У бабушки пахло выпечкой, вьетнамским бальзамом «со звёздочкой» и корвалолом – значит, опять разболелись суставы, а предстоящая встреча так разволновала, что сердце прихватило. На столе, покрытом нарядной, но допотопной домотканой скатертью, воцарился лучший сервиз, в ручку пузатого заварочного чайника хоботом упирался слон с пачки заварки, не по чину утвердившейся на столе, в хрустальной вазочке янтарём отливало варенье, а под салфеткой притаился пирог.

Пришли не с пустыми руками – Дина настояла, и по дороге заглянули в цветочный. Среди срезанных цветов ничего путного не нашли, и она купила горшок с азалией, сказала, что её бабушка эти цветы любила, вдруг и Серафиме понравится. Понравилось. Старушка проворно посеменила на кухню – кухонное окно было единственным, которое не заклеивали на зиму, загребла снег с подоконника и аккуратно распределила по земле – оказывается, азалия любит корнями пить талую воду. Ишь какая цаца.

Друг к другу пожилая и молодая приглядывались осторожно. Дине хотелось задать миллион вопросов прямо в прихожей, но она боялась спугнуть живого призрака, Серафима же была невероятно горда, что внук решил познакомить её с возлюбленной, и тоже боялась спугнуть её повышенным интересом. В том, что эта девушка – именно возлюбленная её драгоценного Данчика и никак не меньше, бабушка не сомневалась. Подумать только, ещё и еврейская девочка из хорошей семьи. Кто бы мог такого ожидать от этого шалопая?

Неловкая пауза затянулась, перебиваемая лишь шорохом засыпаемой заварки, бурчанием кипятка и позвякиванием чашек о блюдца. Жестом фокусника бабушка смахнула с пирога салфетку, и Дайнис приуныл – очень уж рассчитывал на фирменную бабушкину шарлотку.

– Яблок в нашем овощном не нашлось, январь всё-таки, сказали, в дальнем есть, да сил туда топать не было, совсем старая стала, ты уж не сердись, мальчик.

Нарезала, разложила по тарелочкам. Внук попробовал и ободряюще произнёс:

– Да ничего, ба, этот пирог тоже вкусный. Медовик, да ещё с корицей. М-м-м!

– Это леках, – тихо и не очень уверенно сказала Дина. – Ну, так моя бабушка называла, она похожий делала, только без корицы.

Серафима смотрела на неё ошарашенно, Дина совсем растерялась. Начала бормотать, что все по-разному называют, медовик так медовик.

– Ферштейт идиш, мейдале?[18] – наконец обретя дар речи, спросила Серафима на непонятном языке.

Тут уже опешил Дайнис. «Да что ж это, сегодня в дурдоме – день открытых дверей? Сперва у одной призраки, теперь у другой – вообще непонятно что. Она и так невысокого мнения обо мне, и отцы наши явно друг другу не понравились, а тут ещё бабка шизанутая», – мысленно закипал парень. Было неуютно и отдельно неудобно перед Диной. Но пар осел, когда на том же непонятном языке Дина вполне внятно ответила: «Абисале!»[19]

Тут уже парнем овладело тревожное чувство, что что-то не так с ним. Вот вроде сидят две латышские женщины, разговаривают, разумеется, на латышском. Да, словечки какие-то странные вставляют, вроде даже шутки, причём бабушка целыми фразами, Дина односложно, явно знает этот язык еле-еле, но они прекрасно друг друга понимают, а он их – нет. Самое странное, что сдержанная обычно Дина смеётся-заливается, малоразговорчивая бабушка трещит как пулемёт, и обе совершенно не обращают на него внимания. Последнее парня откровенно задело.

– Я пойду.

– Куда? – Обе обернулись к нему. Смотри-ка – вспомнили.

– За сигаретами.

– А… – неопределённо, но хором протянули они и тут же вернулись к чему-то явно более интересному.

Вышел, не сильно заботясь о том, чтоб дверь не хлопнула. Странно всё это. Две как будто чужие друг другу женщины, а почему-то чужим за столом у бабушки почувствовал себя он. Неужели и вправду между «ними» есть какая-то связь? Между каждым из них. Через призраков, общих знакомых, общие рвы? Вроде всё как у людей – ссоры, недопонимания, вон как у деда её – одна сестра с коммунистами, другая – с сионистами, брат – в чужую веру перешёл, а потом сто лет спустя случайно познакомятся, и тут же оказывается, что у них друг с другом больше общего, чем у той же Дины, скажем, с одноклассниками, с которыми вместе десять лет проучилась. Вот как чужие люди могут быть своими по какому-то, казалось бы, незначительному признаку, который они к тому же себе не выбирали, не добивались, и вообще?..

Зимний вечер на улице был куда менее уютен, чем бабушкин дом с пирогами. К тому же идти на самом деле никуда не надо было – почти полная пачка сигарет лежала в кармане. Сел было на скамейку неподалёку, закурил. Скамейка оказалась выгодной позицией для наблюдения – в неосвещённом углу двора, так что его не видно, зато у него происходящее в бабушкиной гостиной – как на ладони. Сидят, болтают, как будто его отсутствия даже не заметили.

Вспомнилось, как когда-то в детстве он сказал бабушке, когда та его ругала: «Вот сбегу из дома – будешь меня искать, а я хорошо запрячусь, ты не найдёшь и будешь плакать». Потом вспомнились чужие новогодние ёлки позапрошлого года. Родители тогда часто ругались, и то ли из-за отсутствия настроения, то ли чтоб друг другу досадить, ёлку никто из них не купил. Дайнис подумал было купить из своих карманных, но тоже не стал, из принципа. И кого наказал? Кто потом вглядывался в чужие окна с нарядными ёлками, представлял, как пахнет там хвоя, перечные печенья и семейный мир?

Поднялся со скамейки и пошёл бродить по городу. Какая разница, дамы так увлечены, что его отсутствия явно не хватятся ещё часа два. Просто чтобы выбить из головы дурь и всё это зеленоглазое наваждение, решил бродить не где-нибудь, а дорогами её призраков.

Поначалу было злобно-весело. Как в детстве в деревне – прабабушка расскажет про призрака, обитающего на сеновале, ты специально ночи дождёшься, выйдешь в одних трусах, резиновых сапогах да накинутой на плечи отцовской цигейке. Гордый такой: никого не боюсь, да и нет здесь никого, а ну, вылазьте, оборотни, сражаться будем! А потом стебель высокой крапивы, по недосмотру дедом не докошенный, по голому пузу стреканёт, и ох как сожмёшься. И, даже если крик сдержишь, желудок скрутит. Надо в туалет, и вот он, маленький домик, а только темно в нём, и кто его знает – может, призрак не такая уж и выдумка. Нападёт на бедного ребёнка, растерзает, и родители поутру только обглоданные косточки на крылечке найдут.

Динины призраки оказались примерно такими же страшными. Даже ещё страшнее – свои кошмары можно победить, а как победить чужие? Он шёл по улицам, на которых происходили описанные ею события, ничего не чувствовал, не видел и не слышал теней или призраков, но понимал, как слышит и видит их она. Ему стало нестерпимо больно за неё. Захотелось бегом понестись к бабушке, влететь, едва не выбив дверь, схватить удивлённую Дину в охапку и не отпускать больше ни на минуту. Поначалу можно просто охранником, потом сама поймёт, что никакой он ей не младший братик и, если что, с таким и в разведку можно, даже в этом их Израиле. И семью с таким можно, потому что, как никто другой, всю жизнь защищать будет. Понял её и будет.

Глянул на часы – оказывается, бродил около двух часов, достал пачку закурить – последняя сигарета осталась; как они сами выкурились, когда пачки обычно дня на четыре хватало, загадка. А возвращения его домой к бабушке ждали. Серафима, видно, устав сидеть за столом, переместилась в кресло, и в тот момент, когда Дайнис заглянул в окно, она обнимала за плечи притулившуюся рядом Дину, разговор уже явно не был столь резвым и бойким, как в начале. Согрелся у бабушки чашкой чаю, поел медовик, оказавшийся чем-то другим с незнакомым названием, но всё равно вкусным. Засобирались. Бабушка вручила Дине баночку облепихового варенья и кусочек пирога для родителей, свой кусок «для вас с мамой» получил и Дайнис, в дверях расцеловались – с внуком, как обычно, бегло, лет с десяти он перестал позволять себя тискать и зацеловывать, как в детстве. С Диной – подробно, как с дочками.

– Ты приходи ко мне, девочка, сама приходи, когда времечко есть. Телефона у меня нет, ты так заглядывай, мне в радость будет.

– И мне в радость. Пурим скоро, забегу и хоменташ[20] занесу, мама замечательно делает, по бабушкиному ещё рецепту.

– А мак вы где берёте? Что-то давно я у нас в магазине не видела.

– Не знаю даже, но спрошу у мамы и принесу вам.

– Нет-нет, даже не вздумай беспокоиться. Так приходи.

На том и порешили.

– Ты куда пропал? – спросила Дина, едва они вышли из подъезда.

– Призраков твоих навещал, разговаривал с ними, – довольно буднично ответил парень, как будто рассказал, что в булочную сходил.

– И что они тебе поведали? – с иронией спросила девушка, впрочем, явно заинтригованная таким поворотом.

– Не ведали они мне ничего, – пожал плечами Дайнис. – Просто велели о тебе заботиться, рядом быть и охранять. Сами, говорят, не могут, уже полвека маются, на покой хотят. Вот сдадут мне вахту и пойдут отдыхать.

– Неужели тебе это кажется смешным? – устало спросила Дина.

– Нет, – совершенно спокойно ответил парень, удивляясь уверенности собственного голоса. – Что тут смешного? Мне кажется, это моё дело. И ты – моё. Я говорил тебе, что не умею обсуждать такие вещи – про чувства, любовь и всё такое. Не умею это выражать красиво, как в книжках и кино. Просто прими как факт – я так решил.

Дина покраснела, мысленно поблагодарила темноту вечера и слепоту ближайшего фонаря, заботливо это скрывших, и предпочла срочно сменить тему.

– Давай пойдём уже, холодно. И день сегодня такой был… длинный.

– Длинный, – согласился Дайнис. – Найти такси?

– Да нет, давай пройдёмся, проводишь меня, а там как захочешь – можно и такси, но и до троллейбуса недалеко. Бабуля у тебя совершенно очаровательная. Так с ней хорошо, так уютно, – начала было Дина на ходу, но вдруг замолчала и мечтательно вздохнула, словно пытаясь уловить в воздухе вечерней Риги запах леках. – У меня с парнями никогда не случалось любви с первого взгляда – мне в голову не ударяет, присмотреться надо, понять, что за человек, а с бабушкой твоей с первого взгляда прямо любовь. – Дина смущённо улыбнулась. – Не могу объяснить. Как-будто мы родные. И ещё она для меня – мостик к убитому деду и к той погибшей бабушке, которой я не знала. А ещё, знаешь, мне кажется, что она почувствовала это. Незадолго до твоего возвращения, подойди, говорит, деточка. Какая, говорит, ты славная. И по голове так погладила, как бабушка внучку. – Девушка остановилась и, стянув зубами варежку, неожиданно подняла руку погладить парня по голове, но, едва коснувшись его макушки, отдернула пальцы. Запихнула варежку в карман, поднесла ладонь к его голове вновь, теперь осторожно, медленно и очень нежно, коснулась волос, осторожно погладила, словно проверяя, не кусается ли. Парень замер, и ладошка девушки продолжила путешествие по его голове, лаская волосы и переворачивая мысли.

– Вот так гладила, – шёпотом сказала Дина и, испугавшись этой внезапной интимности, поспешно засунула руку в карман, нащупала спасительную варежку и подхватила парня под локоть, увлекая в путь. – А ещё бабушка про тебя тепло так говорила, – затрещала девушка, пытаясь задать будничный темп разговора. – Рассказывала, какой ты в детстве был хорошенький и умненький мальчик, как в шахматы хорошо играл и с конструкторами всё время возился, фотографии твои показывала – и правда такой сладкий малыш.

Дайнис остановился, посмотрел ей прямо в глаза, но смутился и, глядя в сторону, будто в шутку спросил:

– Хочешь сделаем такого, только ещё красивее?

– Фуй, дурак! – притворно разозлилась Дина и пошла, ускоряя шаг.

Пару кварталов они прошагали молча, Дайнис наслаждаясь этой прогулкой, а Дина – тревожась. «В книгах в таких случаях пишут – „Каждый думал о своём“, но прикол в том, что я сейчас иду, причём рядом с человеком, и не думаю вообще ни-о-чём. Сколько себя помню, не было такого, чтобы я хоть минуту ни о чём не думала, не планировала, не анализировала, а сейчас – как чистый лист. Вот, наверное, что имеют в виду, когда говорят „ветер в голове“. А на носу проект, между прочим, да и невежливо это, идти с парнем и молчать. Ещё подумает, что мне с ним не интересно».

– Дайнис?

– М?

– Скажи, а ты по-русски читаешь?

– Вот это поворот. Переходы у тебя вообще непонятные. Слу, ну если надо – немножко могу, но медленно, говорю я лучше, чем читаю.

– А что, ты русскую классику не читал? Толстого, например, Достоевского? – удивилась Дина.

– Ну, я на русском читал только то, что в школе задавали, а у нас месяцами учителя русского не было, по факту, уроков тоже. А, подожди, на русском читал – журнал «Юный техник». Бабуля для деда выписывала, а я после него листал и, когда находил что-то интересное, внимательно перечитывал. Это считается?

– Перечитывал или картинки рассматривал? – подколола Дина.

– Ладно, по правде, часто деда приходилось просить помочь – перевести и объяснить, но он это с удовольствием всегда делал. А при чём тут вообще русский?

– Если я тебе с этой темой не слишком надоела и ты хочешь попробовать во всяком еврейском разобраться, могу тебе дать почитать одну книгу. На меня она в своё время произвела очень большое впечатление. Но она на русском.

– Про что?

Дина на минутку задумалась.

– Если совсем коротко – про то, как быть евреем.

– Что за дичь? – оторопел Дайнис. – Как книга может объяснить, как быть кем-то? – Он аж остановился и уставился на Дину.

– Прочитаешь – может, сможешь объяснить лучше. «Ты и твой дом» называется.

– Ладно, посмотрю в библиотеке, – бросил парень.

Дина расхохоталась.

– Ты что? В какой библиотеке? Да за такое лет пять назад в тот самый высокий дом с видом на Сибирь можно было попасть.

Она критически посмотрела на парня, потянула было к нему руки, но осеклась, сперва сняла варежки и только тогда заботливо подняла воротник его куртки. Жест не был покровительственным, и Дайнис был очень даже избалован заботой мамы и бабушек, но девушки раньше так с ним себя не вели. Непонятно, это хорошо или плохо? Впервые он не мог понять собственных ощущений, и от этого было не по себе.

– Да ладно, за книгу? – запальчиво сказал он. – Не преувеличиваешь?

– Приуменьшаю. В зависимости от того, какая книга и кто генсек, можно было и на десять лет сесть. Кстати, в том самом высоком доме в семидесятых сидели евреи по самолётному делу.

– ?

– В семидесятом группа евреев, кстати, половина наших, латвийских, попыталась угнать самолёт. Это длинная, хотя и очень интересная история, если захочешь, расскажу. А вообще подтягивай русский.

Это прозвучало наставительно, и уязвлённый парень приобнял девушку за талию, мол, пусть вспомнит, кто тут мужик. Дина как бы ненароком, но вполне определённо от его руки увильнула, и дальше они просто шли рядом, не соприкасаясь.

– Это сейчас-то учить язык оккупантов, когда оккупация вот-вот закончится? – поддел Дайнис. Он с сожалением заметил, что до профессорского дома осталось не более нескольких сот метров.

– Да при чём тут оккупация, когда какой язык был лишним? Просто если ты захочешь заниматься призраковедением, то без русского не обойдёшься.

– Почему?

– Так получилось, что большинство евреев нашего возраста здесь русскоязычные.

– Как так? – искренне удивился парень.

– Коренных латвийских евреев после войны хорошо если десятая часть осталась. Ведь не только же убивали – кто-то из ссылки и эвакуации не вернулся, кто-то погиб там от невыносимых условий, а кто-то прижился и возвращаться не захотел. Кто-то уехал за границу, не захотел больше жить там, где на крови предков так урожайно прут ягоды-грибы. А те, кто остался, если и женились на еврейках, то на советских, я вот ни одну семью не знаю, где и мама, и папа – латвийские евреи. Есть наверняка, но единицы. После войны много евреев из России, Украины и прочих республик СССР приехали, промышленность нам тут восстанавливать. Они тоже, разумеется, русскоязычные, и их дети – соответственно. Ну вот так и получилось.

– Странно.

– Что именно? – удивилась Дина.

– Ну, я до недавнего времени вообще думал, что никогда евреев не видел. Когда слышал «жиды то, жиды сё», думал, что это люди просто придумали себе какой-то специальный народ, чтобы меньше ненавидеть друг друга и отыгрываться на них, чужих. На словах, конечно, отыгрываться, ведь если нет реальных евреев, как на них отыграешься? Так и сваливали всё на евреев, цыган, сейчас вот за русских взялись. – Дайнис замолчал, пытаясь лучше сформулировать то, что у него самого ещё не вызрело окончательно. – Ну а когда я стал присматриваться, вспоминать, получилось, что евреев у нас, конечно, действительно мало, но все, которые есть, – наши, латышскоговорящие. Вот ты, например, бабушка моя, одноклассник у меня один был, как я сейчас понимаю, тоже, учитель шахмат – у всех латышский родной.

Подойдя к Дининому подъезду, они остановились, хоть Дайнис и замёрз как собака, но не прерываться же на полуслове.

– И сколько ты насчитал? – ехидно уточнила Дина. – Пять человек?

– Не, ну больше, у всех же семьи, родители там, дети…

Дину уже совсем распирало от ехидства, едва сдерживая смех, она уточнила:

– А знаешь, сколько в Латвии сейчас евреев?

– Хм, – Дайнис попытался завысить мыслимую для него цифру в несколько раз: – Сто?

– Да, правильно, – засияла девушка и победно, словно была в этом и её личная заслуга, отчеканила: – Сто тысяч!

Тут Дайнис только присвистнул. В Риге всего миллион жителей, во всей Латвии – хорошо если два. А сто тысяч евреев – это что, каждый двадцатый? А если они все в Риге поселились, то что, каждый десятый рижанин – еврей, что ли? Бред. И отдельный бред – из-за евреев учить русский. Тогда уже еврейский этот, один из, их вроде несколько.

– Так почему русский, а не… еврейский, короче?

– Иврит тоже можно, есть курсы. Проблема в том, что на иврите тут разве что с самим учителем поговоришь, если он дальше алфавита знает, ну и со стариками образованными, типа твоей бабушки, они в молодости учили. А если ты хочешь общаться со своими сверстниками здесь, узнать про то же самолётное дело, например, и прочее – все кружки на русском.

– Чёрт, это ж если я за это возьмусь, мне придётся по улицам ходить оглядываясь, – с сарказмом в голосе ответил парень.

– Это в честь чего? – удивилась Дина.

– Да вот так – случайно сосулька на голову на улице упадёт, а на могиле напишут: «Латыш, который выучил русский, чтобы понять евреев».