Из поездки Дайнис привёз новое имя – замучились бы организаторы, экскурсоводы и прочие массовики-затейники выговаривать всю эту латышскую конструкцию, поэтому в первый же день глава группы при заселении в отель несколько раз по-честному попытался прочитать на иврите странное имя, получалось то Денис, то «Да, Инес», и, обаятельно улыбаясь, сообщил парню, что здесь, в Израиле, он будет Дани. То есть формально он даже как бы спросил у Дайниса согласия на обрезание его имени: «Ес, май френд?», но фраза эта звучала утвердительно, а глаза группового вожатого уже блуждали по анкете следующего – дискуссии явно не предполагалось. Помимо нового имени Дайнис привёз себе из Израиля могендовид – звезду Давида – не как символ какой-то, а просто на память о поездке, как купил там, так и не снимал. Своя родина уже в аэропорту встретила обычной для неё пасмурностью, взглядами мимо и общей настороженностью.

Порадовала только Дина – ей он позвонил прямо из автомата в аэропорту. Сначала коротенько – маме, мол, не волнуйся, прилетел, скоро буду, потом девушке. Уже по телефону было слышно, что она очень скучала. Всё это время они не разговаривали – принимающая сторона позвонить бесплатно дала только раз, и парень поговорил с мамой. Звонить же за свой счёт было немыслимо дорого, и Дина сама просила его этого не делать. Так и сказала, мол, лучше на эти деньги привези что-нибудь своим, а мы дома поговорим.

С начала их дружбы это было самое долгое время без общения. Скажем так – без прямого общения, потому что каждый день перед сном, валясь на кровать от усталости и избытка впечатлений, Дайнис из последних сил мысленно пересказывал девушке события дня и самое важное коротко конспектировал в блокнотик, чтобы не забыть потом, когда будут разговаривать с глазу на глаз. Услышав неподдельную радость на том конце провода, парень сразу из аэропорта понёсся на звук. В квартиру заходить не стал, хоть Дина с мамой и звали, и подарков не вручил – сверху положить не догадался, а перерывать чемодан в чужом коридоре неловко. Договорились встретиться завтра у киоска при входе в Кировский парк.

Дома совсем не оказалось папиных вещей – это Дайнис заметил, когда хотел положить на папину полку сюрприз – красивый кожаный ремень, купленный на той автостанции в Тель-Авиве. Полка была пуста, остальные тоже. Когда отец снял себе отдельный угол, как он называл вполне пристойную двушку в центре, часть его вещей осталась дома, как бы утверждая его право на возвращение. Теперь же шкафы стали просторнее, а мама задумчивее.

Оказывается, узнав о намечающейся поездке сына, на которую мама попросила денег, кормилец рассвирепел, долго орал, что его опозорили, обозвал её дурой за то, что рассказывала парню всякие глупости типа бабкиного происхождения, да ещё и девка эта наверняка повлияла – толку с её папаши оказалось ноль, ни с кем заодно не хочет, сам по себе весь, лис очкастый, а она сына проворонила.

«В Израиле его в жиды завербуют, уедет туда со своей кривоносой, одна останешься – так тебе и надо! Я в этом цирке участвовать не буду – денег вот тебе, больше, чем просила, и ещё на буфете оставлю, когда за вещами приеду. И больше не просите – алиментов я не должен, сыночек – уже здоровая и вполне совершеннолетняя жердь. Как он обо мне подумал, принимая решение в Израиль поехать, так и я о нём позабочусь – пусть на меня не рассчитывает!» Накануне отъезда мама Дайнису этого рассказывать не стала, зачем расстраивать, да и отец, может, покипит и остынет, так уже бывало.

Нет, не остыл. Когда сын улетел, приехал за вещами, ну и наговорил всякого. Выяснилось, что за подогрев его эмоций, обеда и организма уже полгода отвечает единомышленница и верный товарищ по борьбе за освобождение Латвии от всяких… На слове «всяких» Кристапс выразительно посмотрел на теперь уже точно бывшую жену и небрежно кинул на буфет приличную сумму денег и ключи. Но этих подробностей мама сыну тоже не рассказала, ему и так было не по себе. Хоть и бурчал, что не по-человечески жить порознь и надо определяться, но надеялся, что они определятся иначе, и опять в доме будет слышен мамин смех, а потом жаркий шёпот из комнаты родителей. Глубина разочарования была симметрична высоте надежды, даже не зная подробностей, сын обозлился на отца, за себя было обидно, а маму жалко.

Из поездки Дайнис привёз ей симпатичный браслетик из Иерусалима, бабуле – красивую тарелочку с Иерусалимом же. Дине – маленький серебряный могендовид с крошечным голубым камешком посередине – смуглый продавец сказал: «Хороший камень, туркиз», её родителям – симпатичную сувенирную мелочь.

Позвонил одноклассникам – в школе все с ума посходили на почве экзаменов. Бабушка хандрила – перенесла тяжёлую пневмонию, а пальцы ещё больше скрючило ревматизмом. Чёрт знает что, вроде десять дней всего отсутствовал, а как будто в параллельную вселенную съездил, да ещё по возвращении в свою ошибся этажом, а тут не пойми что творится.

Завтра была суббота и можно было беззаботно погулять с Диной по расцветающему парку, наслаждаясь друг другом и поздно начавшейся в этом году весной. Обошли парк, погладили каменных львов, за одним неподробно поцеловались, решили побродить по городу просто так. Наверное, «просто так» тоже в этот день отдыхал, что-то же дёрнуло их зайти в тот продуктовый, на Кришьяна Барона. Дина сказала, что этот магазин – её любимый с детства, и с детской же непосредственностью попросила пирожное-корзиночку за двадцать две копейки и сок из конусов, конечно, если конусы новая власть не запретила.

Оказалось, что, слизнув пирожные, зарождающийся капитализм пощадил-таки сок, оставив его на постаканный розлив в тех самых перевёрнутых конусах-наливашках. Почему-то именно эти архаичные конусы Дина так обожала, что при всей нелюбви к очередям покорно встала в хвост, хотя перед ними было человек пятнадцать.

Усилием воли, не желая признавать собственную оплошность, очередь Дина героически выстояла, невзирая на уже совсем мученическое выражение лица Дайниса, духоту и чувство локтя под ребром. Когда наконец-то подошёл черёд вымолвить заготовленное: «Два томатных, пожалуйста!» – слова застряли у девушки в горле. На аккуратном платье статной, высокой продавщицы с затейливо уложенной причёской а-ля Грета Гарбо, красовался эмалированный значок. Со свастикой. «Дичь какая-то, чушь. Этого не может быть! Не сейчас! Не здесь!» – проносилось в голове Дины.

Ей казалось, что всё это она кричит в воду – минимум звука при максимуме отчаяния и усилий. Что произошло в следующие несколько минут, она запомнила плохо. Сознание не потеряла, но впала в некий ступор, так и стояла в нём безмолвно, вперившись взглядом в значок. Краем глаза Дина заметила, что над значком двигался подбородок – продавщица что-то говорила ей, вероятно, спрашивала, что девушка желает купить. Она не слышала ни продавщицы, ни ропота подгонявшей очереди, ни друга, пытавшегося понять, что с ней происходит. Тело стало мякнуть, а голова сладковато кружиться, как при обмороке, в который девушка регулярно падала, сдавая кровь на анализ.

Дайнис впился взглядом в продавщицу и жёстко сквозь зубы процедил:

– Совсем рехнулись, уважаемая? Тоже мне, нашли что у сердца носить!

Та за ответом в карман не полезла и, высокомерно смерив парня с головы до ног, заметила:

– Смотри-ка, сопливый совсем, небось комсомольский значок ещё не отвалился, а уже поучает взрослых, кому нам кланяться. А ещё как бы наш, латыш!

– А не кланяться не пробовали?!

В этот момент он не увидел, но почувствовал, что за его спиной оседает Дина. Подхватил её левой рукой и, разгребая правой проход, стал пробиваться к выходу, яростно резюмировав: «Зла не хватает на эту дуру со свастикой. Была б мужиком – в морду б ей дал!»

Впрочем, возможность дать в морду представилась тут же.

– Что ты понимаешь, сопляк! – пробурчал на латышском же хмурый дядька. Стоящий за ним не менее хмурый возмутился на русском:

– Да националисты совсем оборзели, скоро эсэсовскую форму с чердаков достанут и по улицам ходить будут!

– И будем! – заверил первый. – Я вот не воевал, маленьким был, а жаль, Гитлер тогда хорошо со всей этой нечистью расправился, и с жидами, и с коммунистами.

В этот момент Дайнис левой рукой ощутил, что мягкое, едва не уползшее в обморок тестоподобное тело девушки в мгновение превратилось в пружину. Посмотрел на Дину – глаза острые, чёрные от злости, жёсткие, кажется, даже кудри стали жёсткими и колючими, как проволока. Килограммов пятьдесят смелости и метр шестьдесят с небольшим – отваги. «Карате», – вспомнил парень и на опережение засветил правым кулаком под левый глаз поклоннику фюрера. И в тот же момент получил в ухо сам – русский мужик тоже затевался влепить националисту, но ухо оказавшегося между ними Дайниса неудачно вписалось в траекторию его удара.

Прения на этом были закончены, мужики из очереди начали вполне брутальный мордобой, завыла сирена внутренней сигнализации, видимо, включённая продавщицей, но её же вопль «Maitas!»[26] сирену перекрывал, тётки ломились к выходу, достигнув которого, истошно орали на всю улицу: «Милиция! Полиция!», кто-то швырнул в витрину трехлитровую банку с соком, и разбитое стекло высыпалось на тротуар, вокруг стали собираться любопытные.

Дайнис и Дина к этому времени были уже на другой стороне улицы – после первого удара Дина, оказавшаяся в тот момент сзади, так неожиданно сильно навалилась на парня, что тот, буквально прорвавшись сквозь толпу, очутился у дверей, а на улице уже он схватил её за руку и силой увлёк через дорогу и трамвайные пути.

Только забежав в парк и почувствовав себя в безопасности, Дина дала волю эмоциям – тело опять стало ватным, и она из последних сил опустила его на ближайшую скамейку. Потом она увидела открывающийся рот Дайниса, спустя ещё пару моментов начала выхватывать какие-то фразы: «Всех фашистов не перебьёшь… Да сейчас такие значки в каждой антикварной лавке – рупь ведро…» – и напоминание про то, что у латышей с древних времён огненный крест – один из национальных символов, и вообще, как человек, увлекающийся историей, она-то должна знать, что ноги этого символа растут не то из Индии, не то из римской империи… После чего звук опять начал пропадать.

– Я хочу домой, – прошептала она, теряя силы.

– Сейчас-сейчас, – засуетился он. – Я поймаю такси!

– Не надо такси, я не здесь домой хочу, я навсегда хочу домой, в Израиль.