Как по заказу, зелёный глаз такси мигнул, как только, выйдя из парка, Дайнис проголосовал, и десять минут спустя они сидели в комнате Дины. Родителей не было дома, что ребятам было на руку – очень хотелось поговорить и просто побыть наедине, но, едва войдя в квартиру, Дайнис отвлёкся на нечто совсем не романтическое.

– У вас что, бачок течёт?

– А, ерунда. Это давно, не обращай внимания. Мама вторую неделю с домоуправлением воюет, всё мастера не может от них добиться.

– Давай гляну, где у вас раскладная лестница?

– Да нету вроде.

Ловко приставив вытащенную из кабинета библиотечную лесенку, парень вскарабкался на неё и запустил руку в бачок. Увидеть, что там творится, не представлялось возможным – старинный бачок был почти под потолком, но на ощупь найдя нужный клапан и поняв, почему он не прилегает как положено, Дайнис устранил неисправность за несколько минут. Спустился с лесенки он уже почти героем. Местного значения, разумеется, то бишь в Дининых глазах. Она явно недоумевала, как простой смертный, да ещё с явными художественными наклонностями и никак не сантехник, вот так взял и починил унитаз.

– А розетку можешь? – с подколкой спросила она.

– Покажи какую и дай отвёртку.

Ремонт розетки был вознаграждён искренним и очень уважительным удивлением, а также коротким поцелуем благодарности, перешедшим в долгий, навёрстывающий пропущенное в разлуке.

– Ты обязательно туда уедешь, Дина, – сказал парень, когда руки смогли расцепиться, смолоть кофейные зёрна, заварить и разлить по чашкам ароматный напиток и утащить чашки в комнату. – Знаешь, только побывав в Израиле, я понял, насколько это и вправду твоё.

– Чем же?

– Не знаю даже, как объяснить. Но вот если бы страна могла быть девушкой – она была бы тобой. С таким же упрямым и рыжим характером, кудрявой – там, кстати, много кудрявых девушек, с глазами цвета Красного моря, и пальцами, длинными, как листья пальмы… Ладно, про пальмы – неудачное сравнение, вообще – говорить не моё, знаю, мне лучше слушать, тогда я хоть немного похож на умного.

– Как раз нет. Ладно, пальцы-пальмы – это действительно так себе сравнение, но что Израиль похож на меня…

– Или ты – на Израиль. Не суть. Я про себя тоже кое-что понял. Не знаю, как и когда, но я тоже туда уеду.

– Или я на Израиль, – мечтательно повторила девушка, похоже, даже не расслышав второй части фразы. Она присела на свой диванчик, глубоко зевнула, прикрывая лицо декоративной подушкой: – Извини, я сейчас отрублюсь. У меня так бывает на фоне бессонницы и переутомления, а я сейчас действительно упахиваюсь – днём к экзаменам готовлюсь и над дипломным проектом торчу, ночью или это же доделываю, или спасаюсь.

– ?

– Долгая история, почти как про призраков, но уже про нас с родителями. Я во сне не очень сплю – планирую спасение, если опять. Где будем прятаться, с кем договариваться о еде, кому можно доверять, кому нет и чем можно зарабатывать, если это опять продлится несколько лет. И кто меня научит вязать, у меня же нет латышской свекрови. А мама не умеет.

– Вязать?

– Бабушку свою спроси. Она, когда в хлев переехала, начала прабабушку твою донимать, что стыдно ей быть дармоедкой, хочет пользу семье приносить. Ну та и научила её вязать, шерсть давала. Много лет спустя, после смерти бабушки Скайдрите, твоя бабушка в её сундуке нашла всё, что в ту пору связала – некуда продавать, наверное, было, но тогда свекровь всё нахваливала невестку, мол, как же она их выручает. Словом, там про заботу о сохранении достоинства было, а я реально думаю, чем буду зарабатывать, если нам с родителями придётся прятаться. Вот теперь всё, извини, мысль уплывает, мне правда надо немного поспать, это ненадолго, минут через сорок сама проснусь. Тебя проводить?

– Если можно, я подожду.

– Хорошо, только открой, пожалуйста, дверь в комнату – если родители вернутся, не хочу, чтобы они подумали лишнего, их это огорчит. Захочешь перекусить – посмотри в холодильнике, а хочешь – возьми в кабинете что-нибудь почитать. Или у меня на полке, её ты уже знаешь, – произнеся все эти бенедикции гостеприимства, Дина подобрала ноги на диван, потянулась за лежащим на подлокотнике пледом, но не в силах его расстелить, бросила сверху сложенным и тут же успокоенно и крепко заснула.

Дайнис не пошёл на кухню или в кабинет, только открыл дверь в комнату и осторожно присел на диван, где, свернувшись в клубочек, дремала его принцесса. В какой-то момент она сквозь сон пошарила рукой в сгибе дивана, извлекла оттуда маленького и нелепого тканевого зайца с ушами по колено, прижала к себе и в руку с зайцем спрятала лицо, как кошки прячут мордочку.

«Абсолютный ребёнок, – думал Дайнис. – Как такое может быть, ей двадцать три скоро, на четыре года старше меня, а такое… У родителей отпроситься, дверь в комнату не закрывать, заяц этот детский. И при этом так много знает, столько читала, мне никогда не догнать. И запястья эти детские, и щиколотки – наверняка мог бы кольцом большого и среднего пальца обнять щиколотку, которая сверху. Сама ножка тоже маленькая, как у девочки, небось размер тридцать пятый, как у моей мамы. Сложный размер, не всегда обувь на такой найдёшь. Да ладно, когда деньги есть, всё можно достать, а у меня будут – я буду много работать. К тому же в Израиле вон какие обувные, женщины из нашей группы чуть с ума у первой же витрины не сошли, одна даже разревелась, наверняка там и маленькие размеры есть».

Ему вдруг очень захотелось увидеть эту ножку голой. Удивительным в этом желании было то, что увидеть хотелось не откуда она начинается, а самый низ – пальцы, которые сейчас скрывали трикотажные носочки. Наверняка пальчики такие же маленькие. Интересно, ноготки на ногах она красит лаком? Надеюсь, что нет. Бр-р-р.

Вспомнилась та самая отзывчивая деревенская соседка, столь бесцеремонно сделавшая его мужчиной. Она ещё несколько раз удачно подворачивалась ему на пленэре, последний был в стогу. Перед тем как забраться в стог, под рогатины, удерживающие сено и создающие такой мохнатый шалаш, девушка нога об ногу стряхнула с себя резиновые сапоги, и взгляду парня предстали ярко-зелёные ногти.

– Правда, здорово я придумала? – расхохоталась девица, скидывая с себя свитер. – Прикинь, это зелёнка!

– А з-зачем ты это? – пробормотал опешивший парень.

– Что зачем? Ногти красят? Во дурак – чтоб грязь под ними не было видно. Но где я здесь лак возьму? Мамкин засох, я пыталась растворителем развести, но переборщила. Так я вот придумала! А ты из города мне в следующий раз лак привези. Ну, раз уж я здесь тебе… – дальше было очень непечатно, но ему такое тогда нравилось, типа раскрепощённая, как в кино.

А тут девочке двадцать три скоро, и – «родителей это расстроит». Она что, эта… чёрт, как это по-приличному будет? Девственница? Почему-то вспомнилась бабушкина фраза про то, как муж её берег. Стало не по себе. Интересно, а я б так смог? Ну вот, скажем, она уедет, и мы договоримся, что она меня потом вызовет. Через год. Или через два. Буду терпеть? Ещё раз посмотрел на щиколотки, обречённо подумал: «Да куда ж я денусь», – и аккуратно, чтоб не потревожить, развернул плед и от греха подальше прикрыл эти манкие ножки.

– Родители ещё не пришли? – спросила Дина совершенно бодрым голосом ровно через сорок минут.

– Не-а!

– А ты так здесь всё это время сидел? Кофе хоть попил?

– Нет. То есть да и нет. В смысле, сидел, не пил.

– Влюбился, что ли?

Дайнис аж опешил от такого неожиданного и странного вопроса.

– Так давно уже как бы. А ты что, не заметила?

– Ну откуда я знаю, ты же не говорил никогда. Уточнить хотела.

– «Уточни-ить!» – как бы высокомерно наморщив нос, передразнил парень и жестом поправил воображаемые очки. – А мне теперь уточнить слабо?

– Я на такие темы не шучу, – подчёркнуто церемонно ответила Дина. – Не подумай, я не кокетничаю, просто пока на сто процентов не уверена, не рассуждаю. Я бывала уже влюблена, но это, как я теперь понимаю, совсем детское было. Тогда внимание было важнее – чтобы заметил, кивнул на переменке, позвонил. В институте было несколько ухажёров, но не складывалось – наши мальчики слишком нудные оказались, не наши – слишком прыткие.

– Что значит нудные и что – прыткие?

– Как-то, отчаявшись, что их дочь так и засидится в девках, потащили меня родители на концерт в здание еврейской общины, знаешь, на Сколас?

– Угу.

– Так вот, там в зале один мальчик стал заглядываться, симпатичный, высокий, как ты. Мама сразу папе такая: «Ой, я, кажется, в гардеробе что-то забыла», – и они быстренько вышли, благо концерт ещё не начался, народ только собирался, места занимал. И вот подходит ко мне этот прекрасный юноша и сразу карты на стол: «Здгаствуйте. Позвольте пгедставиться – меня зовут Гобегт. Меня так назвали в честь двух моих бабушек – Гозы и Бегты. Учусь на тгетем кугсе мединститута, на гуках имеем визу в США».

Услышав это, Дайнис едва сдержался, чтобы не рассмеяться, но глянул на шкодливую Динкину физиономию, и тут уж взорвались смехом оба.

– Ладно, с вашими понятно. А с нашими что не так? Приставали?

– Ну да. Не все, конечно, были и серьёзные, даже замуж звали, хорошие парни. Уловки для отказа каждый раз надо было затейливые подбирать, чтоб не обидеть.

– А прямо сказать?

– Что именно?

– Ну, что не нравится он тебе.

– Это как раз не было бы прямо, потому что нравились же. А прямо сказать, что дальше «нравится» не пойдёт и ничего у нас быть не может, потому что не из наших, – неудобно. Один раз сказала – парень изумился. Мол, ну и что? Я латыш, хотя мама у меня полька, а отец наполовину литовец, ты еврейка, какая разница? Пойдём на кухню, я всё-таки заварю тебе кофе, а то совсем уж негостеприимно с моей стороны, – сказала Дина, вставая. Дайнис поплёлся за ней непривычно длинным коридором профессорской квартиры.

– Я его понимаю, – ответил он, войдя в кухню.

– Я понимаю, что ты его понимаешь. А меня уже тоже немножко понимаешь?

– В этом нет. Ну, то есть я принимаю, что для тебя это важно. Перечитав кучу твоего добра, умом даже могу причины понять, но не понимаю сердцем. Вон у меня же бабушка вышла за латыша, и всю жизнь душа в душу. Куда ты тянешься? Давай я. Что достать?

– Вон там пакетик с зёрнами стоит, подай, пожалуйста. История твоей бабушки уникальная, но и в ней… Вот подумай, ещё пару лет назад ты сам готов был нас гнобить, ещё год назад не знал, что ты еврей. Так ведь мог бы и дальше ничего не знать о себе и о своих, не съездить в Израиль, не познакомиться со мной.

Пересыпав зёрна в кофемолку, Дина включила её, и та затарахтела, заглушая Дайниса, который попытался её перекричать.

– Не-е, не поехать в Израиль было бы жалко, не познакомиться с тобой – ещё жальче. Кстати, у меня для тебя прикольные новости.

Девушка отпустила кнопку, и кофемолка, многозначительно фыркнув напоследок, умолкла.

– Так, мне присесть?

– Ну нет, не так драматично. Дин, только не ржи, вот скажи честно – ты веришь в сны? Что они могут сбываться и всё такое?

– В свои точно нет – мне иногда лютая жуть снится. В чужие – иногда верю. Твоя бабушка рассказывала, что у деда твоего иногда были вещие сны, и один раз ей это спасло жизнь. Тогда, когда после того посещения больницы он вдруг в один день встал и сказал: едем в деревню. Ведь могли ещё пару месяцев потянуть, бумажная волокита – она такая. А тут вдруг он: «Сон был, надо срочно уезжать». Только потом ему соседи рассказали, что на следующий день после их отъезда пришли гестаповцы, Серафиму искали. Потом твоего деда на допросы таскали, он всё одно твердил: «Я – вот он, а куда жена делась – не знаю, наверное, сбежала». Но если бы тогда не уехали…

– А я не знал этого.

– Тогда один-один, я же тоже ещё не знаю твой сон. Расскажешь? Только подожди минуту, не хочу проворонить кофе и слушать тебя спиной не хочу.

– А давай его вместе караулить? – Парень стал за девушкой, обнял за плечи и уткнулся подбородком ей в макушку. Вроде бы оба они стерегли кофе, но тот всё равно убежал, и пришлось, то сталкиваясь лбами, то сплетаясь руками, оттирать следы его бегства с плиты.

Налив-таки с трудом добытый напиток им обоим, Дина плюхнулась на кухонный стул и жестом пригласила парня последовать её примеру. Подпёрла подбородок руками и попросила рассказать про сон.

– Ладно. Только не смейся.

– Не обещаю, вдруг там будет бабушка Гоза или Бегта, – отхлебнув кофе, девушка поморщилась – она предпочитала чай.

– Нет, Дина, там будешь ты. В Израиле, и очень скоро, судя по тому, что ты там точно такая же, как сейчас. Даже могу сказать где – в Хайфе. Когда мы были в Хайфе на экскурсии, у меня около одного дома прямо всё внутри сжалось, от группы отстал, чтобы войти в подъезд, не понимал, что это за странное чувство. Я за отставание потом нагоняй получил, хотя в тот день уже только одного хотел – поскорее вернуться в гостиницу, в номер, подумать.

– Подумал?

– Нет, заснул. И увидел Хайфу и тот самый дом. И ты из подъезда выходишь, кругленькая немножко, – вспомнив это, парень аж зажмурился от удовольствия, так вслепую и глотнул из своей чашки. Свежий крепкий напиток доставил дополнительное удовольствие. Стало жарко, как там, в Хайфе, захотелось снять свитер.

– Так, стоп, я что, разжирела там на фруктах?

– Нет, ты беременная там, во сне, и очень-очень красивая. И мама моя почему-то там же.

– А моя?

– Твою не видел, – честно признался парень и оттянул ворот свитера.

– Ладно, а ты-то там каким боком? – не унималась Дина.

Парень смутился: так это всё дико, наверное, звучит, что и начинать рассказывать не надо было. Решит сейчас, что я или того, или брешу, выдумал всё. И свитер совсем душным стал. Стянул его через голову, зачем-то положил себе на колени, на манер салфетки в ресторане. Глоток, ещё глоток.

– Вот не знаю. Я точно рядом с тобой, а кем был – мужем или другом – не знаю. Я как будто с другой стороны камеры. И потом видел тебя уже без животика в маленьком домике, знаешь, типа наших сборных, только ещё меньше и с плоской крышей, как вагончик. Домик тесный, но ты там такая счастливая. И выспавшаяся, хотя в люльке малыш, а вся комната завалена чертежами. Ты проектируешь что-то, думаешь, чертишь, потом малыш просыпается, ты ногой его люльку качаешь, а сама глаз от чертежа не отрываешь и песню ему мурлычешь странную. Я вроде бы где-то слышал её, но не уверен.

– А ты на этой пасторальной картинке где? – спросила Дина, отхлебнув кофе. Недовольно поморщилась, и за что только люди любят эту дрянь?

– Да чёрт его знает, – смутился Дайнис. – Говорю же – не вижу. Может, воюю за вас, а может, работаю, чтоб у вас всё было.

Фух, вроде самое абсурдное рассказал. Махнув одним глотком весь оставшийся кофе, привстал и поставил чашку с блюдцем в раковину.

– Так ты там с нами? – продолжала допрашивать Дина.

– Надеюсь, что да, – ещё более смущённо ответил парень и поспешил выскользнуть из этого разговора. – Ладно, давай я наконец тебе подарки покажу. И вот ещё прикол – мне в Израиле имя новое дали, ну не справлялись они с Дайнисом.

– И как же тебя прозвали?

– Дани.

– Хм… Интересно. Даже очень. И как тебе в новой шкурке?

– Не знаю, пока не прирастает. Там оно, кстати, нормально звучало, и я сразу привык, отзывался и местным так представлялся. Когда мы на военной базе, скажем, были и в кибуце. Местные очень открытые, сразу знакомятся, спрашивают, как тебе нравится Израиль. И на имя Дани все сразу так радостно реагировали, типа наш. У нас в группе Дима был и Володя, второго через пень-колоду произносили, по слогам, Во-лодь-я, а вот Дани, Давид, Яков и Натан сразу воспринимали. Правда, Якова через ещё одно «а» называли – Яаков.

– Хочешь, я тоже буду называть тебя Дани? Дани и Дина – прикольно. Буквы те же, только стоят по-разному, но вместе звучат хорошо.

– Хм, давай попробуем. От тебя непривычно, наверное, будет, но давай. А ещё я на иврите пытался говорить, ну как на иврите, пару фраз произнёс, так местные мозг сломали, угадывая, откуда я. Акцент, говорят, интересный, не то венгерский, не то итальянский. А про Латвию они не знают. Вот в кибуце знали, оказалось, он выходцами из Латвии был создан, а остальные такие: «Латвия? Где это?», самые продвинутые: «Латвия – это в России, да?» Так что вот тебе ещё одна новость – это здесь ты еврейка, там будешь русской. Для продвинутых интеллигентов – латышкой.

Дина округлила глаза и пренебрежительно фыркнула.

– Не дождутся, там я буду израильтянкой. Знаешь, что мне на прошлом уроке учитель иврита сказал?

– М?

– Что, судя по моим темпам усвоения языка, я его как будто не учу, а вспоминаю.

– Круто, а я всех этих чайников и загогулин просто боюсь, даже алфавит ещё не выучил.

– Ну, это не моя заслуга, наверное. ДНК. Пойдём в гостиную? Заодно и подарочек покажешь, любопытно уже. Надеюсь, ничего серьёзного?

– Почему надеешься? Девушки о серьёзном обычно мечтают.

– Ну вот тем, кто мечтает, и вези, я дорогие подарки никогда не принимаю. Это обязывает.

– Ладно, я не знаю, как серьёзное определяется, вот, смотри. – Сев на диван, парень бережно достал маленький пакетик в серебристой бумаге. – Не понравится – передари кому-нибудь, я не обижусь.

Отковыряв клейкую ленту, Дина высыпала на ладошку тоненькую серебряную цепочку с маленьким витым могендовидом. Посмотрела внимательно и… положила в руку Дайниса. Сердце у парня упало – неправильный подарок, наверное, а жаль, с такой любовью и тщательностью выбирал, но Дина встала с дивана, подняла глаза счастливо-зелёного цвета, повернулась спиной, руками подхватила волосы, мол, надевай скорее, и, когда парень, вскочив, справился-таки с непослушной застёжкой, повернулась к нему, прижала шестиконечную звёздочку к себе так сильно, что на коже остался отпечаток, и, глядя ему в глаза, сказала: «Знаешь, Дани, да. Сто процентов – да».

– Что да?

– Ты спрашивал, люблю ли я тебя. Я – да. – Дина смутилась, и смущение поползло по щекам персиковым румянцем. – Мне кажется, что ты очень меня понимаешь. И мне очень хотелось бы понять тебя.

Обняв девушку, парень ласково прошептал:

– Меня нечего понимать, я не такой умный и сложный. Но я умею слушать, защищать, а ещё знаю, как разогнать твоих призраков и кошмары.

– И как же?

– Увезти тебя отсюда!

Дина отстранилась, посмотрела на него с удивлением, смешанным с недоверием, вернулась на диван и знаком пригласила его сесть рядом.

– Если ты так пошутил, то это очень глупо, ты же знаешь, как для меня это важно!

– Ну не настолько я дебил, знаю же, что очень важно. – Дани присел рядом, но не вплотную.

– Ладно. И как ты можешь это сделать?

– Да очень просто. Помнишь, ты как-то обмолвилась, что если выйдешь замуж, тогда предки тебе не указ.

– Но я говорила…

– Да, чтоб из ваших и в ту же географию хотел. Но по бумагам я почти из ваших. Честно тебе скажу – не уверен, что когда-нибудь смогу стать настоящим евреем, таким, как ты. Но я готов отдать жизнь, чтобы ты могла быть самой собой и ни одна тварь не посмела тебя обидеть. – Дайнис смутился, получалось как-то слишком высокопарно, решил взять шуточный тон: – Смотри, у тебя сейчас есть офигенный шанс обзавестись хорошим попутчиком: рукастый, в обиду не дам, говорю мало, в еде неприхотлив.

Шутка тоже так себе вышла, и, стараясь не смотреть в глаза девушки, чтобы не упустить мысль, наткнувшись на её ироничный взгляд, Дайнис продолжил, теперь уже мягко и совершенно искренне:

– Мне очень понравился Израиль. Даже завидую тем, для кого это своя страна. Я, наверное, тоже так хотел бы. Точно хотел бы. Понятно, что это стрёмно звучит, но, хотя я и не уверен, что смогу стать настоящим кошерным евреем, не сомневаюсь, что стану настоящим израильтянином. И готов Израиль защищать, как тебя, с оружием в руках и до последнего. Я там в один переплёт попал, потом расскажу. Так вот, выводили меня ребята-солдаты, я шёл рядом с ними и думал, что ведь это мои сверстники, только они вооружённые, серьёзные и уверенные в себе, защищают меня, такого чужого и растерявшегося, который, между прочим, на голову их выше, здоровый лось и, по идее, мог бы стоять с ними плечом к плечу.

На секунду представив себя женой солдата, Дина пододвинулась к нему поближе и положила голову на то самое плечо, которое, по мнению его обладателя, должно стоять в форме рядом с другими защитными плечами. Форма, которую она так мечтала надеть сама, вдруг испугала её на любимом, если вдруг сбудется, пусть нас хотя бы одновременно призовут. Некогда будет переживать об этом лосе. Ишь ты, Дани!..

А он тем временем, взяв её руку в свою, продолжал:

– Да, мне нечего тебе предложить – у меня даже образования пока нет. Но я готов много работать, чтобы ты ни в чём не нуждалась и могла думать свои умные мысли, работать на интересных работах или, если захочешь, ещё учиться.

– И где же ты будешь работать? – недоверчиво спросила Дина.

– Не знаю, там, где руками надо, я с детства в технике любил ковыряться, учился у всех мужиков, – голос Дайниса передавал абсолютную уверенность в своих силах. Он и сам не понимал, откуда она вдруг взялась, эта уверенность, но знал, что будет за этими словами стоять и выстоит. Второй рукой обхватил тонкое девичье запястье. – И ещё обещаю, что в том, что твоего еврейского касается, всегда поддержу. Кашрут дома захочешь, так кашрут, если сильно припрёт – в забегаловке поем что захочу, и Шаббат, если тебе важно, будем соблюдать. И ребёнка, если сын родится, обрезать – пожалуйста. Я только за, пусть хотя бы мой сын точно понимает, кто он, и у него будет страна, которой он сможет гордиться.

«Тьфу, какой пафос опять попёр», – смутился Дайнис и отпустил руки девушки.

Повисла неловкая пауза, Дина, никогда не лезшая за словом в карман, тут задумалась, пытаясь сформулировать то, что чувствует, как можно точнее, но формулировка утонула в эмоциях. Осторожно притронувшись рукой к щеке парня, она повернула его лицо к себе и, не отнимая руки, сказала ему в глубину глаз:

– Ну тогда это будет, наверное, первый обрезанный Янис. – Дина улыбнулась мягко и немного смущённо, веснушки залило нежно-розовым, и рука метнулась от его лица к её. Там она встретилась со второй её рукой, и так вдвоём они какое-то время удерживали оборону от возникшей вдруг неловкости. Дани замерев ждал, что она скажет дальше, но не торопил, и через какое-то время девушка приоткрыла ладони и, опустив руки на колени, произнесла: – Знаешь, это нечестная сделка. На самом деле ты предлагаешь мне намного больше, чем могу предложить я. Ты можешь предложить целого себя и готовность пахать, а я и себя-то предложить не могу – я в последнее время вообще не очень уверена, что в норме, может, я уже давно ку-ку. И работник из меня так себе – руками ничего не умею, анемия, гастрит. Хотя, если ты меня с животиком видел, значит, хоть Янчика тебе родить смогу.

Дани оторопел – такого развития темы он не ожидал.

– А почему Янчика? – поразился он. – Янис – странное для Израиля имя. На местный манер переиначат, как меня.

– Ну, может, и переиначат, что-нибудь придумаем. Но первый сын обязательно должен быть назван в честь самого праведного родственника. И желательно прожившего долгую хорошую жизнь, чтобы не тащил на себе с рождения румбульский мох. Пусть в честь твоего деда будет.

– Хорошая моя, – сказал Дайнис и обнял Дину, оторвал их обоих от дивана, потом её – от пола, подхватил и закружил. Когда вернул её на пол, она разревелась ему в рубашку. Пытался поднять её лицо, поцеловать, успокоить – ни в какую.

– Я, – говорила она сквозь слёзы, – ещё не привыкла, что всё может быть хорошо, и даже привыкать не хочу, боюсь. Все эти жуткие семейные истории меня как будто с рождения готовили к неприятностям. А ты покружил меня сейчас, как в хорошем сне…

– Это как?

– Так не всегда же мне кошмары снятся, бывают и нормальные сны. После того раза, когда мы первый раз поцеловались, мне приснился хороший сон, очень приятный. Как будто ты кружишь меня так, кружишь, я в длинном платье, а потом ты подхватываешь меня, легко, как пушинку, и ногой открываешь дверь в комнату, где мы будем вдвоём и…

– И?

– И я просыпаюсь счастливая, обнимая подушку.

При этих словах Дайнис почувствовал невероятное возбуждение, подавлявшееся всё это время. Он взял девушку за подбородок, и на сей раз она не стала противиться. Сперва легко и нежно, а потом всё более страстно и глубоко он целовал её, иногда отстранялся и хрипло спрашивал, вглядываясь в её прикрытые глаза:

– И что было потом, Дина? Что было потом?

– Я не знаю. Я правда не знаю, – шептала она, но прижималась всё ближе и ближе, хотя куда уж ближе.

Куда уж ближе, она в тот день так и не узнала: дверной замок зашуршал и впустил родителей.

– Всё к лучшему, – шепнула она. – Так и правильно, пусть всё с самого начала будет правильно. И если уж на то пошло, и ты правда готов – давай жениться, только под хупой, не хочу советский загс.

– Договорились, моя невеста, – так же шёпотом ответил он.

– Я родителей сама обрадую, а в следующие выходные, чтобы подсластить пилюлю их реакции, пойдём к твоей бабушке, ладно?

На том и порешили.