месяца на подумать и вперёд, а для хупы ещё и правильные дни нужны. Тут пост, там траур неделями, вышло, что в середине лета есть окошечко, в него и вписались. Дайнис уже успел все экзамены сдать и аттестат о среднем образовании получить, Дина в середине защиты диплома, а всё равно удачно получилось – одни обновки на выпускные и на свадьбу. Не то чтобы сэкономить хотели, просто пойди достань, например, белые туфли на каблучке.

Бабушку Серафиму весть о предстоящей хупе растрогала до слёз. На свадьбу она принесла большой леках – несколько противней испекла, чтобы всем хватило. Хотела и тейглах[27] испечь, но не получились, жёсткими вышли, для такого дела сноровка нужна, а где её взять, когда практики уж более полувека не было. И столько же не входила в синагогу, да и то была не в этой, а в большой, хоральной, на Гоголя, её в сорок первом сожгли.

Сейчас, переступая порог синагоги, она как бы замыкала круг. И ведь не скажешь никому, а такое ощущение, что где-то незримо вокруг родные – папа, мама, сестра Ханна, в честь которой дочка названа, пусть и Анной, племянники Даник, и Ривочка, и Янис, конечно же, Янис, как без него. И родители его праведные, Скайдрите и Карлис. Спрашивается, что им в синагоге делать? А почему бы и нет, они за ней, Серафимой, и в ад нацистский готовы были, так разве не пришли бы на свадьбу наследника? А жених на заглядение – молодой ещё, глупый, а такую невесту высмотрел. Тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить.

Сразу после хупы старушка тихонечко ушла домой, ноги долго держать не могли, суставы ныли. При прощании вручила молодым красивый свёрток – в магазине подарков «Сакта» нарядно запаковали, с ленточками и розочками. Дома молодожёны подарки открывали и волновались – многие не подписаны, как узнать, кого за что благодарить? Этот узнали сразу – под яркой бумагой молитвенник. Красивое издание, Вена, 1892 год, обложка тиснёной мягкой кожи, изумрудная с прожилками. Молитвенник прадеда.

Первая ночь прошла тревожно, как оказалось, боялись оба. Дина боялась очень – когда-то с ней неаккуратно обошлась гинеколог, да и от девиц ещё в школе наслушалась про боль, кровищу и прочий ужас. Дани, по идее, должен был волноваться меньше – ещё в бытность Дайнисом имел подобный опыт. Но тогда всё происходило иначе – девчонки сами приходили, даже, можно сказать, по рекомендации – «попробовавшие» его подружки очень уж восторженно отзывались. Во всех тех эпизодах дефлорация была делом необременительным и ни к чему не обязывала. «Я немножко боюсь, но хочу, чтобы ты был первым», «Давай сразу всё делай, я потерплю».

Дина же боялась не немножко и явно не собиралась терпеть. Сжавшаяся в струну, она то и дело норовила уползти к стенке, защитившись ею и длинноухим зайцем. «Не обижайся, я правда ужасно боюсь, тем более у тебя есть чего бояться, я это себе представляла поменьше…» Вот тут Дани опешил: раньше обстоятельство, на которое пеняла ему молодая жена, наоборот, вызывало восхищение у дам и девиц.

«Я – курить!»

И уже сидя в одиночестве на кухне профессорской квартиры, смахивая пепел на черемуху под окном: «Хм, ну и что делать? Даже этим самым я принцессе не пригодился. Ладно, вернусь, лягу спать, вроде так и надо, может, со временем наладится. А может, она из этих, ну есть же такие, которые ничего не чувствуют… Ну или это я мудак – не умею с такими вот приличными, как им надо… Ай, говно ситуация, короче, спать. Хоть бы она уже заснула».

На этих мыслях в кухню зашла Дина. Спутанная грива, виноватые глаза и смущённо поджатые пальчики на ногах – маленькие, как он и представлял, с идеальными крошечными ноготочками, чуть тронутыми прозрачным лаком.

– Извини, что не заснула.

– М-м-м, а как ты?..

– Ты громко думаешь.

– Ладно, и что теперь?

– Пойдём в комнату и будем просто целоваться, мне очень нравится с тобой целоваться. А когда и если надоест, будем спать обнявшись, это я точно умею, знаешь, сколько с подушкой тренировалась.

– Опасные вы люди – сионистки, – отшутился Дани. – С юности тренируетесь в тире стрелять в бедных беззащитных арабов и на подушках учитесь нежно не давать мужьям.

Загреб её в охапку и утащил на диван в гостиной – родители обещание выполнили и на три дня свалили в Вильнюс – хоть голым по дому ходи. Но ближе к утру оказалось, что на пустые хождения у них в эти дни совсем не будет времени – на кухню бы выползти перекусить. И вообще непонятно, как теперь разомкнуть объятия, расцепить руки, сдать сессию, защититься, отвлекаться на иврит, оформление репатриации и прочее нужное, но такое сейчас не ко времени.

– А почему ты синагогальному служке сказал в ктубу[28] вписать имя Дани, а не Даниэль, в честь которого тебя назвали Дайнисом? – спросила Дина на утро третьего дня, за завтраком. Скоро должны были вернуться родители, надо было сворачивать любовное гнёздышко, прибрать квартиру, замести следы. Понятно, что родители не думали, что молодожёны играли в шахматы, но всё равно неудобно.

– Слушай, я не суеверный, но не хочу притянуть его судьбу. Ты же сама говорила, что лучше называть в честь праведника, прожившего долгую хорошую жизнь. Ну и чего делать? Ну нет у нас в семье еврейских имён с такой историей, а всякие жути мне хочется оставить здесь, на этой земле, вот я и назвал себя так, нейтрально. Пусть ТАМ всё будет новое – новое имя, новая жена, новая страна. Так-то я ещё не привык к этому имени. Мне в Израиле рассказывали, что есть у них такая поговорка: изменяешь имя – меняешь судьбу, со мной так пока не случилось. Помнишь, почти сразу, когда я рассказал тебе, что в поездке меня называли Дани, ты спросила, приросла ли ко мне новая шкурка?

– Да, конечно, помню. Я тогда с волнением ждала твоего ответа, сказал бы да – не поверила бы…

– Когда это я тебе врал? Поднимись, я диван сложу.

Дина с сожалением пересела на стул. Праздник закончился, начинаются будни.

– Нет, не в смысле, что ты мне соврал бы, я бы подумала, что ты обманываешь сам себя.

– А когда сказал нет?

– Я переживала за тебя, мне стало тебя очень жалко. Каково это в довольно взрослом возрасте пытаться стать кем-то, кем ты раньше не был? Точнее, был, но не знал себя таким. Мне в этом смысле повезло больше – я всегда знала, кто я. Это не моё достижение, просто повезло. Хотя тут не только везение, разумеется, но и заслуга родителей.

Чтобы скрыть раздражение, Дани начал сосредоточенно собирать разбросанные по всей комнате диванные подушки. Её слова звучали как упрёк его родителям, причём упрек справедливый и тем более задевающий.

– Их заслуга, что родили тебя еврейкой?

– Да нет, конечно, их заслуга в том, что они выбрали растить меня как еврейку. Только познакомившись с тобой, точнее даже, с твоей бабушкой, я поняла, что тоже могла расти как обычный латышский ребёнок или русский даже – оба языка знаю свободно, внешность не сильно выдаёт и склонённая на латышский манер фамилия тоже. Но я благодарна им за то, что, сколько себя помню, знала, кто я и кто мне свои.

– Ну такое себе, извини уж. Видел я твой круг своих – одни евреи. Через каких-то девять лет сменится век и тысячелетие, а вы сами себя загнали в гетто и страшно этим гордитесь.

– Мы не гордимся, это наш способ выживания в чуждой среде, если хочешь – шанс сохраниться как народу. Я думала, ты уже начал это понимать. – Дина придирчиво осмотрелась по сторонам. – Всё, следы преступления убраны. Достань, пожалуйста, с антресолей мою спортивную сумку, я быстро соберусь и поедем к твоей маме. И не отвечай, если не хочешь, не очень простая для тебя тема, наверное.

– Ну почему. Я понимать начал, но не уверен, что с этим согласен.

Перехватив сумку, Дина остановилась, задумалась и не очень добро спросила:

– Хорошо. Вот тебе задачка со звёздочкой – кто для тебя свои? Не имея в виду кровных родственников и прочих близких. Помимо них, кто свой?

– Из незнакомых?

– Да.

– Вот ты странная. Как незнакомые могут быть своими?!

– Ну кому из чужих скорее отдашь свою рубашку? Три дня нестиранную между прочем, – слегка поддела Дина, примирительно потрепав манжет рубашки, и, залезая под него длинными тонкими пальцами, игриво царапнула кисть руки мужа. Этот разговор явно следовало закончить, но Дани завёлся не на шутку, причём в плохом смысле слова.

– Да любому отдам! Как ты не понимаешь – в беде чужих нет. Но и своих тоже нет, помогу кому смогу, кто в этот момент чисто технически окажется ближе.

– А для меня есть. И в том числе благодаря этому мы выжили, несмотря на то что по здравой логике…

– Я знаю, уже понял, у евреев очень силён этот, как его… коллективный дух. – Дани раздражённо выдернул руку из ласковых цепких коготков.

– Скорее общинный.

– Да пофиг! Я говорил тебе, что во всём вашем тебя поддержу, но не обещал, что это станет моим. Ты права, я не родился в этом, не рос. Я выбрал себе новое имя, еврейское, но это тоже не заявка на нового меня. Имя – это как бы то, кем я ещё только хочу стать, и отказ от того, чем уже, наверное, не буду. Знаешь, даже хорошо, что твои родители посоветовали много народу не звать, сама посуди – кого Дайнис мог бы пригласить на еврейскую свадьбу? И кого может пригласить свежий самозванец Дани? Немногих пока, но те, кто есть – мои. Наши.

Дине сделалось действительно не по себе.

– Ты прости меня, пожалуйста, мне правда очень стыдно. Я до сих пор не прочувствовала этой твоей боли. То есть думала, и не раз, каково бы мне было, если б на меня столько новостей за какой-то год свалилось, и за тебя переживала, но я это только думала, а не чувствовала.

Дани притянул её к себе и коротко поцеловал, прошептав:

– Да ладно, ты в такой запарке с учёбой, не хватало тебе ещё за меня чувства чувствовать и…

Но Дина вывернулась из объятия и весомо сказала:

– Нет, с твоей оговоркой это будет извинение через «но», а я так не хочу.

– Проехали! – подытожил Дани, про себя с удовольствием отметив, что у них уже появляются свои слова, и скрепил примирение нежным поцелуем.

Закончив сбор вещей, Дина застегнула молнию на сумке, ещё раз огляделась по сторонам. Ей вдруг стало страшно – она так хотела этих перемен и очень им рада, но уютный родительский дом уже как бы не её. По договорённости всех сторон до отъезда в Израиль молодые люди будут жить в родительских квартирах, благо и там и там у каждого из них была своя комната. Но это уже не то, она вдруг поняла, что как дочка больше здесь не живёт, теперь это не её дом, а дом родителей. Ненадолго замерев в дверях, она погладила вековые дубовые наличники, обрамлявшие полуметровое пространство меж двойными входными дверями. Эх, умели же строить!

К новой стране готовились недолго, примерно полгода суматохи – массовая репатриация уже была поставлена на поток, вызов пришёл довольно быстро, оформление тоже не затянулось. Багаж, слёзы, прощание.

– Самолёт авиакомпании «Малев», следующий рейсом Будапешт – Тель-Авив, готовится совершить посадку в аэропорту Бен-Гурион, – проскрипел самолётный динамик. – Просьба пристегнуть ремни безопасности… – и дальше что-то про бланки туристических виз и что-то ещё, но Дани уже не слышал, он пристегнулся сам и застегнул ремень на Дине. Бедняжка, она так и не смогла заснуть после всех этих хлопотных дней – боялась пропустить тот самый вид, который описывал ей Дани. Она уткнулась носом в иллюминатор, и никакие сообщения про ремень и прочие глупости не могли бы её отвлечь от жадного созерцания новой родины.

– Дина! – окликнул её Дани, когда самолёт побежал по посадочной полосе. – Сейчас упрись в спинку переднего кресла, может тряхнуть.

Она посмотрела на него заплаканными и совершенно счастливыми глазами.

– Мы дома?

– Не знаю, хорошая моя. Постараемся стать здесь дома.

Вышли на трап, и вот он, сумасшедший запах цветущих цитрусовых, сбивший с ног и навсегда покоривший Дани год назад. Молодой мужчина улыбнулся своему узнаванию, Дина, спустившись с трапа, наклонилась и поцеловала землю, а он наклонился и поцеловал её. С этого дня они – жена и Израиль – окончательно слились для него воедино и больше уже не разделялись.