Анна при расставании плакала горше всех, она-то была уверена, что теперь не увидит единственного сына много лет, а может, вообще никогда не увидит. В отличие от родителей Дины, у неё не было точного плана.

Ещё накануне репатриации ребята решили, что поселятся в Хайфе – городе приморском и относительно недорогом, оттого облюбованном новыми репатриантами.

Сказано – сделано, и, отцеловав землю в аэропорту, молодые супруги оформились у встречавших их там же представителей «Сохнута» и прямо из аэропорта были на такси отправлены в гостиницу для новых репатриантов в приморской Хайфе. Прибыли под утро, таксист открыл дверь, и пассажиры опешили: никаких тебе ароматов цветения, никаких пальм, промозглая влажность и обшарпанный подъезд с подбитой лампочкой, из которого вылезла помятая сном и не сильно гостеприимная дежурная их первой в жизни гостиницы.

Первые пару недель ходили, озираясь по сторонам. Оказалось, что и пальмы в городе есть, и днём, когда поднимается солнце, всё становится намного веселее, хотя цены на фрукты от этого не падают. Рынок располагался под боком, начинаясь чуть ли не у дверей их гостиницы, так что можно было хоть каждый день ходить по нему просто так, как на экскурсию, вдыхая новые запахи, разглядывая диковинные фрукты и всякие незнакомые продукты. В конце концов, рассуждали они, когда мы снимем квартиру и перестанем платить из нашей корзины абсорбции совсем невыгодную плату за этот, прости оспади, «хотель», можно будет вздохнуть свободно, рассчитать бюджет, и наверняка на фрукты-овощи хватит. А если покупать с умом – то и на самую простую пастрому останется.

Дани тем временем каждое утро начинал с обнюхивания столбов в их районе. Гостиница «Тальпиёт», где их поселили, располагалась в самом что ни на есть центре Хайфы, на Адаре, где столбы, остановки, мусорки и всё, на что можно было присобачить листок, пестрело объявлениями о работе и квартир. Работа, правда, всё чаще оказывалась предложением горизонтального толка, а квартиры – трущобами за несусветную цену. «А что вы хотели, ваши последние три года едут и едут, где нам всех вас селить? И кстати, наш вариант совсем неплохой. Ну и что, что переделан из подсобки? Переделан же!»

Довольно быстро ребята поняли, что придётся потратиться на маклера, впрочем, от братьев по несчастью они уже знали, что шансов и там пятьдесят на пятьдесят. Пятьдесят на то, что кинут, например, сдав то, что уже сдали несколько раз, – и ни квартиру не получишь, ни денег, пятьдесят – на то, что маклер предложит им просто квартиру из газетных объявлений, до сих пор при таком ажиотаже не сданную только по причине её убогости. Но делать нечего, все так начинали. Дина стала брать визитки у маклеров жутковатого вида, вечно мозолящих глаза на выходе из гостиницы. На завтра договорились звонить им и решили, не особенно перебирая, брать хоть какую-то конуру, лишь бы съехать из этой душной обдираловки.

Но это завтра, а на сегодня был у Дани свой совершенно абсурдный план. Не план даже – как такое может быть планом? – просто убедиться, что это нереально, и тогда уже покориться судьбе в лице маклера и конуры. Когда он спросил у дежурного, на каком транспорте ему добраться до верхнего входа в Бахайские сады, тот, объясняя, спросил зачем, уточнив, что от их района ближе до нижних ворот Садов. Услышав, что Дани хочет там спросить про квартиру, только пальцем у виска покрутил, мол, ты идиот или тайный миллионер? Это самый дорогой район города – Центральный Кармель. Тебя туда даже прислугой не возьмут, там дворники постатусней, ишь, размечтался.

Дани же и не надеялся – живя совсем в другом районе, он понимал, что тот дом, который так примагнитил его тогда на экскурсии и который потом он увидел во сне, это совсем другой уровень, наверняка недостижимый. Ему бы только нырнуть туда, вдохнуть свежего воздуха горы Кармель, убедиться, что без вариантов, и – обратно в суетную духоту Адара.

Дом он нашёл почти сразу, благо в турпоездке хорошо запомнил ориентир – спиной к подвесным садам Бахайских чудес, третий дом направо. Когда подошёл и увидел примеченное им тогда апельсиновое деревце, захотелось с ним обняться, как со старым знакомым. Дом как бы предложил – присядь под цветущим деревом, тебе же нравится его запах. Посмотри, как изумительны уходящие вниз ступенями и террасами Бахайские сады, подыши промытой прохладой моего садика. Да, у нас дорого, но посидеть подождать ничего не стоит. Чего подождать? А я знаю? Пропустил в подъезд весьма благополучно выглядевшего рыжего кота, который лениво поддел лапой дверь, широкой своей харизмой протаранил между ней и дверным косяком щель и величественно пронёс свою тушку, расширяя образовавшееся отверстие своими безусловно заслуженными боками. Дани хотел было придержать коту дверь, чтобы тому не защемило хвост, но хвост быстро втянулся сам, проскользнув между ног спускавшегося жильца в летах.

Кот прошмыгнул незамеченным, и мизансцена выглядела так, словно Дани специально стоял у подъезда, имея лишь одну цель в жизни – открыть дверь жителю дома.

– Какая квартира? – строго спросил пожилой господин чужака. Немолодой и невысокий, но крепенький и уверенный в себе, он стоял на охране своих рубежей.

– Я хочу квартира! – на иврите отозвался Дани и для надёжности ткнул пальцем в блокнотик «Банк, покупки, услуги», который держал перед собой открытым на нужной странице.

– Так и я спрашиваю, какая квартира тебе нужна, кибенемат? Ты ж посыльный?

Из всей этой словесной конструкции Дани выловил лишь два слова: квартира и этот самый кибенемат. Отдельно порадовался, что более опытные товарищи как раз на днях подсказали, что «кибенемат» хоть и похоже на известное русское ругательство, но слово здесь не оскорбительное, типа, иди к черту, незлобное такое, обижаться и в морду давать не надо. Слова «посыльный» на иврите он не знал, но как-то интуитивно понял, что это не про него.

Отрицательно помотал головой и упрямо повторил: «Я хочу квартира, – и, вспомнив все знакомые слова на иврите, позволил себе отклониться от заученного текста, уточнив: – В эта дом».

Весенний день некстати решил распогодиться, задушив Дани галстуком, непривычно напяленным «для солидности».

Поняв, что парню нужна квартира на съём, защитник рубежей расцвёл.

– Ты наш спаситель, ферштейн? Избавитель, мессия, ферштейн? – Дани закивал болванчиком, про мессию на курсах в Риге рассказывали. Остальное непонятно. В доме ждут мессию, уже дождались и теперь для миньяна[29] не хватает только его, Дани?

– Сара! – куда-то наверх заорал пожилой господин издевательски-приторным тоном. – Смотри, тут твоя судьба пришла.

Шёпотом же, смешивая иврит с идиш, временами для пущего понимания вставляя исковерканные английские слова, он объяснил парню, что квартиру бабка сдаёт. Сара. Ну как сдаёт – балуется, дала объявление, сидит барыней, принимает посетителей, самооценку себе поднимает. А потом отказывает с самыми безумными доводами вплоть до: «Пуци они не понравились, а уж она плохих людей чует». Пуци – это её наглая беспородная кошка. Дрянь, а не кошка, мерзкое животное!

Спохватившись, что так он, пожалуй, парня от квартиры оттолкнёт, господин замял тему кошки и начал расхваливать квартиру.

– Чёрт с ней, с Пуци. Квартирка у Сары замечательная – ухоженная, меблированная, они никогда её не сдавали, вдвоём с мужем жили. А потом Хаимке умер, ну и вот. Понятно, что в дом престарелых пора переселяться, тем паче, что муж о ней позаботился – за ней закреплено место в элитном заведении: еда от шеф-поваров, клубы по интересам и прочее баловство, а она гнёт своё: «Вот квартиру сдам, Пуци пристрою и тогда». Сама же не сдаёт специально – не хочет из дома уходить, понимает, что пансионат, каким бы ни был прекрасным, – это дорога в один конец, с выходом на последней станции. Её можно понять, но пойми и нас, у неё деменция – то уйдёт и дверь нараспашку оставит, то вода у неё часами течёт, мы все боимся, что в один непрекрасный день газ оставит, и тогда нам всем конец. Попробуй её уломать, а мы все тебе поможем, вот лично я здесь останусь, посижу, выйдешь с отказом – поговорим, обсудим, как её умаслить. Я Давид, давай, удачи тебе, я здесь!» – и, хлопнув опешившего Дани по плечу, Давид буквально втолкнул его в подъезд, как в клетку с тигром, пальцем показав на второй этаж и направление квартиры.

Из всей его речи Дани понял, что несбыточное имеет шанс сбыться прямо сейчас, в этом чудесном месте, да ещё и без маклера. А этот странный дед ему готов помочь.

Сара оказалась старушкой чудной и чуднóй, невероятно довольная вниманием к своей персоне, она усадила гостя чаёвничать, выставила нехитрые печеньки и часа два рассказывала о чём-то, видимо, важном ей и дорогом. Так Дани решил по мечтательному, уплывающему в даль и с удовольствием блуждавшему там взгляду, мерной речи сперва на иврите, потом на польском с вкраплениями идиш. Не зная ни одного из этих языков, он только кивал, иногда делая лицо то внимательным, то удивлённым, сам же представлял себе свою бабушку, Серафиму, и жалел о непроведённых с ней часах и неговорённых разговорах. Свою бабушку он бы понял, теперь бы уже наверняка понял или хотя бы очень постарался понять. А чего не понял бы сам, ему растолковала бы Дина.

Речь старушки начала путаться, сама же она, накинув на плечи шаль явно с прежних времён, уже почти кемарила, когда в незапертую дверь заглянул тот самый сосед, Давид. Увидев его, кошка зашипела.

– Так что, Сара, вы договорились?

– А, вус? – встрепенулась старушка и приготовилась было дать отповедь, но лишь устало махнула рукой.

– Ты впечатлилась гостем? По-моему, очень приятный молодой человек и совсем недавно в стране, ты же сама говорила, что новым репатриантам надо помогать. И Хаимке, благословенна его память, не вылезал из лагерей и общаг для новеньких – помогал, устраивал, возился. Ну сама посуди, тебе ж так или иначе переезжать в пансионат, так чем ждать, пока маклеры притащат не пойми кого, а то ещё и шварце[30], лучше сдать квартиру надёжным людям. Опять же, поддержка алии и доброе дело.

– Да, благое дело, – зевнув, сказала бабулька и вломила несусветную цену. Хитро блеснув цепким взглядом, она уточнила, что дополнительным условием будет проживание Пуци с новыми арендаторами и её, Сары, право навещать кошку и свою квартиру, когда ей заблагорассудится. На этом, решив, что очередные переговоры благополучно сорваны, она проводила обоих мужчин до двери.

– Послушай, – уточнил сосед, – а если молодой человек согласится на все эти ненормальные условия, ты подпишешь договор?

– Подпишу-подпишу, – торопливо заверила старушка и чуть ли не пинком выставила их на лестницу, крикнув вдогонку: – И двух гарантов ещё, вот тогда подпишу.

– Побойся бога, Сара, они ж только приехали, кто им согласится… – Но дверь уже захлопнулась.

У подъезда Дани поспешно попрощался, понимая, что чуда всё же не произошло, но сосед придержал протянутую ему на прощание руку и жестом усадил молодого человека на скамейку. Собрав пальцы в щепотку, мол, погоди, руками показал, как идёт наверх, говорит с женой (два арбуза у груди) и возвращается вниз к нему, к Дани. Терять было уже нечего, и молодой мужчина решил подождать. Примерно через полчаса дед вышел усталый и счастливый.

– Ноу проблем! – проговорил он. – Аколь беседер. Рэга![31]

И как был, в домашних тапочках, странный дед вышел из их дворика на улицу, спрашивая каждого прохожего: «Ата медабер русит?»[32] Прохожие качали головой, и Дани совсем уж собрался ретироваться из этого царства странных людей, как вдруг одна проходившая мимо женщина с усталым лицом неожиданно отозвалась, мол, да, говорю, и тут же была призвана в толмачи.

– Ты хочешь работать? – перевела она.

– Да! – не задумываясь ответил Дани.

– Ты зря торопишься, парень, – подсказала переводчица, – сперва спроси, что предлагают, а то будешь, как я, с высшим образованием тряпкой третий год махать.

– У меня высшего образования нет, и мне надо кормить семью, я готов на любую работу, переведите ему, пожалуйста.

– Эх, ребёнок-ребёнок, семью кормить он должен, – посочувствовала женщина и перевела его ответ слово в слово. Давид расцвёл. Оказалось, что он всё за молодую семью придумал и с женой согласовал: молодые соглашаются на непомерную плату и шизанутую кошку, а он берёт Дани к себе на работу – он вот в этой гостинице, в паре сотен метров от дома, трудится завхозом, и у них сейчас освободилась вакансия помощника. Прошлый работник подтвердил-таки свой инженерный диплом и устроился по специальности, а он, Давид, уже третий месяц отдувается за двоих, и ему это не по силам, и так уже который год заслуженный отдых прогуливает. Работа нелёгкая, не только подкрутить-починить, но и тяжести таскать, уборщика при необходимости заменить, так что не для ленивого или брезгливого дело, но если Дани согласится, то зарплата чистыми покроет аренду, да ещё пять сотен останется. А гарантию на квартиру они с женой им подпишут.

Не веря в собственную удачу, Дани не задумываясь согласился. Домой понёсся пешком – благо под гору, да и на билете можно сэкономить. По дороге крутил в голове фразу из зазывных сохнутовских брошюрок: «Полюби Израиль, и он полюбит тебя в ответ». «Хм, – удивлялся он, – я вроде ещё и полюбить его толком не успел, а тут такое чудо! Интересно, это подвох, и нас обманут с работой или с квартирой – более опытные репатрианты о таких случаях часто рассказывают, или на самом деле может вот так повезти?»

На следующий день они с Диной, как договорились с Давидом, пришли на подписание договора. По собственной инициативе к назначенному часу подошла и вчерашняя добровольная переводчица – почитать договор и проследить, чтобы эти жуки-израильтяне детей не обманули, она-то уже два раза договоры аренды подписывала, знает, что надо проверять.

Давид обо всём позаботился сам – нашёл типовой договор, у себя на работе распечатал в двух экземплярах и, оставив молодую пару, поднялся к Саре, в качестве неоспоримого аргумента прихватив с собой необъятных размеров и зычного голоса жену. В тот же день всё ещё не верящие в своё счастье молодожёны стали обладателями ключей от пусть съёмной, но первой своей квартиры в Израиле, да ещё и, волею счастливого случая, в самом престижном районе Хайфы. Впрочем, это было в тот момент не так важно – главное, это был их первый дом на Родине. С работой Давид тоже не подвёл, они с женой вообще взяли над молодой парой шефство – их дети выросли и уехали, один сын в Тель-Авив, другой и вовсе в Канаду, это оставило не старым ещё родителям кучу нерастраченной отеческой энергии. Дани пригодились освоенные в детстве технические навыки, а Давид по гостинице и перед женой ходил гоголем – вот, мол, какая у него интуиция на правильного работника, глаз-алмаз, всё ж офицерский опыт никуда не девается, сколько бы лет со дня отставки ни прошло.

На новом месте ребята были счастливы – уютная, хотя и старомодная квартирка, меблированная и оборудованная всем необходимым для жизни, головокружительный вид на Бахайские сады и ниже, дальше, вплоть до Хайфского залива, прелестный сад возле дома, до работы Дани рукой подать. Просыпались они с первыми павлинами – недалеко находился хайфский зоопарк, а крики экзотических птиц и животных по утрам – это вам не деревенские петухи. Павлиньим крикам предшествовали гортанные крики арабских мусорщиков, по утрам муниципальными хлопотами опорожнявших мусорные баки. Это было время полупроснуться и, обнявшись, понежиться до павлинов. Услышав вопли экзотических птиц, просыпался будильник – оторваться друг от друга, душ, утренний кофе и – здравствуй новый день. Дани на работу, Дина на учёбу – так они решили. Жизнь потекла пусть не беспроблемно, но налаженно и спокойно.

Буквально через три месяца после их столь удачного переселения, когда Дина училась в ульпане[33] второго уровня (рижской подготовки хватило, чтобы засчитали за первый), их рутину нарушил один человек. Человек осчастливил молодую семью Дининой тошнотой и головокружениями. Сначала списали на обычную для неё анемию. А что ещё оставалось думать – ведь к врачу она ещё тогда, в Риге, по настоянию мамы, сходила. Доктор, повозившись, поставила то, что они с мамой назвали спиралью, хотя, по ощущению Дины, это было скорее похоже на противотанковый ёж – ещё несколько дней всё кровило и болело.

Так или иначе, граница на замке, так что задержка тоже была списана на анемию. Через месяц всё же пошла к врачу, сдала кровь – девять недель. А вы что, молодые люди, не знали, что ни одно противозачаточное средство не даёт стопроцентной гарантии?

Знали – не знали, какая теперь разница. Дани был безумно рад, но и напуган изрядно – надеялся денег поднакопить, ипотеку взять, ребёнка в собственную квартиру привести. И жена чтоб учёбу закончила и работать начала, а то наслушалась в ульпане, кого куда не взяли по профессии и кто теперь кому полы моет, а кто попы. Ну а с другой стороны, если Бог дал, даже несмотря на противотанковый ёж, чего спорить, надо подумать, как всё лучше устроить. Главное, врачи говорят, что проблем нет – беременность правильная, маточная, плод развивается в соответствии с нормой. Что это сын, они не сомневались – договаривались же.

В тот же день, когда узнали, позвонили родителям. Ну как родителям – Дани, с той поры как отец от них ушёл, с ним не общался – простить не мог, что он с мамой так, а тот прощения и не искал, злясь на предательство сына. Так что родителям звонила Дина, Дани звонил только маме. Как хорошая девочка и любимая дочка, Дина знала, что родители всегда что-нибудь придумают. И они придумали.

– Срочно возвращайся в Ригу, дочь, пора заканчивать этот балаган, – говорила трубка, перехватываемая то мамой, то папой, причём не в порядке очереди, а по мере накипания у одного и временного взятия себя в руки вторым. – Ты хотела попробовать – не получилось, бывает. Возвращайся домой, мы вместе решим эту проблему, частные врачи сейчас хорошо работают – никаких последствий не будет, и со временем родишь ещё здоровых желанных детей. Попереживаешь, это понятно, но мы будем рядом, отдохнёшь в санатории, можно и за границей, с мамой, а потом к дяде Арону, в Америку, давно тебя ждёт, уже местечко младшего архитектора в солидной знакомой фирме тебе присмотрел. Билет тебе вышлем, есть прямые рейсы, только перезвони, назови дату и не тяни с этим, чем больше срок, тем проблематичнее, сама понимаешь, до двенадцатой недели надо успеть.

После разговора Дина сидела с отбойно гудящей трубкой в руках, уставившись перед собой, и тихонько скулила. Как со всем этим справиться? Как?..

Родители на том конце провода вздохнули с облегчением – и нескольких лет ждать не пришлось, сейчас дочка мозги соберёт, приедет, и всё будет хорошо. Они для единственного ребёнка хотели только самого лучшего, и у них был план.

У кого не было плана – так это у Анны, ей сын позвонил, когда Дина пошла в ванную. Не то чтобы он не доверял маме, но не знал, какой будет реакция, и не хотел расстраивать и без того совершенно растерянную жену. Анна на новость отреагировала на удивление спокойно. «Какой срок? Что сказали Фридманисы? Но вы же не собираетесь… ну да, правильно, конечно. Во-первых, поздравляю, сынок. Это ж с ума сойти – бабушкой скоро стану, а? Вот вы молодцы, целуй от меня девочку. Скажи, чтоб не расстраивалась, мы все в любом случае вам поможем. Пока не представляю, как и чем, но одни вы не останетесь».

На следующий день мама перезвонила, звучала теперь не так бодро, но более собранно.

– Сын, Дина нас не слышит?

– Нет.

– Вот и хорошо, не надо ей. Не знаю, как тебе сказать… Словом, позвонила я днём Фридманисам, хотела обсудить, чем мы можем помочь, кто поедет нянчить, нюансы разные бытовые. Знаешь, там глухая стена. Я с Региной говорила, она уверена, что никакого ребёнка не будет, это всё ошибка и Дина вернётся к ним чуть ли не в ближайшие дни.

– Угу, слышали мы вчера эту песню.

– Сынок, не обижайся, пожалуйста, если я неправильно сейчас спрошу, – Анна явно не знала, как подступиться.

– Ну?

– А Дина хочет этого ребёнка? Может, она тоже считает, что для неё лучше…

– Мам, Дина – верующий человек. В её мире нет абортов – это грех, убийство и всё такое. И знаешь, среди всех её мракобесий это одно из немногих, с которым я согласен.

– Конечно, сынок, что в этом плохого? И бабушки-дедушки твои набожны были и жили по-людски. И как же хорошо, что вы про ребёнка так решили. На тестя с тёщей не обижайся, они так видят счастье для дочки, только, боюсь, это очень между ними встанет, так что ты теперь не только вашему малышу папой должен быть, но и твоей девочке. Ну и я помогу, конечно. Завтра же в авиакомпанию буду звонить, узнавать, на когда есть ближайшие билеты.

– Мама, как так?! Что ты придумала? А как же твоя работа? Подожди, если ты можешь на пару месяцев к нам вырваться, тогда, может, лучше не сейчас, а ближе к родам?

– Не волнуйся за меня, заказов в последнее время негусто, так что ничего страшного. И приеду я не на пару месяцев, а на дольше, репатриацию оформлять пока не буду – это может затянуться до самых родов. Я туристкой приеду, а там как пойдёт, могу и на месте оформить. Разумеется, если ты не против, если вы…

– Я? Мам, я не знаю. Для нас это, конечно, хорошо, и в любом случае большое тебе спасибо за предложение, но…

– Ладно, мальчик, решительностью ты не в папу, но, может, и к лучшему. Позови мне Дину.

Дина подошла к телефону, как к эшафоту: Анна наверняка уже переговорила с её родителями и теперь тоже будет уговаривать на аборт. К тому же Дани, передавая ей трубку, выглядел растерянным, что не прибавляло оптимизма.

– Халло, Диночка! – голос у свекрови был бодрым и ласковым. – Поздравляю, моя хорошая! Ты точно будешь прекрасной мамой, а учитывая, какие вы оба красивые, ребёночек тоже будет красивым. Лишь бы здоровеньким был. Ты не беспокойся насчёт пелёнок-ванночек и прочего детского, я приеду и помогу вам. Сколько будет надо – столько помогу, пока не намекнёте, мол, пора, мама, домой, загостились. Ты согласна?

– Я? – Дина аж расплакалась, вроде тихонечко, про себя, но всхлип не сдержался. – Тётя Анна, мне неудобно очень, как вы всё ради меня бросите и приедете? Как это?

– Вот ещё – ради тебя, исключительно ради внука! – смеясь ответила Анна. – Я, может, всю жизнь бабушкой стать мечтала. Просто не знала этого до вчера. Только вас обременить боюсь – первое время отдельно арендовать мне вряд ли пособия хватит, пока язык освою, диплом ещё подтвердить… Ну что, не побоишься со свекрухой жить?

– Нет, конечно, что вы, какая вы мне свекруха – вы мама Дани и со мной поступаете, как мама моя не… – тут Дину прорвало, и она разревелась прямо в трубку. Подошедший муж обнял и уткнул её в себя, а трубка тем временем успокаивала:

– Ты на маму не обижайся, она, как ей кажется, для тебя самого лучшего хочет, а потом станет чудесной бабушкой, я уверена. И главное, не волнуйся ни о чём и витамины пей, ты и так бледненькая часто, а сейчас малышу всё отдавать будешь. Я этих премудростей не знала – мне Данчик три зуба стоил, так что витамины – это правда важно. Всё, целую тебя, дорогая, ждите!

Анна прилетела в Израиль через полтора месяца. Как и собиралась, репатриацию не оформляла: формальности заняли бы столько времени, что Дина уже давно родила бы. Да и не знала Анна, как сложится её проживание при молодой семье – поладит ли с невесткой, не будет ли стеснять детей.

Беременность проходила на удивление беспроблемно – несмотря на болезненность и анемичность, Дина ходила легко, светясь тем внутренним светом, что даётся женщине именно в счастливом ожидании. Не смотря на её стройность, животик не был заметен месяцев до четырёх, хотя Дани не терпелось увидеть эту округлость. Он так быстро привык к своей роли мужа, ожидающего пополнения, и проживал её так заботливо-спокойно, словно был опытным многодетным отцом, а не парнем, год назад окончившим школу. Да и какой он теперь парень – мужчина.

Выпятился живот ровно в день приезда Анны – как будто заручившись поддержкой старшей женщины, молодая выдохнула, и выдох округлил её аккуратно, но вполне убедительно. Дина не знала наверняка, но чувствовала, что свекровь будет ей и помощницей, и добрым советчиком, если не подругой. Они не успели подробно пообщаться в Риге, но близкое и тёплое знакомство с её мамой, Серафимой, история Серафимы и её пирог леках были молодой невестке порукой.

Они действительно хорошо поладили. Лишь когда в первые дни соседи, увидев их вместе, поздравляли Дину с приездом мамы, та смущалась и начинала грустить. Анна не расспрашивала – понимала, что, конечно же, девочке в такой ситуации куда комфортнее было бы со своей мамой, но уж как есть. Впрочем, отношения с родителями у Дины тоже стали налаживаться – поняв, что дочка не вернётся и ребёнку быть, они не находили себе места и тратили обе свои академические зарплаты на регулярные и безумно дорогие в те времена международные звонки. А ещё приятно удивили и обрадовали молодую семью, передав с Анной пять тысяч долларов. Огромные для них деньги, наверное, все сбережения, это вам не свинку-копилку разбить. По телефону, когда Дина благодарила, уточнили: это на машину, нечего с животом по автобусам трястись.

– А сон-то в руку был, – сказал в те дни Дани, нежно и уверенно поглаживая любимый животик.

– Ты о чём? – удивилась Дина.

– Ну вот, забыла… Жаль, теперь ведь ни за что не поверишь в мою нечеловеческую интуицию. Ладно, забей.

– Нет уж, скажи. Ну напомни, не будь врединой. Мне сейчас простительно забывать, знаешь, как я на учёбе туплю? Только на былых заслугах и пузе выезжаю, похоже, мне завышают оценки за будущий вклад в демографическое развитие Израиля.

– Нет, просто ты умница! – парировал Дани и, обняв жену сзади, свёл руки на её животе. – Смотри, скоро я вас двоих одним обхватом не поймаю. После того как я из поездки вернулся, рассказывал же тебе, что прямо как будто реально видел тебя выходящей из подъезда дома в Хайфе, причём кругленькую и с моей мамой.

– А, да, припоминаю. Ты даже тогда сказал, что тебя около одного дома как молнией стукнуло, вот, мол, здесь.

– Да!

– И где этот дом?

– Мы в нём живём.

– Подожди, как это? Ты же тогда, когда здесь квартиру нашёл, сказал, что повезло просто очень, сосед отзывчивым оказался и тётенька-прохожая, да я и сама их потом видела. Но ты не сказал, что это тот самый дом.

– В тот день сглазить боялся, до последнего момента не верил, что может так повезти, а сорвалось бы – выглядел бы идиотом. Даже когда подписали, не поверил, когда въехали, тоже первые дни ходил и озирался, неужели мы действительно теперь здесь живём? Только когда на третий день Пуци навалила кучу на коврик у двери, осознал. Но как-то закрутилось всё тогда, вот и забыл похвастаться.

– Да ладно?!

– Вот тебе и ладно! А как бы я иначе на Кармеле оказался? Чего тут искать новому репатрианту? Самый же дорогой район города.

– Я об этом тогда не подумала.

– То-то и оно, а я ж специально в тот день сюда попёрся, просто убедиться, что так не бывает. Был уверен, что, как все, поселимся где подешевле, сами всё отмывать-красить будем, чтоб не противно было жить, маклерам по ходу дела отстегнём, половину корзины абсорбции на всё это вбухаем, а потом по помойкам стулья-плиту искать будем, квартиры-то нашим обычно раздетые сдают. Так вот, я тупо чтоб потом не жалеть, что не поверил в предчувствие, приехал как будто с мечтой попрощаться. Хотя я даже замечтать её тогда не успел – чего о несбыточном фантазировать. А оно взяло и сбылось.

И без того большие глаза Дины округлились ещё сильнее, но в них тут же заплясали озорные искорки-чаинки, и, защекотав шею мужа специальными фырчащими поцелуями, она отстранилась, как будто серьёзно уточнила: «А выигрышные номера лотереи можешь?» – и, не дождавшись ответа, поцеловала уже серьёзно, увлекая за собой в то, что в любви сбывается часто…

Через пару месяцев после приезда Анна решилась и отправилась-таки в МВД – начала оформление гражданства и прочие бюрократические хлопоты, больничная касса, какие-то льготы. Всё складывалось довольно удачно, и вскоре она сидела за ученической партой в ульпане. Вновь оказаться ученицей было странно.

– Представляешь, – рассказывала она вечером Дине, – за соседней партой сидит директор завода из Киева, лет шестидесяти, сзади – учительница русского языка из Ленинграда, ей под сорок, рядом с ней – милиционер из Житомира, младше лет на пять, но всё смущает училку своими низкопробными шуточками. Ну, то есть бывшие все, конечно, и, скорее всего, здесь они по другой стезе пойдут… Но не перестаю удивляться, как мы все в одном классе оказались.

– Да, действительно необычно. У нас в молодёжном ульпане все более-менее сверстники, нет уж настолько заметной разницы. Хотя географически тоже весь Союз представлен, даже до смешного доходило – три девочки из Баку поначалу всё цепляли девушку из Минска, как-то почувствовали, что в той армянская кровь течёт, так парень из Дербента их мирил. А я и знать не знала, где этот Дербент.

– Ой, с географией и у нас смешно, – вторила Анна. – Представляешь, очень важно, оказывается, кто откуда. Наши, из Прибалтики, друг с другом сразу сдружились и с ленинградскими, москвичи держатся особняком и посматривают на всех высокомерно, «украинцы» дружат между собой, но там тоже свои отличия, кто из Восточной Украины, кто из Западной, «белорусы» посередине. Все совершенно разные, даже русский язык отличается, а учительница у нас вообще марокканка, ну совсем на нас не похожая, и при этом все – евреи.

– О да, – вторила Дина. – А как они язык преподают, без перевода? Я больше всего люблю уроки, на которых мы популярные песни разбираем. Вот так наслушаешь по радио, и самой подпеть хочется, хоть слов не понимаешь, но на слух уже запомнила, потом на уроке объясняют и хопа – уже действительно можешь петь, как настоящая израильтянка.

– Это отдельная история. Не перестаю удивляться. Ты хоть азы иврита знала, а мы-то и с буквами знакомы не были. И вот с первого урока учительница с нами только на иврите говорит, одно слово объясняет другими, уже знакомыми, и что удивительнее всего – довольно понятно. Хотя запомнить всё равно невозможно.

Язык Анне не очень давался, зато появились новые приятельницы и, что особенно приятно, интересные экскурсии. Руководитель их ульпана уделяла большое внимания знакомству новых репатриантов со страной не только через язык, но и через путешествия.

Стараниями руководителя раз в несколько недель к зданию ульпана подползал большой комфортабельный автобус, в него загружались ученики из нескольких групп, и так, знакомясь и общаясь, распевая вместе с педагогами свежевыученные песни на иврите, они передвигались по стране.

В таких поездках женщина забывала про свои сорок три года и столько же несчастий – развод, профессиональную нереализованность, маму в далёкой Риге, тоску по своему углу, не арендованному, а собственному, который в Израиле и дети-то себе вряд ли купят, а ей так и просто не светит. Своей бесшабашностью атмосфера тех экскурсий напоминала стройотряды времён её молодости, а теплотой – вообще что-то ранее неведомое. Из одной такой поездки Анна не вернулась.

Странный был день, плотный и душный – воздух словно остановился, зажал столбом и не двигался. «Хамсин», – сказала учительница, но это разговорное, на правильном иврите – шарав. В кондиционированной прохладе автобуса было так приятно, что спустя пару часов пути вылезать из него совсем не хотелось. Иерусалим встретил пусть лёгким, но всё же ветерком. Едва автобус припарковался и открыл переднюю дверь, в неё вихрем ворвался их сегодняшний экскурсовод. Ловко перехватил у учительницы, сидевшей на первом сиденье микрофон, бодро поприветствовал группу и представился странным именем Яшка.

– Ой, в Сухумском заповеднике так обезьяна звали, – хихикнула с заднего сиденья дамочка из Витебска, но тут же была зашикана незамужними соученицами.

– Какой импозантный мужчина, – переговаривались две кумушки, сидящие за Анной. – Интересно, женат?

– Эт чо за погоняло? – вяло поинтересовался милиционер из Житомира, но тотчас был одёрнут сидевшей рядом дородной маникюршей из Бельц.

– Нормальное еврейское имя, не то что Ни-ки-та, как у некоторых. Яшечка, скажите, дорогой, а обед будет?

На вкус Анны импозантного в Яшке было мало, начиная с панибратского имени, но харизма определённо присутствовала, а крепкая фигура при высоком росте её подчёркивала. Обозначив программу сегодняшней экскурсии, включавшей осмотр столицы и посещение поселений Иудеи, он пригласил всех выйти из автобуса, пересчитал взглядом каждого спускающегося, на Анне сбился – уставился, как будто привидение увидел, пришлось пересчитывать заново.

Прогулка по Старому городу открытий чудных Анне не принесла, узнав от учительницы, что её класс ульпана недавно был на похожей экскурсии «Иерусалим – город трёх религий», их гид фыркнул и как-то приугас. Полуторачасовую программу оттарабанил как по учебнику, периодически отвлекаясь на частые вопросы экскурсанток. У экскурсантов вопросов не было, и на ажиотаж женской части группа они смотрели с явным раздражением. Проводив группу к намеченной едальне на обед, к застолью Яшка не присоединился, остался курить снаружи.

Внезапно курящими оказались все свободные ульпанистки – наспех запихнув в себя фалафель и подкрасив губы помадой, они по одной выскакивали из кафешки, стрельнуть у экскурсовода сигаретку и уточнить что-то очень важное. Яшка отвечал терпеливо и нейтрально, на сокурильщиц почти не смотрел, зато всю площадь, на которой находилось кафе с его подопечными, обозревал на триста шестьдесят градусов. Быстрыми взглядами строчил по сторонам, и чувствовалось, что затылком тоже видит. Длинным взглядом он удостаивал лишь кафе, словно пытаясь разглядеть в его набитом народом чреве что-то важное.

Разморённые плотным обедом, к автобусу экскурсанты ползли нехотя – сейчас бы домой, к телевизору, а не трястись непонятно куда. Поднявшиеся с ними в автобус двое солдат с автоматами тоже оптимизма не прибавляли.

– Поприветствуйте Арона и Илая, они будут сопровождать нас в путешествии по поселениям Иудеи. Мы посетим археологи…

Но автобус решительно никого не хотел приветствовать, даже из вежливости. «Это что – вооружённая охрана?» – скорее утвердил, чем спросил свою пышную соседку милиционер. «Неспроста, наверное, там опасно!» – громко раскудахталась та, призывая в союзники заднюю половину автобуса. «Ну и нафиг нам туда переться? – продолжил смуту мент. – Может, на рейсовом автобусе вернёмся, а эти пусть едут куда хотят?»

– … и винодельню! – донеслось из микрофона.

– А дегустации будут? – заволновался директор завода.

– Непременно! – заверил Яшка, чем примирил неуверенных с двумя автоматами М16, колыхавшимися в такт движения автобуса на коленях солдат.

Анна не разделяла опасений присутствующих, полагаясь на то, что программа экскурсии согласована, куда не надо не повезут, да и экскурсовод вызывал доверие – явно знает что делает. И ребята эти с автоматами… Скоро Данчик так будет. Ехать от Иерусалима оказалось недолго, и через полчаса они пересекли КПП, а ещё минут через пятнадцать оказались в месте удивительной красоты. Автобус с напругой полз по узкому шоссе, забираясь в гору, по обе стороны стояли зелёные леса, и казалось, что дорога уходит прямо в ярко-голубое небо. Потом замелькали виноградники, из некоторых лоза сбежала и ползла вдоль дороги, дразнясь налитыми солнцем гроздями, мелькали инжирные деревья, рядом с одним из них автобус внезапно остановился по команде Яшки. Передняя дверь открылась, Яшка проворно спрыгнул вниз, сопровождающие приподнялись и перекинули автоматы, впрочем, через пару секунд уже хохотали и показывали куда-то на дорогу. Быстро перебирая лапками, её переходил ёж. Ловко подхватив его под живот двумя пальцами, Яшка показал получившееся кольцо автобусу, перенёс ежа через шоссе и, опустив на той стороне, легонько подтолкнул под зад, мол, беги.

Оставшиеся минуты до прибытия на место прошли в перечислении фауны и флоры Гуш-Эциона, так называлось это место. Обсуждалась в основном фауна, про флору гид знал меньше. Выяснилось, что живут тут лисы, черепахи, горные лани и целые олени, шустрые барсуки и привычные по Хайфе летучие мыши.

Почти свободно владеющая русским, слова «барсук» Анна не поняла и спросила у соседки справа кто это. Та объяснила коротко и почти понятно, мол, полосатый, но не енот. Яшка же, ещё раньше слышавший у Анны акцент, наконец-то позволил себе удовлетворить любопытство, спросив откуда она, и дальше старался говорить медленнее и понятней. Он вообще всю следующую часть экскурсии вёл как будто для неё и рассказывал для неё, в неё. Да и на экскурсию это было похоже мало – скорее знакомство с домом, которое он не вёл, а жил. Было видно, что в каждом из поселков, и который проезжали, и в котором останавливались, он чувствует себя как дома. Везде встречал знакомых, на туристических достопримечательностях его группу пропускали вперед, везде радушно принимали, и чувствовалось, что это не только гостеприимство, но отдельное уважение к нему, к Яшке. После винодельни было намечено посещение археологических раскопок в посёлке Сусия, они же были последней точкой этой экскурсии.

Группа подтягивалась к ожидающему их автобусу, и, когда все собрались на площадке перед ним, Яшка громко объявил:

– Хаверим[34], спасибо вам за внимание, мне действительно было очень приятно провести с вами этот день. У нас ещё есть десять минут до вашего возвращения в Хайфу, я останусь здесь, живу в одном из этих посёлков, до КПП вас проводят наши Арон и Илай, а если кто-то думает связать свою жизнь с этими местами – подойдите, пожалуйста, ко мне, я оставлю вам контакты Йосефа, координатора поселений Гуш-Эциона. Желаю вам всем успешного окончания ульпана и благополучной абсорбции в Израиле!

Экскурсанты действительно потянулись к нему, но не для того чтобы взять контакты координатора, а чтобы поблагодарить за экскурсию и попрощаться. Мужчины – рукопожатием, дамы – широкими объятиями. Высвободившись из очередного, Яшка увидел, что Анна, в отличие от прочих лишь кивнувшая на прощание, уже подошла к дверям автобуса, и кинулся ей наперерез. Он сам не знал, что скажет ей, но чувствовал, что если упустит – будет очень жалеть.

– Останься, пожалуйста, – настигнув её, неожиданно для себя и на «ты» сказал он ей. Голос предательски хрипнул, а рука потянулась вперёд не то просительным жестом, не то предлагающим опору, как будто женщина только спускалась из автобуса, а не собиралась подниматься. Анна опешила, но не дав ей опомниться он быстро заговорил: – Не подумайте плохого, я просто видел, как вам интересно… хочу показать вам нетуристические достопримечательности, самое вкусное, то, что для своих. Пожалуйста!

В этом «Пожалуйста» было столько мольбы, что Анна смутилась ещё больше. Самое странное, что ей действительно захотелось остаться в этом чарующем месте и послушать ещё этого увлечённого красивого человека.

– А как же… – пролепетала она. – Как же домой?

– Я отвезу домой, – с готовностью подтвердил Яшка, так и не решив, кого отвезёт, «вас» или «тебя». – Обещаю!

– Хорошо, – кротко ответила женщина, но сделала шаг не к нему, а в автобус.

– Оп-па! – присвистнул мент.

Не поняв, что произошло между её ученицей и гидом, но чувствуя неловкость ситуации, к Яшке подскочила учительница ульпана и затараторила благодарности и восхищения, она уже была готова сказать этому опустившему плечи и голову мужчине что-нибудь утешительное, мол, что её семья всегда мечтала здесь жить, как со ступенек автобуса легко соскочила Анна.

– Учительница, – сказала она, обратившись к той, – я останусь ненадолго, меня потом Яшка отвезёт.

И встала рядом с опешившим мужчиной:

– Вот, сумку свою взяла. – Кивнула на маленький рюкзачок, на время экскурсии оставленный в автобусе.

– Ну ты смотри, а, моль бледная, мелкая, тощая, ухватиться не за что, – громким шёпотом разорялась обширная маникюрша, – а какого мужика подцепила!

– М-да, в тихом омуте… – восхищённо вторила ей училка из Ленинграда.

Учительница ульпана требовательно посмотрела на гида, тот уверенно кивнул, мол, так точно, отвезу. Вопросительно – на женщину:

– Анна, ат бэтуха?[35]

– Кэн, ха-мора[36].

Вечером Анна позвонила сыну, сказала, что на сегодняшней поездке в Сусию она задержится, что-то промямлила о том, что не очень удобно говорить, ей здесь хотят подробнее показать округу, и пусть дети не волнуются, завтра их маму привезут.

Дани напрягся не на шутку – он забыл, когда в последний раз слышал мать такой смущённой и оправдывающейся. Пожалуй, при отце пару раз было, но тот себя действительно держал тогда нагло, как на пене национального самосознания поднялся – мол, черт не брат, и вёл себя соответственно. Но кто обижает маму сейчас?

– Где эта Сусия? Это не арабская деревня? С кем ты там? Вы всей группой остаётесь?

– Нет, сын, группа уже уехала, я тут осталась с… человеком одним, он экскурсовод, знает тут всё. Это не арабская деревня, точнее, арабские деревни тут есть, но я в еврейском посёлке.

– Мама, ты что на территориях, за Зелёной чертой?

– Ты не волнуйся, я точно в порядке, тут оружие у многих.

– Мама, чёрт возьми, куда тебя занесло?! Так, Сусия, сейчас посмотрю по карте, где это, и поеду за тобой. Из посёлка не выходи, найду тебя там. Жди! – положив трубку, Дани начал торопливо собираться. Дина и спросить ничего не успела, как снова зазвонил телефон.

– Динуш, возьми, мама, наверное. Скажи, уже выезжаю.

Но приятный мужской голос с лёгким ивритским акцентом произнёс:

– Шалом. Ты, наверное, Дина?

– Да-а, – удивлённо ответила та.

– Очень приятно, я – Яшка, друг вашей мамы. Позови, пожалуйста, Дани.

Страшно вращая глазами и заговорщически кивая на трубку, Дина еле засунула её в руки мужа, который уже собирался выскакивать искать заблудившуюся мать.

– Дани, шалом! – заговорила трубка. – Не надо никуда ехать. Да, мама ваша задержалась на территориях, как вы в Хайфе это называете, но, поверь, здесь тоже живут люди. Мы успеем дотемна ещё осмотреть пару окрестных достопримечательностей, Анне это интересно, потом я отвезу её в Алон-Швут, она останется ночевать в доме моей сестры, завтра с утра мы поднимемся на Ирадион, а оттуда уже повезу её к вам, в Хайфу. Часам к пяти, наверное, будем. Если ты уже вернёшься с работы – познакомимся.

– Кто вы?

– Можно на «ты». Я – Яшка.

– Допустим, что очень приятно, Яков.

– Нет, именно Яшка, потом расскажу почему. И да, за безопасность вашей мамы отвечаю головой и своим девятимиллиметровым «Ерихо»[37]. Всё, отбой тревоги, парень. Будь здоров!

– Что там? – с интересом спросила Дина, едва муж положил трубку.

– Я вообще ничего не понял, – ответил Дани совершенно обалделым голосом. Выглядел он соответственно – в одной руке теребил уже прихваченный ключ от машины, вторая накрывала положенную на рычаг трубку, словно он ждал, что телефон зазвонит снова, и мама, рассмеявшись, скажет: «Ну как я вас разыграла, а?»

– Подожди, так ты не поедешь? – вернула его к реальности жена.

– Похоже нет, чувствую, что этому чуваку можно доверять. Да и мама казалась скорее смущённой, чем встревоженной. Уж не свиданка ли у них там? Только интересно, откуда у неё такие знакомства.

– Не ревнуй, завтра всё узнаем. Кстати, раз мамы сегодня ночью дома не будет, можно немножко пошуметь, – прошептала Дина и поцеловала Дани в ключицу.

С работы на следующий день он чуть ли не бегом бежал – хотелось увидеть и расспросить маму, отдельно интересно было застать этого Яшку. Ещё на лестнице понял, что успел – из квартиры доносился крепкий мужской голос. Не бас какой-то, а именно крепкий голос, уверенный, прямой. Хозяином голоса оказался такой же крепкий высокий мужик лет пятидесяти, с Дани ростом, но не такой худой, с ярко-рыжими волосами и бородой и бело-веснушчатой кожей. «Ишь, как из Динкиного гнезда», – подумал Дани и тут же не без ревности отметил, что обе его женщины – жена и мать – слушают рыжего открыв рты и, похоже, полностью очарованы. Закончив предложение, мужик подошёл к нему, протянул большую рыжую в крапинку лапищу:

– Яшка.

– Дани.

– Очень приятно!

– М-м-м-м. А почему Яшка?

– О! Мама твоя тоже спросила это. Ты присядь, что ли, или пешком постоим? – Дани без удовольствия присел, смотри-ка, в его собственном доме чужой дядя ему, хозяину, сесть предлагает. Ну-ну. – Почему-то обычно только «русских» это интересует, израильтянам не важно, Яшка и Яшка. Так вот, Яшка – это была моя кличка в московском сионистском подполье.

«Так, Динку мы, кажется, теряем, – отметил про себя Дани, при упоминании сионистского подполья посмотрев на жену: та ожидаемо развернулась к собеседнику всем корпусом. – Янку моего ещё до рождения идеологически подковывают. Вот так израильтяне и получаются».

– Так изначально вы всё-таки Яков?

– Давай на «ты», парень. Не против? – Яшка вопросительно кивнул на початую бутылку виски и, не встретив сопротивления, плеснул Дани в заботливо подставленный Диной стакан. – Нет, изначально я, не поверишь, Ярик.

– Как-как?

– Ярик. Ярослав.

– М-да, с трудом могу представить вас… эм-м-м… тебя Ярославом, – ответил Дани, кивнув на вязаную кипу гостя.

– Я тоже уже с трудом. Нет, назвали родители, конечно, в честь погибшего деда Якова, но поскольку не хотели мне проблем, то на «Я» выбрали первое нееврейское, что смогли вспомнить. Пару лет назад нас с ветеринаром послали от фермы нашего посёлка покупать коров, я поехал как казначей, ветеринар проводил техосмотр. Так вот, там я узнал, что породистых животных так называют – весь помёт на первую букву имени племенного производителя. Тогда впервые обрадовался, что у меня братьев нет, а то запуганные Сталиным родители выпустили бы в свет ещё Яромиров, Янов и Янеков.

Дав женщинам отсмеяться над этой грустной шуткой, Яшка продолжил:

– Мы тут по дороге заехали в Иерусалим, я знаю там прекрасную кондитерскую, купили торт к чаю. Это что-то, они никогда не подводят. Давайте пить чай и знакомиться дальше.

«Хм, вроде познакомились уже, мог бы домой уже ехать, дядя!» – с досадой подумал Дани, с тоской предполагая, что сейчас гость будет долго и подробно рассказывать о себе, потом от него, Дани, потребуется встречное представление, а ему разговоры о себе никогда не давались. Насчёт первой части он не ошибся. По-хозяйски открыв холодильник, Яшка достал оттуда привезённый торт, Анна хлопотливо принялась его резать и раскладывать по тарелкам, Яшка же, вернувшись за стол, начал с места в карьер. Самопрезентацию он вел так обстоятельно, как будто на работу к ним нанимался.

– Так я уже сказал про подполье, да? В Израиле я двенадцать лет, именно благодаря ему, подполью: в восьмидесятом перед Олимпиадой начали из Союза все нежелательные элементы поганой метлой выметать, кого на сто первый километр, кого путёвкой на Дальний Восток премировали, мне с несколькими товарищами повезло – нас на Ближний.

– Это как? – удивился Дани и осёкся, заметив строгий взгляд жены, мол, как можно такого не знать?

– Да турнули просто. Следователей мы бесили своей хитроумностью, а им накануне Олимпиады не до долгих ухаживаний было, работы валом: инвалиды, проститутки и, конечно же, мы, антисоветчики.

– Ну, с вами понятно, – ехидно проговорила Дина. – А что не так с инвалидами и хм?..

– С хм, то бишь с проститутками, всё как раз было так, там работа чисто техническая была – убедиться, что все, кто будет иметь доступ к телам иностранцев, на должном уровне владеют языками, завербованы и здоровы. Первые два пункта понятно для чего: после каждого клиента приличной советской труженице постельного фронта надлежало писать отчёт – про что говорил, о чём шутил, что из себя представляет, а последний пункт – отсутствие вензаболеваний, – чтоб престиж державы не ронять.

Анна ехидно улыбнулась, и Дани понял, что не только жена, но и его далёкая от всего сионистского мама тоже в теме. Яшка же не без удовольствия продолжал:

– С инвалидами сложнее – ну не могут же в стране победившего социализма инвалиды иметь место. Причём на доске с колёсиками и культями наголо, без колясок инвалидных, без протезов, а ко всему прочему ещё и побираются. Если такое на улицах видишь – значит, социализм не совсем победил, а убери их с улиц, и всё красивше выглядит. Ну и попрошаек, конечно, выметали, и цыган. Отдельно – антисоветчиков всяких, сионистов и прочих бесстрашных, кто мог опозорить советскую власть какими-нибудь неловкими плакатами за свободу и прочим «Отпусти народ мой». А давайте всё же выпьем, не зря же наливали? – предложил Яшка и поднял стакан.

– М-м-м, – неопределённо-разочарованно протянула Дина.

– А ты чаем чокнись, – шепнула ей Анна.

Услышав это, Дани опустил так и не начатый стакан и с нескрываемой ревностью ехидно произнёс:

– Ты пей чаёк, дорогая, и ешь торт, я тебя такими изысками не балую, меня максимум на эклер хватало, и то там, в прошлой жизни. А историй этих, что-то мне подсказывает, мы ещё столько наслушаемся – надоест.

Анна уже открыла рот, чтобы одёрнуть сына, но Яшка тоже поставил стакан и как ни в чём не бывало продолжил с того места, где остановился:

– Мы с друзьями на карандаш попали ещё в период самолётного дела – тогда, знаете ли, под предлогом предотвращения подобных терактов и провокаций шерстили всех – кто в самиздате участвует, кто с еврейскими туристами из Америки встречался, кто письма для западной прессы передавал, а кто и просто иврит, традиции и историю Израиля изучает. Ну наша братва, чтоб два раза не вставать, засветилась практически по всем этим пунктам сразу.

– И что, за такие подвиги вас просто так выслали из страны, и всё? – недоверчиво спросила Дина, натянув на живот взобравшийся вверх домашний джемпер.

– Ну не так чтоб совсем просто. Таскали в Контору Глубокого Бурения, долго мурыжили, но мы матчасть хорошо изучили, методичку Альбрехта «Как быть свидетелем» знали назубок. На вопросы об учёбе отвечали, что ликвидация безграмотности есть священный долг каждого советского человека, а свобода вероисповедания гарантирована конституцией. Тогда попытались прижать за тунеядство.

– Это как?

– В СССР все обязаны были работать, это вам не Израиль с пособиями по безработице, субсидиями на жильё и прочей социальной помощью. Там кто не работал, тот не ел. То есть ели-то все, причём те, кто ел лучше, обычно работали меньше и легче, но закон есть закон, если не работаешь – тунеядец, а это статья.

– И вы были этим, ну …ядцем? – Дина запнулась на незнакомом русском слове, Яшка же умилился её акценту. Последние сутки не мог наслушаться таким странным и милым выговором Анны, а тут и у девочки такой же. Акцент Дани умилял Яшку меньше – тот всё ещё смотрел на него недоверчиво, недобро и с нескрываемой ревностью.

– Да вот нет, и этот номер у них тоже не прошёл. Конечно, нам нелегко было трудоустраиваться, как только подал на отъезд – это, считай, уже волчий билет, а если ты ещё хочешь соблюдать еврейские традиции, то есть субботники не для тебя, шестидневная рабочая неделя и прочие прелести социалистического хозяйствования – тут вообще пат. Но мы выкручивались кто как, со всеми своими высшими образованиями не чурались простых работ, я шоферил, друг мой дежурным по станции подвизался, а самый старший из нас, доктор физики, сейчас в Штатах звезда науки, истопником в котельную пошёл. Так что и по части тунеядства до нас докопаться не смогли.

В общем, после нескольких допросов, к нашему огромному удивлению, велели нам не на зону собираться, а на все четыре стороны – в течение месяца покинуть, так сказать, пределы Союза Советских. С лишением гражданства, разумеется. Это просто чудо какое-то было, мы же до этого кто пять лет, кто восемь, а кто и десять в отказе сидели. Обобрали, как водится: квартиры сдай, за образование заплати, отдельно – за отказ от советского гражданства, деньги это огромные были, тысячи, ну да хрен с ними. Кому такой оброк не по силам оказался – всем миром собирали. Точно как у нас говорят: «Каждый еврей гарант другому». В смысле, ответственен за него. Ну вот теперь мы точно должны выпить, за такое не выпить нельзя, – подняв стакан, Яшка повысил голос и провозгласил: – За Израиль и за нас в нём!

Церемонно перечокавшись стаканами и немного расплескав Динин чай, выпили и приступили к торту. Тот действительно оказался изумительным, даже лучше, чем в рижской кондитерской «Луне». Яшка к торту не притронулся, сказал, что сладкое не любит, и, закусив лежащим на тарелке сыром, продолжил, явно завершая самопрезентацию:

– Вот так с восьмидесятого я в Израиле. В последний вагон возможности послужить в армии попал, очень этого хотел, а тут как раз Первая ливанская. Повоевал немного, с такими друзьями оттуда вышел – до сих пор среди ночи любому позвони, прилетит на помощь, и я к ним так же. С несколькими самыми отчаянными поселение мы основали в Иудее. Бывали там?

– Нет, но вот нам теперь мама, наверное, расскажет, – многозначительно посмотрев на маму, сказал Дани.

– Ну что, госпожа моя, расскажешь? – Яшка кивнул на Анну, та густо покраснела, Дина превратилась в одно большое внемлющее ухо, Дани насторожился.

– Смотрите, – явно волнуясь, резюмировал Яшка. – Мне сорок восемь лет, то есть я несколько старше вашей мамы. Я разведён, у меня есть две дочки, двенадцать и четырнадцать, наш брак с их мамой не выдержал испытания переездом, так бывает. Девочки со мной половину времени, половину – с мамой, и мне важно, чтобы это не менялось, но ваша мама на это согласна.

– В смысле согласна? Мама, о чём он говорит? – Дани уже даже не пытался быть вежливым. – Что за бред?

Анна смущённо пожала плечами и рукой показала на Яшку, мол, к нему все вопросы, вслух же промямлила:

– Я, кажется, выхожу замуж.

– Как это? Мать, ты с ума, что ли, сошла? Вы сколько знакомы? День? Я когда Динке предложение после нескольких месяцев знакомства сделал, ты спросила, не торопится ли сынок. А ты, мама, не торопишься? Может, так бы пожили…

– Нет! – отрезал Яшка. – «Так» с еврейскими женщинами не положено. Она по статусу своему – дочь Царя, а я с ней что, как с какой-то буду? Тест-драйв провести, как машине, потом решу, брать – не брать?

– Ну или она решит не брать! – зло парировал Дани.

– Или она решит. Только, по нашим законам, если мы вместе пожили, ей, если решит не брать, разводное письмо от меня нужно. Ну я его и так обещал выдать по первому требованию, если ей со мной не понравится. А уж я постараюсь, чтоб понравилось. Я не маленький уже, знаю чего хочу. Когда увидел её, спускающуюся из автобуса, сразу понял – она. А представляете, сколько женщин я вижу, проводя экскурсии для новых репатриантов?

– Но вы же действительно мало друг друга знаете… – осторожно, скорее не сказала, а спросила Дина.

– Смотри, чтобы человека узнать, особенно если ты разбираешься в людях, достаточно пары часов. Я подстраховался, всё-таки вторым браком я собираюсь жениться на всю оставшуюся жизнь. Так вот, я подстраховался, мы проговорили часов шесть вчера и сегодня полдня. Я знаю всё, что мне нужно знать, и о себе рассказал всё. Да, плохое тоже, зачем скрывать – только сам себя обманешь. Остальное узнаем друг о друге в процессе жизни. Мама сказала, что ей важно ваше согласие. И ещё, что ей очень важно помочь вам с ребёнком.

Молодожёны посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, перевели взгляд на Анну. Та сосредоточенно теребила салфетку. Яшка, напротив, старался транслировать уверенность:

– Про малыша мы так договорились: приедете к нам в гости, всё покажу-расскажу, познакомлю с людьми, если понравится, все усилия приложу, чтобы вы смогли поселиться рядом с нами – чтоб вас в посёлок приняли, чтоб жильё выделили, потом ясли, с работой помогу, когда в армию пойдёшь – буду твою семью, Дани, опекать как отец. Короче, приезжайте, смотрите, что моё – то ваше, что есть у моих детей – то есть и у вас. Ну и мои дочки, надеюсь, вам сёстрами станут. Переедете к нам – малыша будет проще нянчить, я, кстати, тоже умею – своим сам и пелёнки менял, и бутылочки готовил, так что и на меня рассчитывайте. Ну а решите остаться в красной Хайфе – дело ваше, значит, мама к вам первое время будет на неделе приезжать и нянчить, так мы договорились. Только уж по четвергам извольте жену ко мне отпускать, мне в Шаббат без неё будет тоскливо. Так вот, если со вторым важным для вашей мамы пунктом всё понятно, то первый – ваше согласие – зависит от вас.

В тот момент, когда Яшка договорил, из него как будто вышел воздух – опустились плечи, обмякли руки. На Дани он теперь смотрел вопросительно-тревожно.

– Мне надо поговорить с мамой наедине, – решительно сказал Дани, встав из-за стола и жестом позвав за собой мать.

– Мама, – тихо спросил он, когда они уединились в комнате, – что происходит? Ты, как загипнотизированная, идёшь за мужиком, которого видишь впервые в жизни. Что он тебе наобещал? Он тебя заставляет?

– Ох, сын, ты взрослый уже совсем, сам отцом скоро станешь. Попробуй меня понять. – Теперь Анна, присев на краешек письменного стола в растерянно теребила рукав своего джемпера, и сейчас сын заметил, что, вернувшись из поездки, мама так и не переоделась. А может, она не вернулась, а заехала? – Сынок, я понимаю, ты за меня боишься, боишься, что я совершаю ошибку. Может, это ошибка, но это будет моя ошибка. Может быть, я и пожалею, но не прощу себе, если не попробую. Понимаешь?

– Не попробуешь что? Уехать с незнакомым человеком? – от волнения Дани стал расхаживать по комнате, выбивая злые слова в стенки и не глядя на маму, чтоб не попало прямо в неё. – А вдруг он маньяк или урод какой-нибудь? Не попробуешь жить на территориях, где чуть ли не каждый день людей убивают только за то, что они евреи? Не попробуешь нянчить чужих детей, которые в самом противном возрасте и вряд ли тебя примут?

Анна энергично опустилась на пол, чуть ли не спрыгнув со стола. В отличие от Дани, она смотрела ему прямо в глаза и крепнущим голосом говорила прямо в них:

– Не попробую быть счастливой. И не надо так, мальчик, ты так говоришь, как будто это ты моя мама, а я дочка-подросток, которая впервые уходит на ночёвку к подружке. Маньяк, урод… Это Яшка, что ли, маньяк? – это, кажется, получилось слишком громко, Анна испуганно округлила глаза и продолжила тише, но не менее уверенно: – Да посмотри на него, он же прямой, как линейка, по нему всё видно. А как в посёлках его люди уважают! Эти-то его не первый день знают. И собеседник он очень интересный, мы всё говорим – наговориться не можем.

– Ну да, чего-чего, а болтать экскурсоводы умеют, это их хлеб, – досадливо пробормотал Дани и осёкся, упершись взглядом в фотографию бабушки. Наверное, будь она здесь, он не посмел бы разговаривать с мамой столь категорично. Анна же ответила уже не с убеждением, а скорее расстроенно:

– И опять ты, сын, не прав. Яшка – инженер и работает в серьёзном месте, в строительном управлении. А все эти поездки с коровами, новыми репатриантами, за границу евреев на алию агитировать – это он помимо работы делает. Болен он Израилем. Так это тоже не самая страшная болезнь, не алкоголизм, например.

Дайнису стало неудобно, ну правда же, какая муха его укусила – наговорил гадостей о незнакомом человеке, чёрт-те в чём заподозрил и мать точно школьницу оправдываться заставил. Извиняться не хотелось, но он подошёл к маме близко, ткнулся телёнком в родное плечо и телёнком же промычал нечто примирительное-неопределённое:

– Но ты же всё-таки его недостаточно знаешь…

– Достаточно, чтобы понять, что он хороший человек, – успокаивающе прошептала мама, гладя Дани по голове. – И к тому же он интересный мужчина. Знаешь. Стыдно сказать…

– М?

– Я же тебе говорила, что никогда с первого взгляда не влюблялась, мне сперва понять человека надо.

– Помню, ты тогда про любопытство говорила и про жвачку эту дурацкую, Love is. Так что стыдного? Влюбилась, что ли?

Анна отклонилась от сына, чтобы заглянуть тому в глаза.

– Похоже, что да. Любопытен он мне и… приятен. Даже скучала по нему, когда ночью в доме его сестры осталась. Как девчонка – заснуть не могла, всё улыбку его широкую вспоминала и ручищи огромные. Давай попробуем ему поверить?

Дани стало не по себе, тревога за мать отступила, но непонятные эмоции всё же скребли. Уж не ревность ли?

– Ну мне-то что, попробуй, если хочешь, – сказал он как можно более равнодушно. – Пока он тебя не обидел, я ничего против него не имею. Обидит – убью! Давай вернёмся, пока он ещё и мою жену в вашу деревню не завербовал.

Анна уехала на следующий же день – Яшка настоял. На работе взял ещё один выходной, остановился в Хайфе у друзей, похоже, друзья у него были по всей стране, а на утро в десять они условились уезжать, он за ней заедет – и в путь.

Договорившись на завтра, Яшка тактично засобирался, оставив изумлённую семью переваривать неожиданное событие. В дверях ещё пошептался с избранницей, но ни руки не коснулся, ни в щёчку на прощание не поцеловал – Дани из кухни подглядывал. «Ишь, церемонный какой, тьфу ты, ну ты!» Это была любимая присказка бабушки Серафимы: «Тьфу ты, ну ты, ножки гнуты – целый день плясали бы», – максимальное ехидство, которое бабуля позволяла себе по отношению к зазнавшейся соседке или зарвавшемуся домоуправу. И чего это она сейчас Данчику вспомнилась? «Эх, бабуля, видела бы ты…» – с тоской подумал он.

Разговоров особых тем вечером не говорилось – попытались было после ухода Яшки продолжить чаепитие, но по-честному не получалось, а для блезиру не хотелось. Анна явно чувствовала себя неловко – и сын смотрит на неё как на глупого подростка, и невестку беременную она вроде как предаёт. Дине и вправду было очень грустно, хотя она отчаянно пыталась это скрыть.

Молодую женщину поддерживало и успокаивало присутствии свекрови – максимально тактичная и никогда ей не досаждавшая, она стала тихим ангелом их дома. Тут незаметно приберёт, там вкусненькое приготовит, на стол подаст, посуду помоет. Ей всё про женское рассказывала – что по беременности бывает, что так и должно быть, а когда лучше лишний раз к врачу заглянуть, со своих копеечных подъёмных всё норовила молодёжь побаловать. Вот на днях ей, Дине, крем специальный принесла. Сказала, что уже надо животик и бёдра мазать, чтобы после родов растяжек не было. И как только о таком узнала, ведь когда Даньку носила, ничего подобного точно не было. Наверняка после ульпана побежала в аптеку советоваться. Настоящая вторая мама. Даже называет так ласково Meitiņ[38].

Теперь Анна уезжает, а потом и Дани уйдёт – у него на руках уже была повестка в военкомат. Да, действовала отсрочка до родов жены, но через два месяца после них следовало явиться на призывной пункт. Когда об этом заходил разговор, Дина мрачнела. Вот ведь какая несправедливость – её, ещё в школе готовившуюся к службе, в армию не взяли по причине замужества. Так мало этого, теперь Дани, который ещё полтора года назад не знал слова ЦАХАЛ и про Израиль не слышал ничего, кроме антисемитских анекдотов, не просто призывается, а оставит её одну с младенцем на руках. Да, его будут отпускать, раз в неделю точно, и мама-свекровь будет приезжать на четыре дня в неделю нянчиться, даже с ночёвками, чтобы давать Дине выспаться, но всё равно как-то неуютно.

С квартирой тоже непонятно. Они уже тут прижились, обустроились, к Пуци привыкли, и старая Сара не докучала своими визитами – только раз зашла после переезда в пансионат. А вот же – на днях звонила её дочь, сказала, что, поскольку маме квартира больше не нужна, они с братом будут её продавать, так что в конце годичного срока продлевать договор аренды не станут.

Всё в их уютной едва налаженной жизни вдруг начало рассыпаться, а главное, у всех в сторону какого-то продвижения, у Анны – в новую жизнь, у Дани – в армию, и только ей, Дине, перемены предстоят какие-то тревожные и непонятные. Хотя им тоже непросто – кто знает, хорошо ли на новом месте будет Анне? Вроде приличный мужик, а иди знай.

После того как мама с Яшкой уехали, Дани тоже ходил по дому сам не свой. На удивление ему за маму не было тревожно, наоборот, интуиция подсказывала, что эта на вид чисто авантюрная история обернётся для мамы счастьем. Что-то царапало Дани относительно его самого. Спать пошли пораньше.

Ночью тревога обняла его душным облаком липкого кошмарного сна. Триллер сошёлся с вестерном, и вот уже на фоне жёлто-сухого горного пейзажа он, Дани, отстреливается от толпы террористов. Он в военной форме, прячется за какой-то фургон, минибус, отстреливает пистолетную обойму и понимает, что новая – в машине, на сиденье, но как её достать, когда гортанно орущая нечисть наползает с разных сторон – носа не высунешь. И вдруг – тишина, оглушающая куда больше, чем звук боя. На несколько долгих мгновений воздух застывает, оживает воплем муэдзина в мечети, что оказывается прямо рядом с ними, и взрывается пальбой из разных орудий и криками, теперь уже не только на арабском, но и на иврите. Адски болит предплечье, но сильнее этой боли желание сказать что-то Дине, написать ей. Огненная вспышка – и сильный толчок в больное плечо.

– Проснись, слышишь! Проснись, пожалуйста, мне страшно! Дани!!!

– Сейчас-сейчас, всё хорошо. Маленькая моя, я здесь, – прошептал Дани, мгновенно вынырнув из своего морока.

– Что тебе снилось? Ты так метался и вскрикивал! – встревоженно спросила Дина.

Дани совсем не хотелось рассказывать этот сон – зачем зря волновать беременную жену, на неё и так с маминым отъездом столько тревог свалилось. Да и это явно не из вещих его снов – ерунда какая-то, ведь если он в форме – значит, на службе, тогда как он попал в бой один, почему у него пистолет, а не автомат, где бронемашина наконец, что это за гражданский минибус? Бред какой-то. В конце концов, может же у человека быть просто ночной кошмар? Так чтоб без опции будущего воплощения?

– Да ну, глупости, не обращай внимания, давай не будем об этом, а то я сейчас совсем проснусь и на работе буду медведем-шатуном.

– Это я медведь, прости меня, – пробормотала, вновь засыпая, Дина. – Я тебе плечо отдавила, так уж на нём сладко спать было. А ты такой во сне: «Плечо! Плечо!» – и я испугалась, что сломала тебе там что-то. Тогда спим дальше?

– Спим, моя хорошая, спим.

Долго волноваться за Анну детям не пришлось – каждый раз та приезжала к ним в Хайфу как с курорта, счастливая, светящаяся глазами. Разве что одежда с каждым приездом становилась всё проще и проще – через несколько месяцев в ней уже не узнать было элегантную в прошлом рижанку. Зато появился некий хипповский шик, очень подходившей художнице. Кстати, художественное там из Анны попёрло, как из прорванного мешка, каждый раз она привозила детям самодельные подарки – то роспись по стеклу, то открытки с засушенными цветами, то карандашные рисунки. И такое всё со вкусом и явно с большим удовольствием сделанное. В рижской квартире Анны Дина видела её работы, хвалила их не только из вежливости – они были красивые и приятные, но теперь в них появился цвет, тепло и что-то ещё, не менее важное. Любовь?

Анна не скрывала, что счастлива. Да и как скроешь, когда она влетала в дом тёплым летним ветерком, готовым обнять и расшевелить всех и вся. Хотелось посмотреть, что же это за место такое волшебное, творящее с людьми такие чудесные перемены.

Первый раз дети приехали навестить маму на новом месте накануне их с Яшкой хупы. Это было примерно через месяц после того знакомства дома в Хайфе. Яшка желал для своей избранницы самое красивое платье и роскошный зал торжеств, благо мог себе позволить, но Анна и слышать об этом не хотела. Не потому, что стеснялась, а действительно не хотела. Ну ладно, и стеснялась тоже.

Дети приехали за день до события, причём не только Дани с Диной, но и дочки Яшки. С Анной девчонки уже вовсю обнимались-целовались, явно за этот месяц они очень подружились, да и вообще, вопреки представлению Дани, оказались совсем не противными. Они очень отличались от девочек из его школы, старшая в свои четырнадцать была абсолютным ребёнком, добрая, открытая, по-детски непосредственная и совершенно наивная в том смысле, в каком одноклассницы Дайниса в этом возрасте не были ни наивны, ни невинны. Что уж говорить о младшей.

– Вы к кому? – спросил охранник на воротах при въезде в посёлок.

– Семейство Вайс, – сдержанно ответил Дани.

– К Яшке, что ли?

– Да!

– О, так бы и сказал. Яшка – дорогой наш человек, а сейчас у него радость, и это у нас у всех радость. Вы на свадьбу?

– Да-да, свадьба, – подтвердил Дани, на большее его иврита явно не хватало, и он рад был бы закончить переговоры, но куда там.

– О, вы же совсем новенькие в стране! Уже бывали у нас?

– Нет!

– Ами, слышишь, новенькие совсем, и у нас первый раз – к Яшке на свадьбу. Покажем им наше гостеприимство!

– А как же! Оставайся на воротах, а вы, ребята, за мной! – И залихватски перескочив через шлагбаум, первый страж ворот поднял его, запрыгнул в видавший виды «субару» с надписью «Безопасность посёлка» и, махнув рукой, мол, следуйте за мной, кортежем проводил их до самого дома Яшки.

Первое, что удивило, пока ехали по посёлку, это отсутствие заборов. То есть мама рассказывала, что у них двери никто не запирает, но чтоб даже оград не было? Позже оказалось, что двери не только не запираются, но и не закрываются – ходят друг к другу запросто, без предварительного звонка по телефону, а на двери и вовсе звонка нет – постучи и заходи.

Молодых супругов поразила простота всего окружающего. Вот у Яшки дом – по здешним меркам большой, двухэтажный, а потолки высотой два сорок, как в хрущёвках, и в некоторых комнатах вместо люстр лампочки в патронах. Мебель простая, одежда на людях простая, даже деревенская – у женщин под юбками штаны, дичь какая-то. Большинство вообще живёт в караванах – вагончики такие, летом жарко, зимой холодно. Некоторые в кубиках – это уже не караван, но ещё не дом, тесное жилище с тонкими железобетонными стенками. Дети босоногие бегают. При этом люди выглядят счастливыми.

– Понимаешь, – объясняла Анна невестке, сидя вечером на террасе, – ты здесь никогда не одинок, но при этом всегда можешь побыть один. Ты-то коммуналок не застала, но, может, слышала от родителей?

– Бр-р-р, – поёжилась Дина, – мама рассказывала, она в коммуналке на Виландес выросла. Вроде самый престижный район Риги, а что толку, когда восемь человек утром в очереди в туалет, ванну по расписанию принимать, на кухне несколько холодильников, каждый со своим замком, и чужой нос вечно у тебя то в кастрюле, то под одеялом?

– О да. Но тут, к счастью, холодильники и уборные у всех свои и от коммунального осталось только хорошее – жизнь общиной.

– А что в этом может быть хорошего? – удивилась Дина.

– Ну, скажем, кончилось у тебя дома что-то, магазин уже закрыт, что будешь делать?

– До завтра подожду! – с уверенностью выпалила Дина.

– А если срочное что-то? Лекарство, например? Или с телефоном вдруг что-то, а тебе надо срочно позвонить?

– Ну не знаю…

– Я вот тоже раньше не знала, – улыбнулась Анна, – и точно бы подождала до завтра, пока соседская девочка ко мне как-то днём не забежала, босая бегала и ножкой на что-то острое напоролась, а дом на другом конце посёлка, вот она в ближайший и постучалась. Ну я, понятное дело, ранку обработала, пластырем заклеила, девчушка дальше егозить побежала. Я уже и забыла об этом, тоже мне – подвиг, а вечером мы новости смотрим, а тут в двери стучат – Яшка открывает, а там женщина молодая с круглым блюдом стоит. Оказывается, Яэль, мама той девочки, поблагодарить зашла. Ну, я сразу чайник, конечно, поставила, тарелки, приборы. Угощение оказалось необыкновенно вкусным, они его киш называют, не то запеканка, не то пирог. Посидели за чаем, разговорились, познакомились поближе. Приятная женщина, из Йемена, и такая красавица! Тут бы и конец истории, но… Анна заговорщически посмотрела на Дину.

– Но что? – подыгрывая свекрови, спросила молодая женщина таким же заговорщическим шёпотом.

– Но мы же в тот день не всё съели. Соответственно, пошла я ей блюдо возвращать через пару дней. А пустым же возвращать неудобно, правильно?

– Ну не знаю, – протянула Дина. – У меня никогда таких ситуаций не было. Всегда люди покупное приносили, без посуды.

– Так и здесь каждый может готовый торт, например, купить, но самодельное как-то душевнее. Вот и я пирог капустный в том же керамическом блюде испекла. Иду с ним как на эшафот – как без предупреждения к людям в дом ввалиться, вдруг не ко времени, да и понравится ли им мой пирог…

– Ещё бы не понравился, – вскинулась Дина, – у меня слюнки текут всякий раз, когда вашу готовку вспоминаю.

– А вы переезжайте к нам поближе, хоть каждый день буду тебя баловать. Данчик вон скоро на службу пойдёт, что там тебе одной в Хайфе? И квартиру искать… – начала было Анна, но по взгляду невестки поняла, что нечаянно наступила на больную мозоль, и тут же осеклась. – С пирогом, кстати, интересно получилось. Захожу я к Яэль, а у них дым коромыслом – к её дочке подруги зашли с мамами, мамы – тоже подружки, все вокруг стола большого толпятся – готовят что-то вместе. Меня позвали присоединиться, но куда мне с моим ивритом. Отговорилась как могла, блюдо оставила, убежала. В дверях Яэль меня спрашивает, не против ли я, чтоб она часть пирога пожилой соседке отправила, та ногу недавно сломала и все ей вкусненькое носят. Я, разумеется, только за была, ну и вернулся мне тот кусок пирога баночкой варенья, да такого особого – слива в горьком шоколаде, жаль кончилось, а то б тебя угостила. Словом, по сей день этот кулинарный преферанс продолжается, уж чего я тут ни перепробовала – румынское, йеменское, болгарское, узбекское, французское, польское. Соседка на днях с козырей зашла – храйме принесла, рыба такая по марокканскому рецепту, вкусно ужасно, вот думаю, чем отомстить.

Анна отвела взгляд от гор и посмотрела на Дину, ожидая подсказки, чем бы удивить соседку, но та, укутавшись в плед, дремала с открытыми глазами, не выпуская из рук уютную кружку с чаем. Тихонечко подошла, взяла из рук невестки чашку, Дина встрепенулась, но, повинуясь ласковому «Спи, доченька, отдыхай!», закуклилась в плед с головой и мерно засопела.

Накануне свадьбы Анны и Яшки дом жужжал как растревоженный улей, всё время кто-то приходил, что-то приносил, уточнял, непременно поздравлял и благословлял.

Дина поёжилась. Анна перехватила её взгляд, приобняла за плечи и по-латышски, чтоб никто не понял, шепнула:

– Не волнуйся, тут не всё время так, я бы сама с ума сошла. Это в нашу честь суета. А так люди тут воспитанные. Не как мы привыкли, без чопорности, но с пониманием и тактом. Все образованные, учёные, учителя, инженеры, писателей несколько, а вот художница я пока одна. Но Яшка говорит, что лет через десять посёлок будет от вон того холма до того, и жить в нём будут тысячи людей, и даже, как сказал Бен-Гурион, будут свои воры и проститутки.

Женщины тихонечко засмеялись, и тут же к ним подбежали Яшкины девчонки. Любопытными галчатами они уже давно выглядывали из кухни, пытаясь понять, что это за язык, а тут не выдержали, сели с двух сторон и почти хором сказали на русском с очень сильным акцентом: «Так не честно, мы тоже хотим посмеяться», – и нырнули под руки женщин, обнялись ими. Анна привычно погладила старшую и ловко поправила её растрепавшийся хвостик, Дина смутилась – она всё ещё не могла привыкнуть к этой израильской привычке обниматься с незнакомыми людьми, тем более ласкать чужих детей.

Мелкая же потянула её за рукав, а когда Дина повернулась, спросила: «Можно я поглажу твой животик? Там у тебя нам братик или сестричка?» Дина оторопело посмотрела на свекровь, та жестом показала, мол, «пусть ей, а?», девочка несмело дотронулась, и прикосновение её оказалось таким лёгким и приятным, что молодая женщина чуть не расплакалась не то от нежности, не то от гормонов, но быстро взяла себя в руки и сказала: «Племянник или племянница!»

– Что «племянник или племянница»? – удивилась девочка.

– Ты же спросила, там братик или сестричка?

– Да!

– Но по твоей логике получается, что Дани, мой муж, теперь ваш братик, а ребёнок брата это кто?

– Племянник?! – прыснули девочки и убежали обсудить эту новость, а заодно похвастаться подружкам неожиданным взрослым братом, который скоро пойдёт в армию и будет большим офицером.

– Анна, вот как это у них так всё легко? Тебя они мамой ещё не называют? – ошарашенная такой простотой, спросила Дина.

– Нет, и не будут, мама у них есть своя, меня они называют Анечка шель аба, то есть папина Анечка. Ты же уже слышала, как потешно они это произносят? У папы этому русскому «-чка» научились, а акцент у них как у настоящих израильтянок. А ещё не знаю, где научились, но, как только папа сказал им дату свадьбы, начали нас «тили-тили-тесто» дразнить. Смешные такие. А так тут действительно очень сердечно принимают. Как будто изначально дают тебе кредит на то, что по умолчанию ты хороший человек, и, пока ты не доказал обратное, относиться к тебе будут с любовью и уважением. Но если не оправдаешь…

– Тогда что?

– Скорее всего, придётся уехать. Слишком уж закрытая община, все у всех на виду. Вот если Яшкины мечты сбудутся, и сюда приедут тысячи – будет как в обычном городке. А пока так и живём, по-деревенски, нараспашку.

Дина заранее спрашивала свекровь, чем помочь, может, приготовить что, но та сказала, что ничего не надо, платье простое хлопковое за восемьдесят шекелей она себе уже купила, не хотела дорогого и вычурного, туфли ещё из Риги были, а об угощении позаботится Яшка, так он сказал.

Хупу поставили прямо в их посёлке, на природной террасе – платформе, выбитой в одной из многочисленных гор Иудеи, было всё просто и искренне. Специально никого не приглашали, просто откуда-то сами взялись раскладные столы, притащившие их ребята столы раскладывали и накрывали разовыми скатертями, люди всё приходили и приезжали на старых разбитых машинах, из этого посёлка и из соседних – Яшку там действительно любили.

Люди приносили стулья, бутылки с газировкой и крепкими напитками, женщины прямо на столе распаковывали судочки и баночки, и скоро стол ломился от угощений, вокруг бегали дети, парни играли на гитаре, свирели и чём-то странном, струнно-пузатом, издающем тягучие восточные звуки. И не менее странном ударном. Дани этот инструмент напомнил вазу, обычную такую вазу, сужающуюся книзу, только эта неваза была из дерева, сверху обтянута кожей, и по всей её площади быстро-быстро мелькали руки мальчишек, высекая искры звуков. Любопытство взяло вверх, кивнул маме на инструмент, мол, что это? Та ответила непонятным словом: дарбука. Ладно, дарбука так дарбука, странное название для странного предмета.

Дину инструмент не заинтересовал, она была разморена этим днём и кучей впечатлений. Положив голову на плечо мужа, она спросила:

– А что, может, давай правда переедем сюда? На время, пока рожу и ты службу не закончишь? Ненадолго, года на полтора? Всё равно нам теперь новую квартиру искать, гарантов, а где сейчас взять силы и время на эту суету? Ты пашешь всё время и до призыва будешь пахать, у меня ульпан скоро закончится, но как я с пузом буду бегать квартиры смотреть, да и что я в этом понимаю? А тут мы как будто погостим. Не уверена, что мы сможем втянуться в эту жизнь – мне чувство локтя ещё в советской школе осточертело, но сейчас среди людей мне явно будет спокойнее, чем одной в четырёх стенах. Да и маму твою дёргать… Она, конечно, обещала приезжать помогать, но стыдно злоупотреблять – посмотри, как ей тут хорошо.

Дани не знал что и сказать. Ясно было только насчёт мамы.

– Да уж, такой счастливой я помню её только в раннем моём детстве, а в последние годы вообще забыл, как звучит её смех. Как она этого Яшку так сразу почувствовала?

– Ну, интуиция – это ваше семейное. И хоть бы кто из вас купил лотерейный билет.

– А зачем, Динуш? Мама свой золотой лотерейный билет уже явно выиграла, обо мне и говорить нечего, причём мой билет совсем фартовый – крутые дивиденды принёс, вон уже из всех твоих кофточек выпирают. И ты такая смелая…

От прилива чувств он обнял жену чересчур крепко, та, слегка пикнув, высвободилась и повернулась к нему. Надо же, такая объёмная уже, а личико осталось таким же, как было, в двух его ладошках умещается. Смотрит игриво-испытующе:

– В чём это я смелая?

– О, ты очень смелая девочка – вышла замуж за совсем молодого парня, явно тебе не ровню, переехала с ним в незнакомую страну, одна, без родителей и родни, ещё не успела подтвердить диплом, а уже забеременела мимо карьеры, теперь так и вовсе предлагаешь переехать на поселения за Зелёной чертой, всего один раз здесь побывав. Какие вы с моей мамой, оказывается, героинюшки!

– Ну это так себе смелость, не то на грани авантюры, не то отчаяния. Нет-нет, это я не про тебя и не про ребёнка, я про переезд сюда. Но я правда верю, что Бог нас не оставит. Можно, конечно, всё тобой перечисленное списать на цепочку счастливых случайностей, и то, как ты нашу первую квартиру нашёл, – туда же, но мне ближе мысль, что это Он нас ведёт, и Он, Всевышний, рядом с нами. К тому же, переехав, что мы теряем? Ну не запрут же нас здесь. Если совсем невмоготу станет – вернемся в Хайфу или вообще в Арад переедем, поближе к Мёртвому морю, там, говорят, климат хороший. Надо только Сарину дочь спросить, Пуци они вместе с квартирой будут продавать или нам её можно забрать. Я, если честно, к ней привыкла, да и кому нужна старая кошка, жалко её.

Дани снова обнял жену, на сей раз осторожно, и отвернулся, его переполняла такая нежность, что глаза намокли, а тело стало невесомым и готово было воспарить над этими горами, увлекая за собой жену в струящемся платье, как на картинах Шагала. Он погладил её по спине, наткнулся на застёжку бюстгальтера и еле сдержался, чтоб не расстегнуть её через платье, как делал не раз.

«Интересно, меня когда-нибудь перестанет так к ней тянуть? Совесть же надо иметь, живот вон…», но Дина так послушно пошла за его рукой, сперва спиной, потом бёдрами, что надо было срочно прийти в себя и вернуться к разговору – люди же вокруг.

– Знаешь, когда я был в Израиле, – начал он, от греха подальше слегка отодвинувшись, – в той турпоездке, одну из лекций нам читал такой же мужик, как Яшка, поселенец. Он тогда так про эти места рассказывал… Даже предложил поднять руки, кому интересно: если бы набралось десять человек, они бы организовали экскурсию в один из посёлков. Никого, кроме меня, это не заинтересовало, а я руки не поднял.

– Почему?

– Не знаю даже, наверное, боялся. Я же тогда не представлял себе, что так быстро перееду в Израиль, и просто испугался. По тому, как он рассказывал, мне так это всё понравилось заочно, что боялся, приехав туда на экскурсию, не вернуться в Ригу. Разбил бы палатку и попросил политического убежища.

– Почему же ты об этом не сказал, когда мы выбирали, где будем жить в Израиле? Могли же не в Хайфу, а сразу сюда. Мне было всё равно, я за Хайфу была только потому, что из всех трёх городов Израиля, которые я на тот момент знала, она была самой дешёвой, и одноклассница там. Мне подружка тогда написала: «У нас в Израиле говорят так: Иерусалим молится, Хайфа работает, Тель-Авив развлекается». Жила она к тому времени «у нас в Израиле» уже полгода как, всё знала, ага. Иерусалим, как мне тогда казалось, я не заслужила, нет во мне такой святости, на развлечения нам ещё долго не заработать, вот вам и Хайфа. Ну, мы же это обсуждали, помнишь?

– Помню. Твои тогда ещё сказали, что если уж в Израиловку ехать, то только в Тель-Авив, единственный город, где хоть намёк на цивилизацию есть. Я, кстати, тогда впервые услышал «Израиловка», да ещё от евреев, до такого даже наши нацики не додумались.

Она попробовала осторожно приподняться, и муж тут же вскочил на ноги, помогая ей.

– Почему же ты всё-таки не сказал мне тогда о поселениях? – спросила Дина, когда, отдалившись от столов и шума, они пошли по горной тропинке, опьяняюще пахшей цветущими лимонами. Во дают эти поселенцы – лимоны в горах посадить! Говорят, у них тут и сирень есть, и малина.

– Не думал, что имею такое право – подвергать тебя опасности. Да, не забывай, что тут очень опасно. Я ежедневно переживаю за маму, а переедем мы сюда – буду переживать и за вас с мелким. Да и можем ли мы за него выбирать, где ему родиться? Правильно ли, что он появится на свет в таком месте, откуда выезжать можно только с оружием, а школьный автобус бронированный?

– А выбирать за него из всего Израиля родиться в Хайфе мы можем? Он у нас там на русском или арабском заговорит скорее, чем на иврите.

Дани улыбнулся.

– Вот ты даешь. Такая взрослая девочка, а увлекающаяся, как ребёнок. Ты вообще заметила, что про Хайфу сейчас сказала «там»?

– Ой! – вместо ответа вскрикнула Дина и замерла. – Ой! – И схватилась за живот.

– Что-то с ребёнком? Что? Болит?

– Нет, не болит, странно просто. – Маленькими шажочками она затрусила к стоящему рядом дереву, облокотилась об него, выдохнула: – Положи сюда руку! Чувствуешь? Ох, как он сейчас толкнулся – первый раз так сильно. И продолжает лупасить.

Дани оторопел. Признаться, сначала он ничего не почувствовал. Ну разве что кроме тревоги, всё ли в порядке с Диной и ребёнком. И как назло, здесь, когда отошли от людей. Надо бы за мамой сбегать, она скажет, что делать, но не оставлять же Дину одну. И ровно на мысли «одну» малыш показал, что он тоже тут – ладонью Дани ощутил сперва робкий, а потом вполне ощутимый толчок.

– Да, чувствую! Любимая моя, сокровище ты моё!

Дина едва не задыхалась от восторга.

– Кажется, он согласен. Слушай, а давай его и вправду назовём в честь твоего деда, который бабушку спас?

– Ну и что это будет? Надо было в Израиль ехать, чтобы сына Янисом назвать? Себе еврейское имя взял, а сыну латышское дам? Так не честно, да и он нам спасибо не скажет.

– Тогда давай по Яшкиной модели, только наоборот? Его в честь деда Якова назвали Яриком, а мы в честь деда Яниса назовём… Слушай, а как Янис на иврит может переводиться?

– Не знаю, пойдём спросим молодых, – кивнув в направлении столов, с усмешкой сказал Дани.

«Молодые» веселились вовсю – Анну посадили на возвышение, как королеву, и молодые девчонки в длинных юбках и платьях танцевали перед ней, аккомпанируя себе бубнами. Яшка суетился вокруг столов, разливал, чокался, принимал благословения и поздравления, благодарил, благословлял сам и глаз не сводил с новобрачной. А мама и вправду помолодела лет на двадцать, смотрела на танец девушек, пила, болтала с новыми подружками, смеялась и даже курила сигарету. Дани, никогда не видевший маму с сигаретой даже будучи Дайнисом, от такого зрелища обалдел, схватил Яшку под руку и сказал:

– Ты это маме не разрешай, она бронхитами часто болеет, – и добавил: – Мне поговорить с тобой надо. Сможешь завтра?

– Я и сегодня могу, – с готовностью отозвался Яшка, бодро вылезая из-за стола.

– Прямо на свадьбе?

– А чего бы не поговорить на свадьбе с новым сыном. Пойдём отойдём туда, под дерево, там присядем. О чём ты хотел спросить?

– Да много тут накопилось, не знаю, с чего…

– Давай от простого к сложному, – предложил Яшка, усаживаясь на выпирающие над землёй венозные корни старой оливы.

– Тогда так. Знаешь такое имя – Янис? – спросил Дани, присев рядом.

– Ну это латышское, что-то типа Ян, да?

– Не совсем, но допустим. Как бы ты его на иврит перевёл?

– Уф, ну и вопрос. Я б на него и стопроцентно трезвым не ответил бы, тем более когда за здоровье твоей мамы принял. Хорошо, латышского я, как ты понимаешь, не знаю, поэтому пошёл бы через какой-то другой язык. На английском, например, это, наверное, Джон, может такое быть?

– Да, точно, Джон. И?

– Ну это ближе всего к нашему Йонатан. Красивое имя и значительное – Бог дал. В Торе оно упоминается…

– Яшка, прости, это я сейчас не усвою, лучше скажи, а какое у него будет маленькое имя?

– Уменьшительное? В смысле домашнее?

– Ну да. – От нетерпения Дани в пыль истёр травинку, зажатую между пальцев. Почему-то ему казалось, что именно этот ответ сейчас распутает и многие другие его вопросы, поможет принять правильное решение.

– Наши называют Йоник, израильтяне – Йони, так что это кому как по вкусу. А что?

«Янис – Йоник», – попробовал имена на звук и вкус Дани, и ему оказалось вкусно.

– Спасибо, похоже, это то что надо. Пока не могу сказать, поговорим с Диной, подумаем.

– Хорошо. Теперь давай сложное!

– Хм, тут два вопроса есть. Помнишь, ты говорил про караван, ну, если мы надумаем…

Яшка вскочил на ноги как ужаленный, протянул руку Дани и, буквально выдернув его с земли, вперился в глаза:

– Когда хотите переехать?

Не готовый к столь стремительному повороту событий, молодой мужчина решил охладить Яшкин пыл, мол, это с дочкой квартирной хозяйки надо согласовать, по идее, до конца договора… Да где там, Яшка не отпускал:

– Сами когда готовы?

– Да хоть завтра, но реально через два месяца – Дине ульпан надо закончить, да и не хочу Давида подвести, соседа, он мне доверился, на работу взял, надо заранее предупредить, попытаюсь даже замену себе подыскать. Вещей у нас немного, в легковушку нашу старенькую всё влезет и… – Дани поднял глаза на мужчину – тот сиял. Обнял Дани, потряс за плечи:

– Парень, это лучший подарок на нашу с твоей мамой свадьбу! Спасибо тебе за хорошую новость. Завтра с утра марш в Хайфу дела улаживать, не надо с этим медлить, а то передумаете ещё. Телефон дочки хозяйки мне напиши, я с ней утрясу. Давай вернёмся к столу. На ферме работать готов?

– Да где угодно готов. В армии отслужу, выучусь на электрика или автомеханика, тогда и буду перебирать, а пока за любую работу возьмусь.

– Уважаю! – сказал Яшка и протянул руку. – Хорошее приданое мне Аннушка принесла. Только учиться после армии не обязательно, то есть надо, конечно, но не с нуля. Специальность можно и в армии получить. Поговорим об этом потом, если хочешь, подумаем. В боевые тебя всё равно не возьмут – у женатого с ребёнком сокращённая служба.

– Да, – понурившись, ответил Дани. – Я как раз в боевые хотел. Узнавал уже, спорил – не берут, я ж к тому же единственный сын, мамина подпись нужна, а ей сейчас только этих волнений не хватало. Не говоря уж о Дине.

– И без тебя в боевых полно, молодых и свободных, – сказал Яшка, направляясь обратно к столу. – Про профессию подумай, так ты из времени службы максимальную пользу для семьи выжмешь. И нам тут люди со специальностью позарез нужны.

– И ещё, строго между нами… – Дани остановился, не желая быть услышанным, когда они подойдут к столу. Яшка участливо посмотрел ему в глаза.

– М?

– Тут такое дело… Короче, мне в Союзе, понятное дело, обрезание не делали. В общем… Ну я и в армию хочу как все пойти. Короче, не в смысле, чтоб не выделяться, это мне пофиг. Просто… Не знаю, как объяснить. Я здесь уже давно мог сделать, но сам не хотел. Думал, вот когда почувствую, что я здесь навсегда, что я дома, что я хотя бы израильтянин…

– Да ты успокойся, пацан. Что ты всё «короче» да «короче»? Сильно короче не будет, – попытался перевести всё в шутку Яшка, но видя, что Дани не до смеха, спросил совершенно серьёзно: – Что значит – хотя бы израильтянин?

– Ну евреем я себя пока не чувствую. Не знаю как это – быть евреем.

– А кем чувствуешь? Латышом?

– Не понимаю уже, запутался немного. Да, скорее латышом, но израильтянином, или израильским латышом.

– Сложно тебе. А обрезание тогда зачем хочешь сделать? Если не для того, чтоб не отличаться, то для чего?

– Не знаю. Чувствую, что мне так правильно.

– Почему?

– Да по всему. Для других, конечно, тоже. Дина всё больше религией интересуется, я туда так глубоко не пойду, похоже, что не моё это. Вообще религии это не моё, я у латышских бабушки с дедушкой часто гостил, они очень верующими были, я жил у них на каникулах месяцами, но и к их вере не прикипел. Жену, разумеется, поддержу, у нас с самого начала дома кашрут, она это ещё в Риге начала, на кухне у родителей маленький холодильник поставила для своих продуктов, так кто я такой, чтобы ей мешать. Шаббат мы тоже соблюдаем. Она ещё кое-что хочет соблюдать, женское, а тут мой некошерный. Чтоб у сына раньше отца брит был, тоже странно. Но для других я такое личное не стал бы, я для себя хочу.

Дани замялся. Он сам не был уверен в причине столь настойчивого своего желания пройти обряд обрезания и уж тем более не хотел вводить в заблуждение человека, поэтому сказал как есть:

– Честно тебе скажу, не знаю, почему мне это так важно, но важно. По ощущению, хочу с вами быть, пока так, а со временем, может, и стану одним из вас.

Яшка был очень тронут таким доверием, да и вообще столько хороших новостей. Сидевшая за столом Анна уже развернулась всем корпусом и искала его глазами, а потому, обняв Дани за плечо, он направился с ним к столу.

– Не будем заставлять женщин нас ждать. Насчёт «религия – это не моё» – не зарекайся, а брит – это важный шаг к пониманию еврейства. Пусть и интуитивно, но ты нашёл правильный путь. Если ты про иудаизм действительно хочешь понять – сперва начни делать.

– Что именно делать?

– Заповеди начни соблюдать, жить как еврей, начнёшь делать – поймёшь, как это быть евреем. У нас так с дарования Торы повелось, когда ещё не зная, что в ней, наш народ прямо там, стоя на Синае, обещал выполнять. Просто подумай об этом как-нибудь, и буду рад, если спросишь – я много лет преподаю иудаизм, вроде умею объяснять и рад буду помочь.

– Спасибо, Яшка. И счастья вам с мамой. Рад за вас, хотя и не понимаю, как вам удалось так вот взять и найти друг друга. Не в смысле встретиться, а всё вместе – понять, довериться.

– Ну мне-то не было трудно, я пошёл по тому самому принципу – действуй и поймёшь, благо инструкция у каждого из нас есть в самой Торе. А мама твоя – героиня, она от всех наших понятий далека, но смогла на меня положиться, с уважением ко мне отнеслась, доверилась, а на такой благодатной почве любовь моментально взросла. Это у вас, молодёжи, любовь, извини уж за упрощение, снизу вверх поднимается, у нас, взрослых и жизнью испытанных, ровно наоборот. А когда случается – всё хочется для этого человека сделать. Ей я на словах особенного ничего не обещал – для неё я делаю, а вот тебе за маму твою обещаю – очень буду стараться сделать её счастливой, а её жизнь – качественной. Заграниц и бриллиантов не сулю – пустая трата времени и денег, но постараюсь, чтобы ей было хорошо.

Дани, последние несколько десятков метров шедший как бы под Яшкиным крылом, теперь взаимно обнял его за плечо.

– Спасибо тебе за такие хорошие новости, да ещё в такой день. И добро пожаловать домой. А теперь пойдём знакомиться с будущими соседями, – сказал Яшка, кивнув в направлении гостей-односельчан, и так, в обнимку, вернулся с сыном жены за стол. Со своим к своим.

Переехали в посёлок ребята, как и запланировали, через два месяца. Дочку квартирной хозяйки уговаривать не пришлось – до конца срока договора оставалось не так много времени, да и показывать квартиру без жильцов и заполошной кошки было сподручнее. Сосед и начальник Давид очень расстроился потере такого подручного – парень оказался толковый и рукастый, да и дом их без такого жильца многое потеряет – тот то подкрасит где-то, то лампочку сменит, его жена горшки с цветами по всему их этажу развела – Европа. Отдельно Давида изумило новое географическое направление молодой пары – ладно бы Тель-Авив, с таким апгрейдом не поспоришь, но поселения?!

– Понимаешь, парень, сионисты мы все, а не только те кипастые экстремисты, – издалека начал Давид во время обеденного перерыва на работе. – Ты ешь, а я тебе буду рассказывать. Шницель куриный бери, он вкуснее рагу. Вот, думаешь, я сюда приехал ещё раньше, чем Израиль был создан, почему? Плохо мне дома было, жили мы бедно, а тут молоком и мёдом всё текло? Так нет, нет, нет и опять нет. Там ещё нацисты к власти не пришли и ничто не предвещало, жили мы безбедно, а тут – малярийные болота, бесплодная земля, жара и агрессивные арабы. Тогда, правда, они ещё не называли себя палестинцами, арабы и арабы, палестинцами были мы, приехавшие на свою землю, подмандатную тогда Палестину.

Встав из-за стола, Давид сходил на кухню и вернулся с двумя кусками хлеба и спелым-преспелым авокадо.

– Так вот, – продолжил он, сосредоточенно выковыривая ложкой тёмно-зелёную мякоть разрезанного напополам плода. – Если кто думает, что арабы на нас с сорок восьмого[39] обиделись, а до этого были зайчиками, то нет. Я в мае двадцать девятого года приехал, а уже в августе был кровавый Хевронский погром, настоящий, зверский, с изуверским растерзанием стариков и детей, изнасилованием женщин, словом, как часто это в нашей истории бывало. Так вот, скажи мне, чего бы ради я сюда попёрся за тысячу вёрст весь этот дрек[40] есть, не будь я сионистом?

– Не знаю, но я совершенно не сомневаюсь, что ты им был, сионистом.

– О! – удовлетворённо крякнул Давид, и намяв очищенное авокадо вилкой, обильно посолил его и поперчил. – Так вот, как сионист сионисту я скажу тебе, что нечего туда переться, на эти территории.

– Но ведь вы же, сионисты, считаете их своими?

Давид протянул ему тарелку, мол, бери. Дани помотал головой, авокадо он один раз пробовал, оно ему категорически не понравилось. Мыло и мыло. Не спрашивая его согласия, Давид переложил половину ломтиков плода Дани в тарелку, они плюхнулись прямо на шницель, но отставного военного это не смутило. Командирским кивком указал, мол, ешь давай, а наставительным тоном продолжил:

– Сионист сионисту рознь. Я – левый сионист, мапайник[41] с первого дня основания этой партии, и мне начхать, что её уже давно нет, мапайник – это навсегда. Так вот, хоть мы, по большому счёту, были за единую и неделимую Землю Израиля, но времена меняются, и сейчас важнее мир. Если для того, чтобы договориться с арабами, надо будет отказаться от притязаний на эти самые «территории» – значит, надо отказаться, да хоть к границам шестьдесят седьмого года вернуться, лишь бы тихо было. А ты, приличный молодой человек, и твоя образованная жена, архитектор, вы своими телами будете эту землю утверждать еврейской? Своими тохасами[42] на ней сидеть, чтоб тот клочок, что будет под вашими задницами, считался нашим? И всё это где-то на краю географии!

– Да от посёлка до Иерусалима на машине минут пятнадцать! – возразил Дани, довольный, что может сказать что-то весомое в защиту своего выбора.

– Ошибка всё это, большая ошибка! – удручённо проговорил Давид, сделав вид, что уточнения Дани не услышал. – И имей в виду, когда, насмотревшись этой поселенской дикости, вы, поджав хвосты, запроситесь в цивилизацию, вернуться вам будет некуда. Я не со зла говорю, предупреждаю просто – никто тебе место держать не будет, и с квартирой так больше не повезёт, пойдёте в районе рынка жить с остальными русскими или на Шпринцаке-Неве-Давиде с наркоманами, а то и на Халисе, с арабами. Одумайся, парень!

Не говоря больше ни слова, Давид разложил ломтики авокадо по кускам хлеба так же аккуратно, как лежали у него в подсобке инструменты. Не возвращаясь к разговору, он деловито пережевал свои бутерброды, дожидаясь, пока Дани доковыряет ставший вдруг невкусным шницель и распробует оказавшееся неожиданно вкусным авокадо.

– О, а ты авокадо брать не хотел, – вставая из-за стола, сказал Давид и наставительно добавил: – А всё потому, что вы, молодые, думаете, что всё знаете лучше.

На работе с этого дня и вплоть до отъезда отношения между мужчинами уже не были столь добрыми, как раньше. Первые пару недель Давид присматривался, не одумался ли Дани, не внял ли доброму совету, но поняв, что тот ищет себе замену, а значит, не передумал, Давид просто перестал обращать на него внимание.

Впрочем, ближе к дню отъезда Давид смягчился, увлёкшись обучением нового кадра: Дине удалось в ульпане завербовать на работу в гостиницу соученика, к немалой радости всех. В день отъезда, когда в большой бусик, раздобытый Яшкой, сложили габаритный груз, а в их старенькую машину забросили мелочёвку и усадили Дину с животиком и Пуци в клетке, Давид прискакал с работы – видно, жена позвонила. Знаком показал молодым людям, чтоб подождали, метнулся наверх и к машине спустился с торжественной женой, державшей в руках горшок с непонятным, но красивым растением («Попробуйте там посадить, вдруг приживётся, хотя какая там земля – камень один!»), кульком ароматных пирожков («Берите-берите, это ж какая дорога вас ожидает? Ну и что, что два с половиной часа, на самом деле это намного дальше – к самому чёрту в зубы. И звони мне хоть иногда, Диночка, а мужу скажи, что это мой старый хрыч зазря его пугал, отсоветовать хотел, а так, если вернётесь, и на работу он его с удовольствием пристроит, и квартиру мы вам найдём, если и не в нашем доме, то в соседних»).

Посёлок встретил новичков распахнуто и дружелюбно. Дани ни на секунду не сомневался, что так их приняли исключительно из уважения к заслугам Яшки, одного из первых здешних поселенцев, к тому же любимого и уважаемого. Дине же было не до того – до родов предстояла куча хлопот, как бытовых-рутинных, так и приятных – обустройство детской. Как Яшка и обещал, молодой семье выделили караван. Теперь у них было совершенно своё жилье, пусть и временное, до постройки собственного дома, но своё, без Сары, её дочки и соседей по лестничной клетке.

Провожая их к новому жилищу, Яшка сиял как самовар: выхлопотать караван при тогдашнем наплыве новых поселенцев было не так просто. «Маленький, – издали отметила про себя Дина. – Интересно, сколько в нём метров? – спросил её внутренний архитектор. – Сорок? Сорок пять? Зато своё. На первое время вполне достаточно. Там точно не будет кармельских потолков, и стены значительно тоньше, зато без соседей».

Однако войдя в караван, Дина чуть не разрыдалась, и совсем не от счастья. Во-первых, там было очень грязно.

– Вот же я старый осёл, надо было самому заранее посмотреть, – причитал Яшка. – Спросил же в Совете поселения, как, мол, караван, в порядке ли. Да, сказали, не изволь беспокоиться. И вот тебе на.

Но помимо грязного тряпья, оставшегося в наследство от прошлых жильцов, трупов огромных тараканов и плесени на стенах, сам караван поразил Дину и как хозяйку, и как архитектора, и, чего уж там, как рижанку. Потолок на расстоянии вытянутой руки, шаткий пол, непонятно когда успевший прогнить – каравану было всего лет пять, крошечный санузел – всё это удручало, но больше всего огорчили наружные стены. Нет, разумеется, Дина не рассчитывала на метровые, как в рижской квартире родителей, но и не две же жестянки с тощим утеплителем между ними? Про межкомнатные перегородки и двери вообще нечего говорить – похоже, всё это было картонным.

– Так вот ты какой, домик Ниф-Нифа, – попытался пошутить Дани, когда, передав ключи, Яшка отправился домой. Но Дине было не до шуток. Хотелось сесть и расплакаться, благо сесть было куда – самые примитивные, но всё же кровати, стулья и стол в караване имелись, однако сесть на них Дина побрезговала.

Вскоре прибежала запыхавшаяся Анна. Оказывается, вернувшись домой, муж посетовал на то, что прошлые жильцы не прибрались, она устроила ему допрос, в чём это выражается, и на слове «плесень» накинула на голову первый попавшийся под руку платок и метнулась к детям. Первые пару ночей провели у Яшки с Анной, днём общими усилиями приводя в порядок караван. Дину до этого проекта не допускали, перепланировывать там всё равно нельзя, да и нечего, а дышать плесенью беременным категорически запрещено. Так Анна сказала, и с ней не спорили.

Через несколько дней караван начал выглядеть намного пристойнее, а заботами Анны стал даже уютным. Первой запустили в него кошку. Пуци вошла вальяжной походкой, но, осмотрев новые малогабаритные апартаменты, презрительно фыркнула и вопросительно посмотрела на Дину, мол, мать, где миска, где лоток? Ну совсем без царя в голове двуногие, натащили всякой ерунды, а о главном-то и не позаботились. Пристыженная Дина уточкой поковыляла на кухню, найти среди посуды подходящую миску, Дани кинулся домой к маме – лоток-то взять забыли. Молодожёны справили новоселье в караване и провели там несколько милых ночей, а потом Дани надо было отлучиться, и тут вылезла новая проблема. Казавшееся Дине плюсом отсутствие близких соседей в условиях поселения оказалось жирным минусом. Дани поехал доуладить в Хайфе дела и, не уложившись в один день, заночевал у того самого устроенного ими на работу товарища. Вот тогда натерпелась она страхов, без оружия, за картонной дверью вагончика на окраине ущелья, вздрагивая от каждого звука. Пуци, как могла, успокаивала хозяйку, даже спать улечься норовила у неё в голове, чего в Хайфе не делала, но менее страшно Дине от этого не было.

По возвращении застав жену растревоженной и красноглазой, мужчина впал в уныние: до родов, а значит, и до его призыва – рукой подать, как оставить молодую жену с малышом на руках в таком страхе? Наверное, стоило пойти к Яшке, но сколько можно его дёргать, он и так вон сколько всего для них сделал. Кстати, и о брите договорился – оказывается, взрослым это делают в больнице, под наркозом и всё такое, очередь на послезавтра.

К своему каравану новые поселенцы привыкали постепенно. Привезя Дани из больницы после брита, Яшка устроил у себя дома традиционную благодарственную трапезу, после которой Дани с Диной остались у родителей, Анна заранее обустроила для них комнату – вроде несложная операция, но во взрослом возрасте заживает небыстро и требует особых гигиенических мер, обеспечить которые в караване сложней. Договорились, что ребята в выделенной им комнате поживут до Дининых родов и первые пару недель после, до проводов Дани в армию, а дальше будет так: когда он приходит – молодая семья вместе в караване, когда Дина с малышом одна – она у мамы Анны и Яшки. Так и поступили.

Роды прошли на удивление благополучно. Не быстро, но без осложнений, которых опасались врачи из-за хронических заболеваний роженицы. Похоже, Анна с Яшкой и прилетевшие по этому поводу родители Дины беспокоились куда больше, чем она сама. Что уж говорить про Дани, который мало того что страшно волновался за любимую, так ещё и взял на себя роль глашатая – каждую сообщаемую врачами новость он, выбегая в коридор, передавал ожидающим родителям.

– Открытие три сантиметра!

– Процесс приостановился, ждём решения врачей.

– Сделали ускоряющий укол.

– Открытие пять, сейчас будут давать эпидурал.

И наконец ещё через несколько часов долгожданное, на глубоком выдохе:

– Сын!

На восьмой день, после обрезания малыша, огласили давно задуманное: и будет имя ему в Израиле Йонатан.

– В честь деда Яниса, – наклонившись, прошептал маме Дани. – Дина так захотела! – От неожиданной радости Анна расчувствовалась до слёз.

– Странное имя, – пожал плечами профессор.

– Ничего, в Америке будет Джонатаном, – успокоила его Регина. – Ну не век же им в этой дыре сидеть.

На какое-то время караван стал для Дины и Дани чем-то вроде любовного гнёздышка. Во время курса молодого бойца Дани редко отпускали домой, и Дина всё больше была «у родителей». Приходя в армейские увольнительные, солдат в первую очередь заходил в дом Яшки, обнимал своих любимых женщин – сперва Дину, потом маму – так сама мама завела, подхватывал на руки мелкого, если тот не спал, или осторожно гладил спящего, наслаждаясь этим невероятным молочным запахом, скидывал тяжеленный вещмешок, подселял свой М16 к Яшкиному «Узи» в его оружейный сейф, под строгим маминым взглядом вытаскивал всё грязное бельё на стирку: «Сын, а где мешок с носками? Ужас, что с майками? Как это шоколадка растеклась, что она вообще в белье делала? Дина сюрпризом подсунула? Так что же ты не съел, раз девочка так хотела тебя порадовать?»

Потом они обязательно обедали, а после обеда Дани с наслаждением наблюдал, как, жадно обхватывая двумя крошечными ручками грудь, насыщается его первенец. Затем предыдущие бессонные сутки давали о себе знать, солдат падал в постель и до прихода Яшки высыпался, после чего они вместе сидели и чаёвничали сперва со своими женщинами, а потом вдвоём, по-мужски – с сигаретами и стаканчиком виски. Ближе к ночи молодая мама сцеживала молоко и отдавала Анне, ей же оставляла малыша, и, схватившись за руки, с топотом, как нашкодившие школьники, Дани с Диной неслись к каравану, где каждая минута принадлежала только им.

Потом его служба оказалась недалеко от дома, и минимум четыре ночи в неделю семья проводила в своём караване. Со временем они так обустроили и обуютили этот вагончик, что стали ощущать его настоящим домом. Закончил службу Дани с тремя сержантскими полосками на рукаве и специальностью автомеханика. Правда, по тяжёлой технике, ну да когда знаешь, что под хвостом у танка, с легковушкой тоже научишься разбираться, особенно если с детства интересовался.

Специальность в руках оказалась как нельзя кстати – незадолго до окончания службы, когда он впервые пришёл домой с сержантской нашивкой, Дина, заговорщически улыбаясь, позвала его в ванную.

– Ты же помнишь, как я хотела служить? – спросила она более чем загадочно.

Дани чувствовал себя немного виноватым, мечта была действительно её, а реализация досталась ему. Вынул из нагрудного кармана свеженькие сержантские нашивки – трёхполосный ромб, ещё не пришитый к гимнастёрке, вложил ей в левую руку – правую она упрямо держала за спиной – и, сомкнув своими пальцами её пальцы, поцеловал в любимое место – треугольник между ушком, шеей и щекой.

– Любимая моя, помню и знаю, а эти полоски – наши общие.

Дина растрогалась не очень, она явно имела в виду что-то другое. Достав из-за спины правую руку, она хитро произнесла недавно заготовленные слова:

– Ну, раз в армию меня не взяли, и до трёх полосок мне не дослужиться, то вот тебе мои две! – И, разомкнув пальцы, показала положительный тест на беременность. Очень уж животворящим оказался их караван.

Несмотря на радость грядущего пополнения, Дина была изрядно смущена – отсидев дома с первенцем, она очень хотела выйти на работу и уже рассылала резюме по всем мало-мальски подходящим вакансиям, благо до столицы на машине рукой подать, а работы для молодого архитектора там было достаточно. Декретное время она потратила на углублённое изучение иврита, практическому применению языка немало способствовали её новые подружки из посёлка – коренные израильтянки, такие же молодые мамы, как она. И вот теперь, когда Йоника можно было отправить в сад и заняться карьерой, – нате вам. Впрочем, если уж Всевышний решил подарить такое счастье, что с ним спорить о тайминге?

Дина к тому времени была уже вполне религиозной женщиной, не зашоренной и фанатичной, но твёрдо для себя понимающей устройство этого мира и божественное присутствие в происходящем, окружающем и окружающих. Дани твёрдости её религиозных убеждений не разделял, но, когда живёшь еврейским домом, ты так или иначе проникаешься этим. По три раза в день он не молился, но с того дня, когда сделал брит, вязаную кипу надел и уже не снимал. По пятницам они вместе с Яшкой ходили в синагогу, у того было там своё место, Дани садился по правую руку от него.

Сначала Субботние молитвы давались ему нелегко – поди пойми, где встать, где поклониться, где шаги назад, где вперёд. Яшка советовал взять с полки молитвенник, как у него: и носить с собой не надо, и можно подглядывать, где он читает, и легче следить за службой, но Дани было важно ходить со своим – тем самым молитвенником прадеда, тёмно-зелёным с прожилками, венского издания. «Вот вырастет первенец – на бар-мицву ему передам, тогда буду молиться по вашему, поселенскому», – отшучивался он. Впрочем, несколько месяцев спустя он уже нормально ориентировался и по своему.

Кажется, больше всего новости о новом родственнике радовались дочки Яшки. Йоник родился в середине учебного года, что не дало им возможности нанянчиться с ним совсем крошечным, следующий малыш намечался аккурат к летним каникулам, и девчонки, как уже многоопытные нянюшки, готовились уделить этому событию как можно больше времени.

Анна с Яшкой обрадовались отдельно – несмотря на всё возрастающую и отнюдь не платоническую любовь, свой малыш у них не получался, наверное, всё-таки возраст, так что поухаживать ещё за одним внуком им было в радость. Яшке этого удовольствия доставалось меньше, он вставал в пять, делал зарядку, выгуливал их пса, шёл на первую молитву в синагогу, вернувшись, заставал уже проснувшуюся жену, они вместе наскоро завтракали, и он уезжал на работу. Возвращался около четырёх, шёл в синагогу на дневную молитву, устраивал псу послеполуденный променад, а там подходило время вечерней молитвы. Зато оставшееся до сна время было их тихой гаванью – тут и неспешный семейный ужин, и поползать по ковру с внуком, почитать или посмотреть с женой фильм и говорить, долго и интересно, пока не захочется в постель.

Кто от новости ещё об одном внуке был в шоке, так это родители Дины. Приехав на её первые роды, они едва узнали во встретившем их в больнице мужчине вчерашнего школьника Дайниса, безнадёжным хвостиком ходившего за их принцессой. Принцесса, несмотря на недавнее разрешение от родов, сияла даже ярче, чем в бытность юной профессорской дочкой, а вот малолетний «зятёк» действительно изменился, выкуклившись во вполне себе полноценного зятя.

Даже трудно сказать, в чём выражались эти изменения – в выпрямившейся ли спине ещё недавно сутулившегося долговязого подростка, в крепком ли рукопожатии или в твёрдом взгляде мужчины, уверенного в правильности своего пути? В глубокой нежности, которая не приторно, но неиссякаемо лилась на их дочку и внука? В невесть откуда взявшемся знании, как успокоить стрессующую после родов жену, как правильно взять младенца и как постричь крошечные ноготочки, за которые страшно было браться обеим бабушкам? Яшка однажды вызвался было, но ему не доверили.

Зато накануне первых родов Яшке поручили встретить родителей Дины в аэропорту, ведь Дани был подле жены неотлучно, а заставить туристов, первый раз прилетевших в Израиль, самих добираться до больницы не решились, да и, по общему разумению, это было не по-человечески. Про Яшку родители слышали от дочки, и только восторженное, дома обсуждали скоропалительно странный выбор сватьи, впрочем, чего ожидать от женщины, склонной к авантюрам – это ж надо, бросить дом, работу, старую мать, мужа, пусть бывшего и не очень приятного, но на взлёте карьеры, и туристкой уехать в Израиль?

Пока же доехали от аэропорта Бен-Гуриона до больницы в Иерусалиме, куда с первыми схватками поехала их дочка, Яшкой они совершенно очаровались. Профессорша даже про себя подумала: «Ишь ты, казалось бы, серенькая мышка, полёвка обыкновенная, ни стати, ни породы – а вот же! Небось таланты у неё какие необыкновенные, и отнюдь не в художественной плоскости». Она не была завистлива, но, если быть уж совсем честной, Анне всё же завидовала – не из-за мужа, конечно, просто получалось, что за это время свекровь стала их единственной дочери ближе, чем она, мать. Как же это несправедливо, ведь она всего лишь хотела своей девочке как лучше. И кто, как не она, скажите на милость, может знать, что правильнее для дочки?

Так или иначе, но теперь, когда на горизонте маячили очередные Динины роды, её мама не хотела упускать возможности понянчить внука, позволив дочери поскорее выйти на работу, пока всё её прекрасное образование не пошло коту под хвост, утонув в пелёнках очередного маленького Лиепиньша.

Хотеть было намного проще, чем планировать, потому что, когда начинали всерьёз думать о переезде в Израиль, утыкались в невозможность сохранения хоть сколько-нибудь пристойного жизненного уровня. Вряд ли в Израиле к профессору, не знающему иврита, и его жене-филологу будет стоять очередь страждущих работодателей, а вот что по линии биржи труда вполне можно быть отправленными мыть цеха рыбзавода – такое они от ранее уехавших коллег слышали.

Опять же, покупка квартиры представлялась затеей безнадёжной: если продать их шикарную четырёхкомнатную квартиру в престижном центре Риги и дачу в Юрмале, едва ли хватит на убогую трёшку с низкими потолками и так себе соседями в совсем не лучшем районе Иерусалима. Жизнь на поселениях родители не рассматривали. Точнее, отцу было всё равно, откуда ехать на работу, а тут и к дочке ближе, Регина же была в ужасе – тьмутаракань, женщины ходят, как бабы, в длинных юбках и непонятных сооружениях на голове, парикмахерской нет, одна деревенская на дому стрижет, причём всех – женщин, мужчин и детей. Собак и овец, наверное, тоже. Театров и прочих учреждений культуры тоже, разумеется, нет, зато библиотек аж три – на иврите, английском и русском. Читатели мамкины! Как её совершенно городская девочка, выращенная на лучших продуктах, преподавателях, выставках и постановках, может говорить, что ей всё это по душе – уму непостижимо.

Регина прилетела из Риги за месяц до вторых Дининых родов, как про себя хихикнул Дани – на метле. Ей очень повезло с квартирой – какой-то бывший коллега мужа, тоже профессор, получил приглашение преподавать семестр в престижном западном университете и на несколько месяцев сдавал квартиру лишь близким знакомым – за коммунальные и полив странносложных домашних растений.

Наезжая к дочке «в деревню», Регина ходила, как цапля по болоту, опасливо и брезгливо поднимая ноги повыше.

– У вас тут, поди, и змеи есть? – решила подколоть она Яшку в тот свой приезд.

– Есть! – честно ответил тот, чем ввёл сватью в ступор.

– Эм-м-м… Серьёзно?

– Вполне. Нет, у нас участок довольно высокий, на нашем нет, но на других видели.

– Прекрасно, дорогая, хорошо же вы с мужем приютили детей, – по-латышски сказала тогда Регина Анне, смутив ничего не понявшего Яшку. Впрочем, по тону тот понял, что камень полетел в огород его любимого посёлка, и начал резво его защищать.

– Через десять лет в нашем посёлке будут жить сотни семей, – горячо заговорил он. – Будут вам тут и парикмахерские, и кафе, и супермаркеты, и пекарни, и галереи. Вот Анна первую галерею и откроет, а Дани – гараж. И школа будет своя, не надо будет возить детей в Иерусалим, садик уже сейчас есть, а будет десять, даже бассейн свой будет!

– Ты только представь себе – бассейн! – ехидно высказала тем вечером Дине матушка. – Ну разве что лужа во время жутких здешних ливней натечёт в какую яму, вот тогда, может, и будет вам бассейн. И где, интересно, возьмутся сотни ненормальных, согласных здесь жить под дулом автомата?

Дина поёжилась. Она понимала, что жизнь на поселении далеко не для всех, но слышать такое от мамы было обидно. Заметив это, та продолжила более миролюбиво:

– Да, у вас в посёлке спокойно, дома-машины не запирают, а как из посёлка выехать, если пистолета нет и молиться не умеешь? Вокруг ведь куча арабских соседей, куда более злобных, чем самый последний наш хуторянин. Наш максимум по пьяни может соседу петуха под крышу запустить, и то постарается тайком и когда дома никого, чтоб без криминала. Я ж не слепая и не глухая – сама по сторонам смотрю и людей слушаю, – всё больше распаляясь, продолжала гостья. – Знаешь, что про ваши места говорят?

– Мама, пожалуйста, что здесь происходит, я и сама знаю, если хочешь – и тебе могу рассказать, а что говорят – мне не интересно.

– Нет уж, солнышко, избавь меня, пожалуйста, от своих рассказов. Даже не знаю, как ты могла всем этим заразиться.

Дина хотела было возразить, но за будущую малую родину решил вступиться ещё нерождённый боец – малыш в животе забился, сильно и отчаянно, Дина охнула. Приняв это за её несогласие, мама решила быстро резюмировать вслух:

– Нет-нет, тут жить – это надо реально или очень верить в какие-то их идеи, или быть идиотом, мы, слава богу, люди нормальные, образованные, городские, эта экзотика не для нас. Ну поеду я, милая, из вашей деревни ещё выбираться.

Но Регина приехала не только для разговоров, она, по своему обыкновению, уже наметила план. В идеале было бы хорошо устроиться в Иерусалиме, а со временем и девочку туда переманить, страшно её тут оставлять, среди этих дикарей, просто страшно.

– Яшенька, дружочек, отвезёшь меня в Иерусалим, или мне автобуса пару часов подождать? – светским тоном спросила она, зайдя в дом сватов. Тот споро взял ключи от машины и кивнул, пойдём, мол. Яшка видел в новой родственнице чужачку, но по натуре был незлобив, а как человек, искренне влюблённый в эти места, надеялся, что рано или поздно эта снобоватая рижанка смягчится и станет здесь если не соседкой, то частой гостьей. С Анной гостья попрощалась скомканно.

Оставив свекрови маленького сына, Дина с мужем тем же вечером поехала в больницу. Преждевременные роды.

Как и Йоника, второго малыша она рожала вместе с Дани. Службу он к тому времени закончил и теперь в полной мере мог разделить с женой родительское счастье и бремя. После больницы несколько недель погостили у Анны с Яшкой и с двумя мальчиками вернулись в свой караван. Он уже стал им настоящим домом.

К обрезанию малыша прилетел тесть, и несколько недель вместе с супругой они путешествовали по стране – дети и Яшка подобрали им интересные экскурсии. Дани был очень рад, что жена в те дни была при его маме. Лиор родился спокойным малышом, хорошо спал и ел, а вот Йоник после возвращения мамы из больницы с новорождённым стал капризничать – наверное, привыкал к новым обстоятельствам жизни.

С той поры Регина стала наезжать к дочке и внукам почаще. Их кафедра не вызывала особого внимания новых латвийских властей и собирала мало иностранных грантов, так что каждый год по три месяца, обычно в два-три захода, тёща радовала израильских родственников своим присутствием и баловала зятя блинчиками с мясом – они удавались ей лучше, чем его маме.

С дочкой они потеряли ту близость, что была между ними в Риге, до её отъезда. То, что тогда только витало в воздухе, со временем стало чувствоваться абсолютно явно – у двух самых близких по крови женщин оказались совершенно разные ценности и взгляды на жизнь. Было странно, как такое могло произойти, ведь одна воспитала другую, но то ли младшая рано помудрела, то ли старшая растерялась в новых временах и обстоятельствах, но уже после рождения второго малыша оказалось, что дочка понимает эту жизнь куда лучше мамы, сама могла бы её воспитывать и уж точно не может опираться на её жизненный опыт и советы.

Восемь лет спустя, ближе к папиной пенсии, родители Дины репатриировались-таки в Израиль. Поселились они в Иерусалиме, недалеко от рынка, внуков чаще принимали у себя, в небольшой арендованной квартирке, чем навещали в посёлке: поначалу тому имелось много жутко объективных причин, а потом уже никто и не спрашивал.

Впрочем, иногда приезжая навестить детей, Регина не могла не отметить, что вопреки нереальности Яшкиных прогнозов, они постепенно сбываются – их поселение действительно расцвело: магазины, кафе, галереи, пекарня, школа, синагоги, детские сады, фабрика и целая промзона вокруг неё, корты, ферма, своя станция скорой помощи, клубы по интересам, роскошные детские площадки, которым могли позавидовать столичные парки, и даже бар. Бассейн уже был заложен в ближайшие планы. А самое главное, в посёлок действительно переехали жить сотни семей, а если посчитать все поселения района Гуш-Эцион, то не одна тысяча. Впрочем, театра всё равно не было…

И много лет спустя Дина с Дани засыпали ложечками, всегда под одним одеялом, и это был тот ещё фокус – Дина любила закутаться в пуховое даже летом, терпеть не могла холода и любила яркий свет, Дани же предпочитал бодрящую температуру воздуха в комнате, тонкое покрывало, открытое окно и полумрак. Впрочем, так уж им повезло, они всё ещё были друг другу любопытны. Очень любопытны. А потому, улёгшись на бок, он укладывал её на предплечье и обнимал двумя руками, она же закутывалась в него, и они, смагнитившись, тут же уходили бродить в сны друг друга. Или прикосновение высекало искру, и вместо мирно сопящих ложек на грубом льняном полотне хозяйничала дикая шаровая молния. Молния то металась, то замирала, а то, слегка успокоившись, ненадолго разделялась на две части и невесомыми облаками выплывала на порог сперва каравана, а потом пусть арендованного, но настоящего дома, покурить сигарету «между» – одну на двоих, смешивая сигаретный дым с рассветным туманом Иудейских гор.

Периодически они просыпались по радостным и грустным поводам – по одному из них пришлось ехать аж за границу, в Латвию. Ездили хоронить Серафиму. Честно говоря, её уже давно никто не называл по имени – бабушка и бабушка, она как бы стала общей бабушкой им обоим. Когда общая бабушка умерла, на похороны поехали вчетвером – Анна, Дани, Дина и годовалый Лиор, старшего, почти трёхлетнего Йони, бросили на Яшку, тот с радостью подхватил – он и вправду оказался отличным дедом их малышам, а его дочки – чудесными тётями. С рождением первого племянника они почувствовали себя всамделишными тётушками – приосанились, посолиднели и даже обзавелись толщенной книжкой модного американского педиатра «От нуля до трёх». Слова «сводные» в их семье приняты не были, брат и брат, племянник и племянник, каждый знал, как с кем связан, а подчёркивать некровное родство было ни к чему, родня она и есть родня, а по крови или по жизни – не так и важно.

Анна часто помогала девочкам с уроками и говорила о всяком девичьем, оказывается, ей всегда хотелось, помимо сына, и девочку, а тут вот как повезло – совсем взрослая, но так нуждающаяся в маме девочка Дина и Яшкины щебетуньи, растущие при маме, но нежно привязавшиеся к Анне. Идиллия сложилась не сразу – поначалу их мама люто ревновала и пыталась препятствовать встречам девочек с отцом на общей с Анной территории. Она взывала к совести и социальным службам, но, устроив личную жизнь, успокоилась и поездки дочерей к папе и Анне стала поощрять. Даже сувенирчики маленькие для Анны с дочками передавала. Как-то подозрительно быстро они превратились в большую дружную семью. Это Яшке, наверное, спасибо, он, как цемент, укреплял всех вокруг и скреплял собой.

Почти сразу после вторых родов он устроил Дину на хорошую работу с приличной зарплатой, где она занималась тем, что ей оказалось очень интересно – проектировала здания судов. В третий декрет она уже уходила с работы – с солидными выплатами и полным соцпакетом. Он же, когда Дани отслужил, направил его на учёбу и объяснил, какими льготами он может воспользоваться, чтобы не только не платить за неё, но и получать стипендию. Яшка не был делягой и не умел крутиться, но, часто помогая новым репатриантам, хорошо знал их права и, по возможности, подсказывал, как их реализовать, при необходимости ходя вместе с ними по инстанциям и прочим мукам абсорбции.

Первую свою небольшую мастерскую Дани устроил в гараже Яшки, благо жили они совсем рядом, да и дети всё время толклись у деда-бабы. Третьи Динины роды прошли как по учебнику – ровно в срок, всего за несколько часов, Дани даже не успел дочитать жене её любимую книжку из детства. Родился ещё один сын, что почему-то никого не удивило. Имя на сей раз предложили выбрать старшим братьям, и те, проспорив несколько дней, сошлись на Илане. Объяснили, что раз малыш родился в праздник Ту би Шват, который иначе называют Новым годом деревьев, то пусть и имя такое будет. Это он сейчас смешной и сморщенный, а вырастет большим и мощным, как дуб в Алон-Швуте. «Вот таким бальсим!» – расставив руки и ноги так широко, как только мог, показал Лиор.

«Баба» Анечка помолодела и расцвела, их с Диной часто принимали за сестёр – одежда поселенок в характерном стиле делала их ещё более похожими. Дина, увидев один из пробных витражей, сделанных свекровью, искренне восхитилась, посоветовала ей хорошо освоить эту технику и как в воду глядела: теперь у Анны было полно заказов на оформление синагог, различных общественных зданий, а также частных домов. Впрочем, хорошая зарплата мужа и собственная востребованность позволяли ей выбирать те заказы, работа над которыми приносила удовольствие.

Анна научила Дину прясть – совершенно, казалось бы, ненужное умение, когда-то преподававшееся студентам в Академии художеств, здесь, в горах Иудеи, задышало по-новому. Босоногие мальчишки из соседнего посёлка, в котором держали коз и баранов, притаскивали тюки пахучей свалявшейся шерсти, и обе женщины в свободное время занимались ею. Шерсть сперва вываливали на простыню, расстеленную на полу, взбивали тонкими прутиками (к чему привлекались и все дети, бывшие в это время дома), потом из неё пряли нити. Прялку на блошином рынке в Яффо купили, специально ездили за ней. А дальше начиналось чудо, которое Дани и Яшка заставали, возвращаясь поздно вечером – после работы они с автоматами охраняли посёлок, такая там цена каждого мирного часа. Из окна уютного Яшкиного дома на вершине одной из Иудейских гор двумя колокольчиками лились песни… на латышском языке. Если ничто и никто, кроме сверчков, не вмешивался в этот звук – значит, женщины вязали, если песню сопровождало равномерное уханье, значит, ткали очередной дивной красоты коврик, гобелен или что-то ещё для себя, для своих, в подарок. Иногда мужья хитрили и не заходили в дом сразу, сидя на крыльце, наслаждались пением, даже тайком позванивали друг другу: «Ты где? Подходи скорей, у нас тут опять любимый концерт», – и потом оба, облокотившись о стену дома, курили, слушали и без слов общались о своём, мужском.

Из таких моментов складывался добрый сон жизни Дани и Дины. Так хорошо и сладко спалось им годами. Недавно проснулись на бар-мицву первенца, Йонатана. Подарить ему семейную поездку за границу, как это часто делают израильские родители, не получилось – виновник торжества и двое его младших братьев с нетерпением ожидали скорого появления сестрички. Впрочем, парень получил подарок, которому обрадовался никак не меньше, – молитвенник прапрадеда, красивое издание, Вена, 1892 год, обложка тиснёной мягкой кожи, изумрудная с прожилками. По нему он и готовился в свой первый раз подняться к Торе. Было непросто – затейливый старинный шрифт то и дело отвлекал внимание, да и порядок молитв в книге был не такой, как в привычном мальчишке с детства обычном молитвеннике, принятом в их синагоге. Но так он сам захотел.

Узнав о скором появлении сестрички, братья заранее таскали в свою мальчишечью нору всякое розово-кружевное, носочки, бантики и прочую дребедень, на которую изводили свои небольшие карманные деньги. Девчачья дребедень очень комично соседствовала с футбольными бутсами среднего, кимоно младшего и бессчётными коробками старшего сына. Йонька пошёл в отца – с удовольствием помогал ему чинить машины, вдумчиво разбираясь в механических и электрических премудростях. Он, как сорока, притаскивал в свой угол разную невероятно нужную в хозяйстве мелочь, обрастая всё новыми коробками с деталями, банками с гвоздями-винтами-шурупами и прочим «в хозяйстве пригодится». Ничего, уже начато строительство нового дома – их собственного наконец-то, а во дворе запланирован склад, и Дани обещал старшенькому, что выделит там достаточно места под его технические нужды.

Строго говоря, до самого строительства дело еще не дошло – пока были лишь подведены коммуникации и заложен фундамент. Взрослые радовались этому невероятно – строительство в поселениях долгие годы было заморожено, и то, что сейчас появилась такая возможность, казалось едва ли не чудом. Мальчишки этот восторг пока не очень разделяли – они ждали, когда наконец-то начнут расти стены и они смогут увидеть очертания своих будущих комнат.

К огорчению Дины, дома были типовые – таковы уж правила игры, но, сначала по этому поводу расстроившись, со временем она приняла это как вызов. Вызовы Дина любила и вскоре ухитрилась создать такой проект внутренней планировки, что их дом вполне мог стать местом экскурсий сопоселенцев. Впрочем, какая разница – дверь к ним и так не закрывалась, ни в караване, ни в съёмном доме, – так они решили, едва переехав. Сначала это было довольно дискомфортно – конечно, приятно, что не надо запирать двери, все свои, и случаев краж сроду здесь не бывало, но то, что в любой момент без предупреждения в дверь могут постучать соседи-товарищи, а позже и друзья детей, немного напрягало. Ну так уж тут принято, известное дело – в Риме веди себя как римлянин, а свои чопорные рижские привычки оставь в Хайфе. Они и оставили, ни разу не пожалев.

С той поры когда Дани начал вместе с Яшкой выходить на смены по охране посёлка, вопросы безопасности семьи стали беспокоить его меньше, и он смог в полной мере насладиться жизнью на новом месте. Нет, поселенская жизнь отнюдь не была лёгкой или очень комфортной, но он дышал здесь полной грудью, готов был защищать каждый камень и каждый чахлый росток этих гор. Дине почти сразу понравилась здешняя община и сама синагога – тёплая, неформальная, принимающая тебя такой, какая ты есть. Она с лёгкостью вошла в кружок своих сверстниц-израильтянок и старожилок-американок – немолодых, но очень жизнелюбивых и крепких духом тёток, когда-то хипповавших, о чём свидетельствовали татуировки на открытых участках тела, теперь же энергично взмахивавших седыми гривами при любой возможности волонтёрства или ещё какой движухи. Впрочем, интенсивная работа оставляла Дине немного времени для общественной полезности.

Когда дети пошли в садик, наступила пора передружиться с молодыми родителями посёлка, и круг знакомств значительно расширился. Дину, всегда очень тяжело сходившуюся с людьми, поражало, насколько легко это происходит на новом месте – все открыты, дружелюбны, при первом же знакомстве распахивают свои двери и сердца, как будто один только факт проживания здесь делает вас своими. Позже поняла – да, делает. Чужие, если и попадали сюда, то довольно быстро уезжали, те, кто оставался, становились своими. Да и было тут вначале, когда они вдвоём только переехали сюда, всего несколько десятков семей. Теперь не только их семья разрослась – весь посёлок разросся, но куда ни пойди – всюду свои.

Постепенно и Дина полюбила это место всем сердцем, полюбила так, что, уже выезжая в центр страны по делам, чувствовала себе некомфортно. Каждый день на работу в Иерусалим – это да, этот город она полюбила ещё заочно, намного раньше, чем в первый раз увидела, а вот на конференцию или в гости в другие города – ну разве что если очень надо. Моря, конечно, не хватало, но на израильские моря, реки и озёра они обязательно ездили в дни детских каникул и длинных праздников. Такая у них была традиция – при любой возможности ездить по стране. Лишь бы каникулы не совпадали с резервистской службой папы. В этом году вот совпали. А жалко – вчера отмечали день рождения Дани, дата некруглая, но цифры красивые – 32, мальчишки вырисовывали их на торте, от старания высунув языки, Лиор аж до носа своим достал – шнобелем пошёл в деда-профессора. Если бы не папины сборы – поехали бы на север страны, там, говорят, есть кибуц, где разводят рыбу. Вроде как гости сидят за столиками, а прямо между ними текут ручейки, и в них плещутся красивые яркие рыбки. Обязательно надо съездить. За ужином в честь дня рождения папы сыновья, услышав о том, что поездка отменяется, огорчились. Йонька виду не подал, солидно заметив, что папа же не выбирал, но раз сейчас так выпало, то пока он пойдёт на сборы, а в поездку потом можно будет отправиться. Дани и Дина тут же энергично закивали, Лиор перестал кукситься, а Илан вытер слёзы и вгрызся в кусок торта, в порядке компенсации выпросив себе тот, что с кремовой цифрой три. Яшка тоже не растерялся и по окончании застолья продемонстрировал мальчикам новый диск для игровой приставки, в которую они иногда рубились у них с бабушкой Аней дома. Дети умоляюще уставились на родителей, время было позднее, вряд ли разрешат пойти играть, но Яшка их спас, уточнив:

– Мы с бабушкой выкрадем молодёжь с ночёвкой, поиграем недолго и отправим спать, а вы завтра с утра заберёте? Как вам план? – шутливо спросил он.

– Мы в деле! – в тон ему ответил Дани и уже у дверей шепнул маме: – Спасибо!

Утро застало их поспавшими недолго, но сладко.

– М-м-м, как же хорошо, что сегодня удалось поваляться, – сонно проворковала Дина, прижимаясь к мужу убедительным семимесячным животиком. – Чувствуешь, как пинается? Кажется, твоя мечта о семейной футбольной команде сбудется вне зависимости от пола детей. Эта точно футболисткой будет.

– Лётчицей!

– С чего это? Она ж там пинается, а не летает. И к тому же девочек в лётчицы не берут, только парней, да и то там отбор – о-го-го!

– А нашу возьмут, я во сне видел.

– Ну, если во сне… Давай рассказывай, не томи, ты же знаешь, как я люблю слушать твои сны. Стой, пока не начал, ты номера лотереи во сне спросил? Запомнил?

– Нет, Динуш, прости, душа моя, забыл, как обычно. Но ты не волнуйся, всё будет и всего хватит, это я точно запомнил.

– Такой хороший был сон?

– Ну, можно сказать и так. Начался тревожно и непонятно, будто я бой веду, причём один. В форме, то есть как будто в милуиме[43], но отстреливаюсь один. У меня уже был похожий сон в Хайфе.

– Ты его не рассказывал.

– Не хотел тебя тревожить, да и не понял его совсем. Но, кстати, кое-что из него сбылось… Давай вставать, любовь моя, ох, как бы я сейчас накинулся на твою фирменную яичницу с помидорами и базиликом.

Перекатываясь тяжёлым мячиком, Дина сползла с кровати и накинула халат со смешным Микки-Маусом.

– Ладно, я руки омою и готовить пойду, пока душ примешь – будет готово. Поедим и пойдём к родителям, заберём мальчишек, а то совсем мы обнаглели, дети там уже гнездо свили.

– Да, мой командир! – вскочив на пол и вытянувшись по стойке смирно, отсалютовал Дани.

– В трусах не козыряют! – притворно пробурчало над потешным Микки-Маусом халата.

Уже за столом, обмакивая ароматный хлеб из местной пекарни в жидкий желток замысловатой яичницы, Дина не стала сдерживать любопытства:

– Так что из хайфского сна сбылось?

– Ты не поверишь – бусик. Я когда наш минибус покупал, поразился, такое было впечатление, что где-то уже его видел. У меня так в Риге ещё было, с одной фразой.

– С какой?

– «Встретимся в Израиле». Не помнишь?

– Не-а. – Дина протянула мужу салфетку.

– Забей, было и было. Просто я её тогда сперва во сне видел, а потом ты мне в жизни сказала, когда я в ту поездку в Израиль собирался.

– Хм, совсем не помню. Так что в том хайфском сне было?

– Да не важно, дело давнее. Пошли за парнями, – сказал Дани и встал было из-за стола, но уткнулся в умоляющий взгляд жены.

– Ну, не обламывай, – заныла она. – Расскажи хотя бы сегодняшний. А я тебе настоящий кофе сварю! Итак, был бой…

– Ладно, сиди уже, сам сварю, а тебе травяной чай заварю. – Дани потянулся к чайно-кофейной полке и долго там ковырялся, как бы выбирая. – Да ерунда, странный какой-то бой, потом Яшка там появился и другие, но сперва я один отстреливался, ранен был.

Выбрав кофе, Дани засыпал его в джезву и зашуршал пакетами с травами.

– Какое сегодня настроение у принцессы?

– Ромашковое! Тяжело тебе было в бою одному?

– Не знаю, странно было, – отозвался Дани, перенюхивая травяные смеси. Так и не поняв, в каком пакете ромашка, поставил все перед Диной, чтобы та выбрала сама. – Я там сперва боль чувствовал, страшно было, даже молиться начал. А потом легко стало, не знаю, то ли медики подъехали и наркозом закололи, то ли…

– Не смей! Слышишь, даже во сне видеть такое не смей! Ты обещал мне, помнишь?! Обещал, что тебя не убьют. Так своему Оле Лукойе и передай. Мол, такое дело, извини, товарищ сказочник, не могу погибнуть, жене обещал. – Помрачнев, Дина отодвинула от себя шуршащие кульки. Чаю решительно расхотелось.

– Так это я когда в армию шёл, жене обещал, теперь же резервистские сборы, не считается, – Дани уже и не рад был, что втянулся в этот разговор, и думал, как бы соскочить с тревожащей жену темы. – Ладно-ладно, шучу. Ну слушай же, реально хороший сон был. И странный.

– Чем же хороший, если непонятно, не убили ли тебя? – Дина зло сверлила его глазами. Залив кофе водой, Дани поставил турку на скромную двухконфорочную плитку и присел за стол, чтобы всё подробно рассказать.

– Помнишь, когда мы только начали общаться по-настоящему, ты мне свои сны рассказывала. И ты в них активно участвовала. То семью перед приходом немцев прятала, то кота соседям отдавала, то что-то мастерила во сне и у верного соседа выменивала на еду для родителей… Ну, может, попьёшь со мной за компанию чаю?

– Угу, – ответила Дина и кивнула на один из пакетов. Поникла, вспоминая: – Это был непрекращающийся кошмар. Знаешь, когда ты впервые мне свой сон рассказал, я тебе даже позавидовала. Мне стыдно теперь за это – никогда никому не завидовала, а тогда вдруг испытала зависть, слушая твои сны, которые из тебя же чуть не клещами вытаскивала…

– А я никогда не любил рассказывать сны, мне это казалось чем-то девчачьим, не мужским, недостойным серьёзного альфа-самца, поставившего себе цель добиться принцессы. Но ладно, признание за признание – я в какой-то момент понял, что твои холокостные сны заставляют тебя столько внимания уделять всем этим ночным историям, что…

– Скажи ещё, что начал придумывать сны, и мы вообще больше не будем с тобой разговаривать! – погладив живот, Дина посмотрела на мужа с вызовом, наконец-то, мол, у нас тут целая женская коалиция. – А ещё… а ещё, – сказала она запальчиво, – я от тебя к твоей маме уйду. Вот!

Дани только усмехнулся, выключил закипающий чайник и залил кипятком сухую траву.

– Маму тебе Яшка не отдаст, как клещ вцепился в своё счастье, кажется, даже ко мне ревнует. И нет, такого коварства я бы себе не позволил, придумывать сны – это как-то неспортивно. Я просто тщательнее стал их запоминать и некоторые на всякий случай даже записывал. Помнишь мой баррикадный блокнот?

– Да, конечно, ты повсюду с ним ходил.

– Я тогда только начал о жизни задумываться, до этого не приходилось, жил – как сено жевал. А потом увидел одну рыжеволосую еврейку – и всё, пропал нормальный латышский парень. Блокнотики, записи, рефлексии, сионистские кружки и вот. – Дани сделал широкий жест рукой, обводя их кухню, комнату, окно и Иудейские горы, бесстрастно наблюдающие за их диалогом.

– Я люблю тебя, Дани.

– И я люблю тебя, душа моя.

– Я больше! – шутливо запротестовала Дина. – Лично я тебе уже три раза это доказала, сейчас четвёртый докажу, а там ещё сколько получится.

Но Дани вдруг стал очень серьёзным.

– А вот это давай не будем загадывать. – Сев напротив, он внимательно посмотрел ей в глаза. – Вот эта девочка родится, и будут у нас три сыночка и лапочка-дочка, уже счастье… В общем, слушай, коротко, как просила. После того боя я никаких чудес потусторонних не видел и дальше был с вами. Всё время. А вот с домом во сне странно произошло – не так, как мы планировали, чтобы всё по этапам, по возможностям, первый взнос свой, потом ипотека, у родителей на обстановку одолжить. Случилось иначе – вдруг все друзья наши сами встали всем миром, ты не просила, я тем более, – но они сами за несколько дней собрали нам на дом, обстановку, даже занавески.

– Ну-ну, эх, чего только во сне не бывает!

– Скажи?! Ну вот, слушай дальше, ты в срок родила красивую здоровую девочку, назвала Тали. То есть ты не знала, как назвать, это я тебе посоветовал.

– Тали? Красиво!

– Да, милая. Мама тебе нянчить, как всегда, помогала, более того, твоя мама чаще стала приезжать, они в четыре руки мелкую качают, старших по кружкам возят и вещи пакуют – дом вырос на глазах, месяцев за семь.

Чай остывал, но Дина, несмотря на то что любила кипящий, к напитку не прикасалась, боясь пропустить хоть слово.

– Так, все при деле, а ты где?

– Вот я тебе и говорю: странно, я вроде бы с вами всё время, но себя на картинке не вижу, это же сон, как будто я за кадром и всё вспышками. – Пользуясь отсутствием дома детей, Дани придвинулся к окошку, достал с полки пепельницу и закурил. – Вот следующая вспышка лет через пятнадцать – семейная фотография на лужайке. Мама и Яшка, мама – красавица, не постарела совсем, холит её рыжий. Ты слева от мамы, такая же красивая, с возрастом даже ещё красивее. А рядом с тобой дочка наша, подросток, младшенький наш в форме, он ещё солдат, и двое старших с жёнами. И вы, мадам, представьте себе, бабушка уже четыре раза и, судя по животику младшей невестки, скоро станете в пятый. А справа от Яшки его дочки, уже взрослые, семейные, одна – религиозная, в парике, рядом муж и пятеро деток, вторая, наоборот, светская, в драных джинсах, хоть ей и за тридцать, муж рядом, двое малышей, один, самый маленький, на руках. И все смотрят с такой любовью друг к другу, с таким уважением – неважно, кто на поселениях остался, кто в столицу переехал, а кто и вовсе в Герцлию. А ты счастливая там такая, глаза светятся, страшно хочу обнять, но не получается – нет меня на этой картинке, наверное, я фотографирую.

– Плохо звучит, – грустно заключила Дина, отхлебнув наконец чай. Скривилась – любимый напиток показался вдруг горьким и противным.

– Да что плохо-то? – затушив сигарету, спросил Дани. – Говорю же тебе, семья дружная, дети хорошие, ты счастливая. Дом большой, друзья вокруг стеной.

– Но где ты?

– Я с тобой, душа моя, я всё время с тобой. – Дани наклонился к жене приобнять за плечи, но та отфыркнулась и, вывернувшись из его объятий, заглянула прямо в глаза:

– Скажи мне честно – ты там жив?

Вернувшись на своё место, Дани шумно выдохнул и ответил с ноткой раздражения:

– Я не знаю, не заставляй меня врать. Зато я точно знаю, что я с вами и вам хорошо. И лично тебе хорошо. А ещё я точно знаю, кто остался жив на войне.

– На какой из?

– Не знаю названия. Лет через двадцать будет большая война.

– Не дай бог!

– Даст, любовь моя, к сожалению, даст, лучше быть готовыми. Когда опять народ разобщится и начнёт грызться – левые с правыми, светские с религиозными и вообще все со всеми, – опять будет большая война. Там ещё очень много людей погибнет. Очень. Не как в военных операциях, а как на настоящей войне. И наши дети будут на фронте, точнее, даже на фронтах, их несколько будет. Вот Йони пойдёт в Газу, Илан – в Ливан, а Лиор будет недалеко от нас служить, в Иудее. Парни наши добровольно резервистами пойдут. Хотя какие парни, они уже все женатыми мужиками с детьми к тому времени будут. Так вот, с той войны они все вернутся домой живыми, здоровыми, если и травмированными, то в душу. Но это у всех тогда будет, а наши сыновья сильные, выправятся. И дочка наша тоже благополучно службу закончит, а там уже и война прекратится. Вот это точно знай, это я специально запомнил, чтобы тебе рассказать. Слу, Талечка будет лётчицей. Её даже по телевизору покажут.

Дина шумно выдохнула и махом выпила остывший чай, теперь куда более приятный на вкус.

– Уф, отец, напугал ты меня. Но теперь как-то легче становится – сам посуди, девочек в лётчицы не берут, так?

– Так.

– И лётчиков никогда не показывают по телевизору, да? Вот и поймала я тебя, этот сон – мимо. – Дина шаловливо показала язык, но Дани упрямо стоял на своём:

– Её покажут. Покажут в шлеме и лётных очках на пол-лица. По центральному каналу в новостях, после того как они вместе с другими лётчицами и лётчиками будут бомбить Иран.

Дина прыснула последним глотком, и брызги разлетелись по столу, как когда-то в родительском доме фанта на фоне стены из книг.

– Иран? Мы? А, ну тогда, конечно, и девочки-лётчицы могут быть, и всё что угодно. А Москву мы бомбить не будем? – ехидно спросила она.

– Зачем Москву?

– Ну, на всякий случай, чтоб два раз не вставать, раз уж твоему Оле Лукойе такая трава хорошая досталась. Фух, ладно. Наверное, иногда сон – это просто сон. Бывает же так?

Дани встал из-за стола, шагнув к жене, помог подняться и ей, после чего они долго стояли не шевелясь, слившись в бездвижном объятии.

– Да, милая моя, бывает, конечно, бывает, – прошептал он ей. – Уж кому как не нам знать, что в жизни бывает что угодно. Пошли за мальчиками! Попрощаюсь и поеду на сборы, а ты с мамой горячего чаю попьёшь. Давай поторопимся, мне в десять надо быть на базе.

– Подожди, пожалуйста, – умоляющее прошептала Дина, не давая мужу разомкнуть объятия, наоборот, сильнее укутываясь в них. – Дай мне ещё минуточку с тобой.

– Ну что ты, маленькая моя. Как на фронт провожаешь, честное слово. Это же обычные сборы. Ну не первый же раз!

– Не первый. Но обещай мне… – Дина запнулась, и муж отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо, в глазах жены стояли страх и мольба, но она мотнула головой, словно стряхивая с себя дурные мысли, и посмотрела уже безмятежнее, светлее. – Ничего не обещай, просто возвращайся скорее. И правда, пойдём уже, а то я совсем расклеюсь, а ты опоздаешь.

– Зря ты мою форму перестирывала, – сказал Дани, когда они подходили к дому Яшки и Анны. – Она в шкафу чистой лежала, сама ж стирала, когда я в прошлый раз вернулся.

– Ну, мне на Даугаву ходить в холодной воде хозяйственным мылом стирать не надо, машинка справляется, а тебе в свежепахнущей наверняка приятнее.

– Это точно, спасибо тебе. За заботу. И за любовь.

В этот момент дверь дома распахнулась, как от пинка. Похоже, увидев родителей в окно, мальчишки навалились на неё одновременно. Все трое, включая старшего жеребёнка, повисли на папе. Старший был особенно настойчив и не хотел его отпускать.

– Папа, ты надолго на сборы?

– На три недели, сын. Йонька, ну хватит, ты же взрослый уже, я на тебя весь этот отряд оставляю. – Дани кивнул на притихшую жену и притулившихся к ней двух мальчишек, перецеловал всех, старшего обняв за плечи и по-мужски пожав на прощание руку. Собрался было идти к машине, но остановился как вкопанный.

– Йони?

– Да, папа! – Парень хотел кинуться к отцу, но тот остановил его взглядом. Хм, что же я хотел ему сказать-то? – Ты это, за почтой сходи, пожалуйста, я уже не успеваю.

«Жидс-жидс-жидс», – свистели пули, впиваясь в обшивку его минибуса. Повезло, что успел выскочить и схорониться за машиной. Динка ворчала, что быстро освоил поселенскую привычку не пристёгивать ремень, а сейчас, если бы с ремнём возился, из машины вылезти не успел бы. Вот выберусь из этой передряги – её тоже пристёгиваться отучу. Глянул на телефон – счастье какое, зона есть, здесь она часто провисает. Яшка, отвечай же, Яшка!

– Алло! Алло, Дани, плохо слышу тебя!

– Яшка, где ты? Ребята рядом есть?

– В Нокдим. Слышишь, я в Нокдим! Чёртова связь. Где ты? Что случилось?

– Я рядом, между КПП Мизмория и Нокдим, прямо на шоссе в засаду попал. Их тут много, чертей. Двоих уже к гуриям отправил, но их тут больше десяти. Если на КПП слышат стрельбу, то армию, наверное, пришлют. Бери ребят, слышишь?

Телефон молчал. Глянул на экран – темно. Когда же связь отрубилась? Что Яшка успел услышать? Ай, продержусь, три рожка есть – один в стволе, уже изрядно потраченный, один за поясом, третий в сумке. Ах ты ж… сумка в машине осталась, на пассажирском, надо попробовать дёрнуть её, когда затихнет немного. Кажется, бедро зацепило, но это ерунда, царапина, было уже такое – как на собаке зажило.

Дани вдруг вспомнил себя подростком, между прочим, вполне взрослым юношей, когда ещё с двумя такими же шейгецами они прижали к дровяному сараю щуплого еврейского очкарика. Господи, вот же кого мне напоминает наш Йоник, в свои тринадцать он так похож на того парнишку. Интересно, сколько тому было? Бедная бабушка, что она тогда пережила? А с другой стороны, если бы не тот случай – вся жизнь по-другому могла бы пойти. Даже подумать страшно, что всё могло быть иначе. И прадедов молитвенник не нашёл бы нового хозяина. Вот же ирония какая – должен был Даниэлю достаться, достался Дани, только, видно, от судьбы не уйдёшь – теперь по этому молитвеннику сын кадиш[44] по мне прочитает.

Выстрелы прекратились, но тишина повисла зловещая. «Не иначе, подбираются к машине, попытаются взять в плен. Вряд ли они пули считали, так что будет им сюрпризик. А может, наши подходят, вот эти и притаились? К Дине бы сейчас, вдохнуть её запах в последний раз. Вот как так навсегда с ней расстаться, даже не попрощавшись?»

Очень осторожно он приподнял правый бок и вытащил мобильный телефон. Связь так и не появилась. «Ничего, потом дойдёт, может, так даже лучше», – подумал Дани и написал СМС: «Я люблю тебя очень, ты – моё всё». Написал, разумеется, на иврите, другой клавиатуры в телефоне не было.

При всей любви к новому родному языку, сейчас он с грустью подумал: жаль, что в телефоне нет латышских букв. Что, наверное, когда-нибудь будут в мобильниках разные языки, ведь ещё каких-то десять лет назад само существование таких телефонов казалось немыслимым. И как жаль, что этого нет сейчас, когда ему так нужно. Ему бы только пару слов ей написать, тех же самых слов, что на иврите, только на том языке, на котором он узнал её. Он написал бы ей по-латышски: «Ты мне до сих пор любопытна». Он никогда не рассказывал жене про тот разговор с мамой, но она и так поняла бы, что это про любовь.

Он вдруг почувствовал себя совсем маленьким мальчиком, когда ему ещё так уютно было в бабушкиной квартире. Вспомнил, как играли они с дедушкой в шахматы, вспомнил хутор других своих стариков. И хохочущую маму на руках отца, когда тот ещё был «папой».

Тишина пугала, хотелось посмотреть, что там. Тихонько подтянуться к колесу, выглянуть. Кажется, никого нет. Вылезать страшновато, хотя так хочется прийти домой раньше СМС.

И тут словно жало огромной осы впилось в левое плечо. Ничего, плечо – парный орган. Из последних сил заползти обратно под спасительный кузов. Почти успел, но тут будто калёным железом обожгло чуть выше уха. Вспомнилось детское «почти – не считается».

«Жидс, жидс, жидс», – снова застрекотало над головой.

– «Жить, жить, жить», – теперь услышал Дани.

«Только бы успеть», – подумал он, начав «Шма Исраэль…»[45], и тут же воздух взорвался множеством залпов – автоматы, гранаты, вопли на иврите и арабском. Военные подошли или Яшка с ребятами? В любом случае наши. Успели! Дани договорил молитву. Тоже успел.