Несколько дней Дайнис провалялся дома – видно, всё же простудился он накануне, ночью опять был то жар, то холодный пот, впрочем, интересных снов не показывали. Простуда эта подвернулась довольно удачно, за неё и ухватился, найдя повод не ходить в школу, где уже возобновились уроки, и вообще не вылезать из кровати. Заодно и не есть – аппетита тоже не было. Пытался осмыслить, понять услышанное тем вечером от бабушки, обдумать, как он с этим связан и связан ли. Так ни к чему и не придя, он решил как в детстве на море – лечь на волну, авось вынесет. Вполне удачным и желанным течением казалась Дина, ей он и позвонил на четвёртый день своего сплина.

К телефону подошла сама Дина. Представиться её родителям ему не составило бы труда – после воскресного обеда обе семьи расстались довольно приятственно. Разве что отцы друг другу не очень понравились, во взгляде Кристапса читалось по отношению к профессору: «Высоколобый индюк!», на что тот подчёркнуто вежливым взглядом отвечал: «Балабол!». Зато мамы болтали как многолетние подружки. К слову, и подруги общие у них тоже нашлись, и увлечения, и рецептами они уже обменивались. Так или иначе, ответь на звонок кто-то из родителей Дины, парень избежал бы этого не очень-то вежливого «А, это ты?», произнесённого потухшим голосом после довольно бодрого «Халло!».

Заготовленные приветствия и расспросы, как прошли эти три дня, куда-то улетучились, оставив в памяти лишь последнюю фразу: «Давай где-нибудь пересечёмся?»

– Извини, я занята, – без малейшего сожаления в голосе сообщила Дина и милостиво пояснила: – С макетом вожусь, сдавать скоро, а он у меня пока не получается. Да и вообще, слушай, кажется, наши мамы очень друг другу понравились, вот пусть они и воркуют, а у нас у каждого свои дела. Параллельные. А параллельные, как известно…

– Да-да, не пересекаются. Но мы же к бабушке моей собирались, помнишь?

– Помню. Сходим как-нибудь.

Разговор явно следовало заканчивать, но, закончив на такой ноте, как потом начать заново? Решил прибегнуть к военной хитрости – не готовился заранее, само вдруг вывалилось:

– Кстати, бабушка спрашивала, ты случайно не внучка Рональда Фридмана?

– Случайно нет, а неслучайно моего дедушку действительно звали Рональд. Я тебе про него говорила, дед Рувин, так его в семье звали. А что?

– Ничего.

– Ладно, тогда чао, мне правда заниматься надо. Ата![17] – И, не дождавшись последнего слова приговорённого, трубка бесстрастно выдала короткие гудки.

Дайнис впервые психанул так, как нередко в его детстве делал отец: со всей дури шарахнул кулаком в стену. Костяшки покраснели, вот и хорошо, хотя бы от лица кровь отхлынула. «От меня четыре дня ни слуху ни духу, может, сдох вообще, а ты так вот? На хрен! Тоже мне, принцесса! Богоизбранная, ага. Вот пусть с такими же богоизбранными тусит, мы люди простые».

Следующий день прошёл хмуро, тошно и зло. Парень не знал, чего хочет больше – чтобы Дина просто выветрилась из его головы, потерялась в этом городе и на улице обязательно с ним разминулась, или, напротив, чтобы редкое зимнее солнце как-то растопило сердечный лёд снежной королевы, и она смогла разглядеть его, Дайниса, увидеть, какой он. Да, он не балагур и душа компании, не философ высоколобый, не самовлюблённый павлин или ещё какой-то яркий представитель городской фауны, привлекающий внимание с первого взгляда. Он не из таких, в дедов пошёл – неразговорчивых, но основательных и надёжных. Смогли же их бабушки разглядеть, что же с Диной не так, неужели высокомерия в ней больше, чем ума?

Он действительно настолько ей не ровня, или ей так кажется? И что в этом случае делать – добиваться или забить и забыть? Так и не сумев по дороге к дому понять, чего же он больше хочет от Дины, точно он решил одно: унижать себя он не позволит никому. Раньше не позволял и теперь не станет, тем более человеку, от которого это стократно больнее.

Мама встретила его в прихожей загадочной улыбкой.

– Тебе звонили!

По тому, как торжественно это было произнесено, сразу стало ясно, кто звонил, но Дайнис не задумываясь отрезал:

– Меня это не интересует!

Получилось слишком резко, даже грубо, и более примирительно сын добавил:

– Длинный был день, я устал, ни с кем не хочу говорить.

Мама застыла было в ступоре, но взяла себя в руки и на всякий случай пошла жарить картошку.

Час спустя, когда сели на кухне ужинать, в коридоре зазвонил телефон.

– Возьми, это Андрис, – сказала мама, но трубка, смущённо промолчавшись, отозвалась голосом Дины.

– Дуешься на меня? – слегка виновато проворковала она.

– Ещё чего! – отрезал парень.

– Ну с чего бы твоя мама представляла меня Андрисом? Ладно, не дуйся, не очень у нас прошлый разговор вышел, – вынужденное извинение прозвучало не очень убедительно, и Дина решила уточнить: – Я когда зависаю над какой-то проблемой, меня дёргать нельзя, полная тишина и чашка сладкого чая, потому что есть я в такой период тоже не выхожу. Три дня могу так зависать, зато за эти три дня сделаю курсовую, которую нормальные люди месяц пишут. Но это не повод, конечно.

Дина звучала несколько смущённой, но явно непропорционально нанесённой парню обиде, Дайнис всё ещё был зол и просто так спускать это с рук не хотел.

– Не повод! – получилось жёстче, чем он ожидал. Как отрубил.

– Извини, – коротко повторила Дина.

– Без «но»? – испытующе спросил парень.

– В смысле?

– Ну, так бывает, вроде человек извиняется, а потом говорит «но» и начинает или сам отмазываться, или вообще на тебя бочку катить, вроде ты сам виноват, что он тебя обидел.

Дина замолчала. «Вот я дурак, перегнул. Она же наступила там себе на что-то, извинилась нормально, нет, надо мне было…»

– Не думала об этом, – серьёзно ответила девушка и более мягко добавила: – По сути, ты прав. Извини ещё раз и точно без «но».

– Ладно, проехали, – сдержанно ответил Дайнис, но выдохнул так громко, что это не укрылось ни от собеседницы, ни от мамы, с начала разговора так сосредоточенно уставившейся в вечернюю газету, вроде нет её тут вовсе.

– Точно? – не без кокетства переспросила девушка.

– Угу.

– Тогда можно я у тебя что-то спрошу? – голос Дины потеплел и вернулся к обычному тону, при котором глаза были серо-зелёные.

– Ну?

– Почему твоя бабушка спрашивала про моего деда? Он полвека назад погиб, мало кто помнит, что был такой.

– Бабушка помнит. Она его семью знала, сестёр. С одной даже дружила, с той, что в Палестину уехала.

– Ух ты! А где они познакомились? Сёстры де-да в еврейской школе учились и вся их компания…

– Бабушка училась в немецкой гимназии, так что знакомы были не по школе. А как раз по еврейскому какому-то кружку. Они вообще чуть ли не дальние родственницы.

– Подожди, ты же говорил, что бабушка у тебя нормальная – латышка, – удивлённо, но не без ехидства сказала Дина. Парню стало ну очень неловко.

– Ладно, ты права – моя очередь, – сказал Дайнис смутившись. – Теперь ты извини меня за «нормальная», ладно?

– Ладно, проехали, – весело вернула Дина и тут уж дала выход давно заряженному любопытству: – Так что с бабушкой? Этой историей с дедом Рувином ты меня заинтриговал. Тебе не понять, у тебя были все бабушки-дедушки, может, даже и прадедов застал.

– Да, дедовых родителей помню, они умерли, когда я уже в началку ходил. И?

– И то, что я из поколения еврейских детей, которые бабушек-дедушек не знали. По папиной линии не застала, но хоть маминых стариков помню, это, считай, мне очень повезло.

Дайнис вздохнул.

– Ну да, война.

– Это у вас война, а у нас и война, и Румбула, и Бикирниеки, и Шкедские дюны, и в каждом местечке – ров на окраине, – уточнила девушка, и тон опять её подвел, съехав в менторский. Тут же поймав себя на этом, она осеклась и добавила мягко: – Ты лучше про бабушку расскажи.

– А что рассказывать? Она, оказывается, такая же латышка, как и ты. Когда ни с виду не отличишь, ни по речи, ни по чему, а вот же.

– Оказывается? Ты хочешь сказать, что не знал, кто у тебя в роду? – изумилась Дина.

– Латыши у меня в роду, а ни о чём другом дома никогда не говорилось, вот и не знал. – Дайнис почувствовал себя очень неуютно. Опять вроде упрёк какой-то, только нормально стали говорить… И мама на кухне за столом одна осталась, и картошка стынет. – Дина, слу, ну вот серьёзно, какая к чёрту разница, а? Можно подумать, что национальность – это заслуга какая-то или вина. Вот мои старики – те, которые дедовы, действительно героические люди – они бабушку всю войну у себя на хуторе прятали. Представляешь, какой риск?! Вот это я понимаю – заслуга.

Трубка плотно замолкла.

– Халло, ты здесь? Ты меня слышишь? – встревожился Дайнис.

– Да… – неуверенно начала Дина. – Это… это просто невероятно. Получается, твоя бабушка – живой свидетель. Знаешь, как их мало? – Голос девушки окреп, речь заметно ускорилась. – Я когда начала интересоваться историей, многих спрашивала, кто-то меня даже на них выводил, но они со мной не разговаривали.

– Кто?

– Свидетели. Я даже на Румбулу моталась, на воскресник, надеялась там их встретить, но вышла стыдная история – сбежала я оттуда, струсила, не смогла кости руками трогать. Короче, мне давно очень хотелось поговорить с одним из них, а тут вот так запросто твоя бабушка… И неудобно теперь очень за то, что подумала о твоих родных, когда мы про подсвечники говорили. И странно это всё. Вот правда, не в обиду тебе, но я действительно не понимаю, как можно было не знать. Вот сейчас на себя перенесла, и мороз по коже. Бр-р-р.

– Из-за чего мороз? Извини, ты иногда так странно говоришь, что… Ну, или я такой дебил, но правда, не понимаю тебя.

Трубка опять замолчала, но на сей раз задумчиво, явно подбирая слова.

– Я с детства знаю, кто я, и мне это важно. Важно быть тем, кто я есть, кем себя считаю. И я прямо с ужасом думаю, а что, если бы я сейчас узнала, что я – кто-то другой.

– Кто – другой? – осторожно спросил Дайнис.

– Ну, например, не дочь своих родителей, удочерили меня, например, а родные мои родители живы, но они, скажем, пьющие. При этом в свободное от выпивки время люди хоть и простые, но душевные, добрые, хорошие.

– Фух. Дин, ну почему б такие хорошие тебя бросили?

– Ой, не знаю, это же просто такие фантазии, – смутилась девушка. – Скажем, выкрали меня у них, неважно. И вот я в двадцать два года узнаю, что я на самом деле другой человек, другой национальности, другой судьбы. Вся жизнь моя могла сложиться иначе. Ну, например, я могла вырасти в большой шумной семье с кучей братьев-сестёр, собакой, кроликом и попугаем. Всегда хотела братьев, сестёр и питомцев.

– И? – Дайнис совсем перестал понимать эти параллели и если бы да кабы.

– И оказывается, всё это от меня скрывали мои родители. Эти и те, биологические. Причём и те, и эти хотели как лучше, – произнесла Дина голосом человека, объясняющего прописные истины, но Дайнис огорошил её совершенно логичным вопросом:

– А как тебе лучше?

– Эм-м-м. Дайнис, ну что за вопрос?

– Не знаешь?

– Знаю, конечно, – запальчиво ответила Дина. – Мне лучше правда. Любому человеку лучше правда. Не так, что ли?

– Не уверен. Вот у меня теперь есть эта новая правда, и что мне с ней делать? – с вызовом бросил Дайнис и грустно добавил: – От неё одни непонятки и злость.

– На кого злость? – сочувственно спросила девушка.

– Да на всех. На родных за то, что молчали, на себя – что не интересовался.

Сказав это, парень почувствовал, что на самом деле он злится и на неё, на Дину. Ему самому не хотелось так глубоко закапываться в дайнисоведение, а делать это при свидетеле, тем более когда у самого ещё все эти новые вводные не устаканились и однозначных ответов нет…

Дина вывела его из этих размышлений контрольным вопросом под дых:

– А что, если бы ты раньше узнал, что ты еврей?

Теперь глухо замолчала трубка Дайниса. Ему определённо уже не хотелось топиться, но и что с этим делать, он не знал, а столь личный разговор по телефону стал его напрягать. Как будто почувствовав это, девушка предложила:

– А давай так – завтра встретимся в… У тебя во сколько уроки заканчиваются? – И вдруг засмеялась: – Боже, боже, – притворно запричитала она, – я назначаю встречу школьнику… Но это же не свидание?

– Не свидание, не надейся! – улыбнулся трубке парень. – В три уже буду свободен.

– Отлично. И то и другое мне подходит. Давай тогда в три на перекрёстке Ленина и Красноармейской?

– Можно, конечно, но оттуда до бабушки далековато. И что, прямо на улице? Давай уж тогда в «Нице» кофе попьём? Там пирожные…

– Я знаю их пирожные, но да, прямо на улице и именно на том углу, это важно. Я покажу тебе параллельный город. Город призраков.

– Лады. Договор!

На следующий день, выйдя пораньше, Дайнис сделал перед школой приличный крюк, чтобы предупредить бабушку, как договаривались. С последнего урока ушёл, чтобы успеть забежать домой переодеться. Не свидание, конечно, но…

На месте был за полчаса до назначенного срока, по поводу чего поймал себя на мысли, что это первый случай, когда ждёт он. Обычно девушки сами подкарауливали в школьном коридоре, приглашали и предлагали, и, если вдруг что-то срывалось, было слегка досадно от недополученной половой прибыли, но в конце концов это было неважно. А сейчас было важно, даже очень важно. Ровно в три пришла Дина. Попытался приветственно поцеловать в щёчку – уклонилась.

– Ну что, пойдём?

– Мы уже пришли. Сейчас буду тебя с ними знакомить.

– С кем?

– С призраками.

– А, ну да, с призраками, как же я не догадался, – с сарказмом произнёс парень.

– Именно так, с призраками, – спокойно и даже как-то буднично подтвердила Дина. – Просто другим они не видны и не мешают. Мне тоже не мешают, я научилась с ними жить. В этом городе они всегда рядом. Вот посмотри вокруг, что ты видишь?

Дайнис оглянулся по сторонам и недоверчиво посмотрел на Дину.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Просто описывай, как будто я туристка, и ты мне показываешь город.

– Ладно. Итак, уважаемые гости столицы, – с пафосом начал новоявленный гид, – мы с вами находимся на пересечении улиц Ленина и Красноармейской. До утраты Латвией независимости эта улица называлась Бривибас, и сейчас обсуждается вопрос о возвращение ей исторического названия. В квартале от нас находится здание, печально известное тем, что в нём располагается КГБ. Шутка гласит, что это самое высокое здание Риги, потому что из него видно Сибирь. Напротив нас – театр «Дайлес», за ним – Первая городская больница, в которой, в частности, родилась мама будущего выдающегося пока не знаю кого Дайниса Лиепиньша.

На последней фразе парень картинно качнул подбородком, поклонился и плавным жестом руки передал слово «гостье столицы».

– Теперь я и мои призраки. Такая же зима, как сейчас, – декабрь сорок первого, воскресенье, седьмое число, – начала Дина довольно монотонно. Театра «Дайлес» тогда не было. Точнее был, но не тут, он на Лачплеша, двадцать пять, находился, а это здание построили к семьдесят седьмому году, аж десять лет это чудище ваяли. – Дина пренебрежительно махнула рукой в сторону театра, он явно оскорблял её эстетические или ещё какие чувства. – Тогда здесь была просто площадка, по краям, между ней и больницей, скверик, а тут просторный такой променад. С началом морозов эту площадку заливали под каток. И вот воскресенье. Ад… – Дина закашлялась, – Адольф Гитлер штрассе. Да, мой гид упустил эту деталь, он вообще оккупацией называет только советскую, нацистская, видно, не считается. – Теперь и Дайнис удостоился такого же пренебрежительного взгляда, как театр. – Так вот, с начала войны и до сорок четвёртого центральная улица нашей с тобой Риги называлась именно так – Гитлер-штрассе. Итак, там у нас каток, да? – Девушка опять взяла менторский тон, и парню оставалось лишь подтвердить своё внимание ученическим «угу».

– Нарядные девушки в коротеньких пальтишках и тулупчиках скользят по льду, выполняя затейливые па. Волосы по плечам, яркие шапки с помпонами. Парни не упускают возможности как бы случайно споткнуться и затормозить, загребая в охапку понравившуюся девушку. – Свою зарисовку Дина решила продемонстрировать кружащимися движениями, балансируя между тротуаром и проезжей частью. Дайнис попытался было её схватить, но она остановилась вполоборота и заговорила, чётко выделяя каждое слово: – За их вознёй бесстрастно наблюдают величественные здания больницы. В выходной в них достаточно тихо, а с началом рабочей недели начнётся обычная суета. Необычной в ней будет разве что дикая операция, проводимая еврейкам, состоящим в смешанных браках и не подлежащим уничтожению. – Казалось, девушка забыла, что рядом с ней находится слушатель, она говорила вдаль, метров через двести, в больницу. Говорила так, словно читает ей обвинительное заключение.

– Извини, что перебью. Мне это важно.

– А? – встрепенулась Дина, и Дайнис понял, что ему не казалось – она реально забыла о его присутствии.

– Я тут тебе вообще не мешаю? А то извини, что отвлёк, – язвительно проговорил он.

– Фух, извини. Дайнис, правда прости, я знаю, что меня на этой теме заносит. Хочешь просто отсюда уйдём?

– Да ладно, проехали. Скажи лучше… В общем, бабушка говорила, что их с дедом тоже сюда отправляли, на какую-то обязательную то ли манипуляцию, то ли процедуру, она сказала, но я не усёк. Они даже что-то подписали, а потом как раз и сбежали, как я понял, чтобы не делать. Мне неудобно было бабушку расспрашивать, что это за процедура?

– Стерилизация!

– В смысле стерилизация? – Дайнис опешил. – Что ты имеешь в виду? Я правда не знаю. Ну то есть знаю, что кошек стерилизуют, чтоб не плодились, сук, чтоб не… короче, понятно. А у людей что это значит и для чего делают?

– То же самое, что у животных, – потупившись ответила Дина, – лишение детородных функций, чтоб не плодились. Выполнив это условие, еврейка, которая была замужем за латышом, немцем или другим неевреем, не подлежала уничтожению.

– Да ладно?! – усомнился Дайнис. – Это же дикость какая-то, так не бывает. Какой нормальный врач согласился бы такое делать?

– Ну вот и хорошо, что в твоём мире так не бывает, а я с той поры, когда стала всё это узнавать, иначе город вижу. Ведь изумительной красоты зданием этой больницы могла бы любоваться, как будущий архитектор. И как медучреждением гордиться можно – там и Бурденко стажировался, и впервые в Российской империи эфирный наркоз применили. Знал это? – с вызовом спросила Дина.

– Нет, – смущённо ответил Дайнис.

– Тебе легче – ты сейчас узнал и можешь этим знанием гордиться, а зданием – любоваться. А у меня не получится – я вижу только прóклятое место, где самым бесчеловечным способом уродовали женщин только за то, что они еврейки. Только представь себе, что это делали те самые нормальные врачи, и вообще вокруг была обычная мирная жизнь, канонады тут тогда слышно не было.

Дайнис стоял совершенно растерянный. Дина же вдохнула, словно хлебнула воздуха впрок, и продолжила:

– А ещё представь, что совершенно нормальные парни и девушки прекрасно проводили время на катке. Даже какой-то спортивный праздник был, когда по Гитлер-штрассе гнали колонну чужаков-оборванцев, жидов из гетто. Ну как чужаков – когда-то они их лечили и учили, а потом оказалось, что не так и не тому, и вообще без них вполне можно обойтись, и так даже лучше. Гнали их по проезжей части. – Дина сошла было на дорогу, но тут же под локоть была затащена парнем на тротуар, зло вырвалась. – Знаешь, почему в выходной? – И тут же ответила сама себе: – Потому что движения меньше. Вот такая логистическая оптимизация. А на предыдущем углу некоторые из них косились на твой тот «самый высокий дом в Риге» и вздыхали – так сильно за несколько месяцев до этого сочувствовали сосланным родственникам, а теперь неизвестно, кому повезло.

Дина взглянула на парня, он выглядел совершенно обескураженным, даже ростом меньше стал, но и она совсем выдохлась. Тем не менее продолжила быстро-быстро, как будто боялась, что он сейчас покрутит пальцем у виска и не оборачиваясь ломанётся прямо через дорогу, оставив весь ужас этого места на ней. Она вцепилась в его рукав.

– Подожди, я сейчас быстро дорасскажу, вот смотри, ну пожалуйста, посмотри – они доходили досюда, вот где мы сейчас стоим. Доходили, подгоняемые прикладами и собачьим лаем, смотрели налево, туда, на каток. Только представь себе этот сюр – тебя гонят с родителями, младшими братьями-сёстрами, бабушкой-дедушкой, дядьями, словом, всеми, кого ещё не убили.

– Это какая-то страшная чёрно-белая лента, – растерянно произнёс Дайнис.

– Именно! – страстно подхватила Дина. – Вы, когда-то успешные, уважаемые люди, у вас приличные семьи и всё такое, нынче, униженные, голодные и обносившиеся, бредёте горемычной толпой, а на другой стороне улицы яркое цветное кино – ваши нарядные и счастливые сверстники, может, среди них даже есть знакомые с работы или по учёбе.

Отворачиваются от вас, кто смущённо, кто брезгливо, а кто и смотрит прямо, вскинув подбородок, мол, так вам и надо! А вы даже не ропщете, просто тащите своё унижение вместе с маленьким узелком самого ценного и совсем уж малой надеждой – ну не зря же хоть что-то разрешили с собой взять, может, всё-таки не на убой, а на работу. Или на расселение, подальше от новых господ, чтобы никого не смущать и не дай бог не заразить вшами и клопами. Прислушайся. Они рядом с нами сейчас, на этом углу. Попробуй представить, ну, напряги воображение! Слышишь их, видишь?

– Нет. Не могу представить. Я бы так не согласился.

– Да что ты понимаешь? Что они могли сделать против вооружённых, у каждого же заложник был – дети, родители, жёны. Они здесь ещё хоть и живыми шли, но живыми уже не были, только оболочка. Давай перейдём дорогу, там в сквере на скамейку сядем, ноги к тротуару примёрзли. Я никогда об этом ни с кем не говорю, давай тебе расскажу, а ты потом сам решишь. Ладно? – спросила Дина, просительно заглядывая парню в глаза. Ему было не по себе и хотелось было закончить этот экскурс в историю, но он увидел в её глазах мольбу и почувствовал её острую потребность рассказать. Некстати вспомнил похожий взгляд – его друг накануне свадьбы так же смотрел, а потом разоткровенничался и болтнул лишнее про прошлое своей невестушки, ну надо было поделиться, не мог в себе носить – выплескивалось. Друг потом на свадьбе глаза отводил, видно, стыдно стало, а с той свадьбы больше с Дайнисом и не общался. «Вот и Дина, может, потом решит, что я её за рехнувшуюся принял и…» Вслух же ответил:

– Давай. Никогда в жизни не слышал ничего более, хм-м, необычного…

– Ты хотел сказать странного?

– Что ж, можно и так сказать, но…

Нет, на самом деле он не хотел сказать так или не так, он вообще не очень понимал, что она говорила, но, чувствуя её боль, еле сдерживал руки. Да, именно руки, они буквально горели желанием обнять её, крепко, надёжно. А потом подхватить и с диким гоготом, чтоб прохожие расступились, унести куда-нибудь подальше от всех этих призраков и всей этой хрени прошлого в счастливую сегодняшнюю жизнь. Он вдруг совершенно отчётливо понял, что любит её, любит сильно и как-то ещё непонятно для самого себя заботливо. Ему хотелось за неё отвечать. Ему не было так уж интересно про призраков, но было любопытно про неё, она была ему любопытна.

Дина растолковала его молчание после «но…» как согласие послушать её ещё. Светофор, как назло, переключался с красного слишком долго. Не дождавшись, Дина подхватила парня под руку и буквально приволокла к скамейке.

– Это только между нами, обещаешь? Любой, кому ты это расскажешь, решит что я – шизанутая, может, и тебя это напугает и ты сам решишь…

– Может, и решу. Испугаюсь, убегу, спрячусь в чулане на хуторе, буду сидеть поджав коленки к подбородку и от страха стучать зубами. Только подожди минуту. – Дайнис снял перчатку, обтряхнул сиденье и жестом пригласил девушку сесть.

Она попыталась подхватить шутку и, осторожно присев на две крайние досточки чуда урбанистического дизайна времен застоя, утвердила:

– Ты подстраховался – теперь если мы встанем с этой скамейки с мокрыми попами – не будет версии про снег, останется только грешить на ужас от моих рассказов.

– Да, но раз уже сели – попробуем дать мне шанс, а вдруг малолетка не уписается со страха, а поймет, – парировал Дайнис.

– Ну ладно, сам напросился. Вот просто представь себе, – продолжила Дина вздохнув, – я иногда вижу их, но чаще слышу их истории. Ведь истории были единственным, что им разрешалось унести с собой в последний путь. Тогдашние вершители их судеб не брезговали ни поношенной обувью, ни разбитыми очками своих жертв. Перины несчастных продавали по сходной цене их латышским соседям, прямо в день акций у ворот гетто, ещё теплыми. Зубное золото успешно переплавляли. А уж о таких ценностях, как квартиры и их содержимое, и говорить нечего, всё еврейское добро, нажитое поколениями, было изъято и разграблено в первые недели оккупации. Ко рвам оставалось брать только отчаяние. – Дайнис невольно поёжился, это не укрылось от взгляда Дины, и она утешающе погладила его по плечу. – Правда ведь действительно страшно? – сочувственно спросила она. – А самое ужасное – что сколько ни старайся – такую дикость невозможно выдумать, она могла только произойти. Понимаешь, в чем трагедия?

– Да, – признался парень. – Жутковато. Но, пожалуйста, рассказывай, я хочу понять… тебя.

– Что именно?

– Ну, не знаю как объяснить… Хочу понять, как ты с этим… Как на тебе это лежит. Скажи.

– А что тут скажешь, – отозвалась девушка, – похоже, что столько отчаяния расплескалось в наших лесах, что ни земля, ни десятки прошедших лет не смогли его впитать. Вот оно и поделилось больным наследством с потомками, кому-то больше досталось, кому-то – меньше, у кого страх вызвало, у кого – желание мести. Мне досталось всего понемногу. – Дина положила голову на плечо парню и ненадолго замолчала. Боясь спугнуть, Дайнис тихонечко отправил разведчика – осторожно погладил раскинувшиеся по его плечу кудри, приобнял её плечо. Оно сперва для приличия было дёрнулось, а потом само поднырнуло под его руку. Ему даже показалось, что девушка пригрелась зябким воробушком под его рукой и закемарила, но она с явным усилием продолжила:

– Я страх получила уже при рождении, вместе с именем. У нас же не принято называть младенца именем здравствующего родственника. Вот ты можешь себе представить, какое число ашкеназов последних поколений несёт на себе бремя имён мучеников? Очень современные родители, начитавшись про кармы и прочий фэншуй, начали называть чад именами тех, кто жил долго и счастливо, а то и просто открыли производство Диан, Анжелик и Николей.

А мне повезло меньше. Сколько себя помню, старики спрашивали: «Динале, а ты знаешь, откуда у тебя такое красивое имя и в чью честь тебя назвали?» А дальше детская память выхватывала отдельные слова: «красавица, муж-фабрикант, двое деток», «газ», «крематорий», «сожгли»…

Иногда я ловила себя на том, что не понимаю всего остального из того, что говорила бабуля. Когда она вспоминала «тогда», её глаза всегда влажнели, а языки как-то мешались между собой. Позже на родном языке она и рассказывала мне историю нашей семьи, вставляя русские слова, выученные в эвакуации. Я идиш годам к четырём начала понимать. Бабушка с дедушкой специально на идиш говорили, чтобы я не поняла, из любопытства пришлось научиться разбирать. Вот с твоей бабушкой теперь, наверное, пригодится.

– Бабушка наверняка будет счастлива, – чересчур приторно сказал Дайнис. Он вообще был готов сказать что угодно, лишь бы не прогнали его руку с этого плеча, не запретили бы ей путаться в кудрях. К счастью, Дина излишней калорийности его слов не заметила, а может, и сама не прочь была понежиться под этой широкой ладонью.

– Что я говорила?

Сердце парня зашлось, надо же так спалиться – если честно, с момента, когда они сели на ту скамейку, слушал он довольно рассеянно. Но оказалось, что вопрос Дина скорее адресовала себе самой, и, собравшись с мыслями, она продолжила:

– Мне в детстве приходилось складывать картинку из обрывков страшных слов, эмоций, с которыми они произносились, охов-вздохов, которыми приправлялись, и тому подобного. А картинка упорно не складывалась, то и дело рассыпаясь на вопросы: «Как сожгли, как Баба-яга Иванушку? А прабабушка Дина тогда ещё живая была? А что фашисты делали с сожжёнными людьми? А газовая камера – это как тюремная камера? А почему от газа умирали – ведь мама на нём готовит еду? Мы что, тоже умрём?» Ну, конечно, я ни к кому тогда со своими вопросами не лезла – у родителей работа, у бабушки сахар и давление.

«Боже, – с щемящим сердцем думал Дайнис, – сколько она на этих своих худых плечиках тащит! За что ей такое?» Он какое-то время не слышал, что она говорит, – пытался понять, откуда ему знакомо это ноющее чувство. Понял: подобное он испытал, когда бабушка рассказывала ему свою историю.

– Ты слушаешь? – спросила Дина, повернувшись к нему.

– Да, конечно.

– У тебя просто взгляд сейчас такой был, как будто ты над раздавленным котёнком склонился.

– Ну так ты ж тут не анекдоты рассказываешь.

– Это точно. И вообще, я уже замерзать начала. Пошли!

Неожиданно для Дайниса Дина сама вложила в его ладонь свою ручку в тех самых варежках кроличьего пуха. Как назло, в этот день он забыл свои перчатки, и его рука скоро стала замерзать, но отнять её он бы не посмел ни за какие сокровища мира. Удаляясь от того угла призраков, Дайнис замечал, что они как будто выходят и из того прошлого. Они по-прежнему шли мимо столетних зданий центра Риги, югендстиль или как их там, но теперь дома открывались ему современными заплатками модных занавесок, новых кафе, телевизионных антенн. Фоном шёл голос Дины:

– В школьные годы мои наивные детские вопросы перебродили в идеологически опасные, типа: «Почему нам в школе об этом не рассказывают? Про пионеров-героев и всякую „Молодую гвардию“ – да, про сопротивление советских граждан на оккупированных территориях – да, а про подполье во многих гетто – молчок. Рассказывают про героическую гибель советских партизан и молчат про еврейского парня, который здесь, в рижском гетто, шёл на смерть с „Ха-Тиквой“ на устах. Рассказывают, как молодогвардеец перед смертью крикнул: „Боритесь, товарищи, бейте врага!“ – и молчат про то, как старенький всемирно известный профессор Дубнов, проходя по территории рижского гетто на расстрел, выкрикнул: „Шрайб, идн. Шрайб!“ (Пишите, евреи, пишите.) Про истребление деревни Хатынь аж песню сложили, а про истребление целого народа – молчат?! Про убийство моего народа! И в конце концов, почему проклятые леса, где тысячами убивали наших единоверцев и только их, называют местом уничтожения мирных советских граждан?» Ты меня вообще слушаешь?

– Да, Дин.

– Ну ты хоть иногда смотри на меня, а то крутишь головой по сторонам, как будто мы и правда на экскурсии.

– По ощущению действительно похоже. Только как будто не по городу экскурсия, а по времени, минуту назад были в том, страшном, теперь вот в советском, при этом вокруг уже тоже совсем другое время, у меня не срастается. Но я слушаю, слушаю! – заверил Дайнис. – Нашла ты ответы на те свои еврейские вопросы?

– Ну нет, конечно! К счастью, школа закончилась, а в университете всё намного свободней. Да и обсуждать сейчас можно что угодно – национальное самосознание забурлило, что латышское, что еврейское. Книги появились – вон, «Еврейская кухня» в мягком переплёте в переходах разлетается быстрее, чем «Камасутра». Старики вроде твоей бабушки начали вспоминать и рассказывать. И чем больше их историй я читаю и слышу, тем больше я вижу своих призраков.

Я действительно вижу, я просто, словно наяву, вижу женщин, входящих с опущенной головой в здание больницы, чтобы сохранить жизнь ценой, на которую я бы ни за что не пошла. Мне, может быть, хотелось бы осудить их покорность и смирение, осудить покорность этой оборванной толпы, стадом идущей на убой. Надо было бороться, биться, пусть даже быть застреленными на улице в попытке освободиться, а не послушно лечь в ров! Но я не могу их осуждать – они мне не чужие, каждый из них мне свой. Я вижу их лица, чувствую отчаяние, страх, представляю себе их последние мысли. Я как будто несу с ними их боль. Однажды я уеду от них, туда, где жарко и стреляют, пойду в армию и, может быть, погибну, но погибну с оружием в руках и за своё, за право жить на своей земле, а не буду зарезана, как баран, за удовольствие в большем комфорте жить на чужой.

Дина остановилась и замолчала, отстранённо уставившись в одну точку, не то отдыхая, не то давая собеседнику время переварить услышанное или от греха подальше сбежать. Дайнис стоял рядом в оцепенении, перевариваться такая история не хотела, а что в таких ситуациях говорить, он по-прежнему не знал. Сюрреалистичности ситуации добавлял антураж современного города – модно одетые девушки, несмотря на холод – без шапок, чтобы видны были боем добытые огромные пластмассовые клипсы и лакозатратные громоздкие начёсы. Дамы в песцовых шубах, похожие на большие заснеженные стога, и женщины в советских ещё, видавших виды пальтишках, но, если повезло, с ярким пакетом в руках. Кто-то говорил, что на Западе такие используют как разовую упаковку – брешут, наверное, одноклассница с таким с первого сентября вместо школьной сумки ходит, говорит, его и стирать можно. Дина всё молчала.

Обычно в любой непонятной ситуации девушку всегда стоит обнять и погладить по голове, после чего она или оттаивает, или, минуя эту фазу, сразу подставляет губы. Но тут ситуация непонятнее непонятной, и руками сейчас разве что спугнёшь. Как будто услышав его мысли, Дина встрепенулась, словно от неожиданного прикосновения.

– Вот такая паршивая история. Извини. Ты первый человек, с которым я об этом поговорила, и, наверное, будешь последним. Думаешь, я не понимаю, что это звучит абсолютно ненормально, и, услышав это, любой подумает, что я того? Прекрасно понимаю. Поэтому никогда не обсуждала этого с родителями. Только ещё со школы говорю им, что уеду в Израиль, но они даже не спорят – просто думают, что это блажь, после института пройдёт. А я сдам последние экзамены и поговорю ещё раз. Ну не могут же они всю жизнь навязывать мне свои порядки, когда я уже взрослый человек. Если будут стоять на своём – им же хуже, теперь не сдамся, раз решила уехать сразу после экзаменов – уеду. А если опять начнётся про «одна не моги» – замуж выйду.

– За кого?

– Да неважно. За первого встречного. Лишь бы еврей и географическое направление совпадало. Достали уже!

– Ладно, допустим. Так за что ты извиняешься? Ну рассказала открыто, так это мне, считай, комплимент, доверие типа.

– Вот именно что типа. Так выговориться можно только случайному попутчику. Едете вы, в поезде Рига – Москва, ты ему своё изливаешь, он тебе своё самое потаённое рассказывает, а уже на подъезде вы застёгиваете души и пальто, выходя из вагона чужими людьми в полной уверенности, что больше не встретитесь. Так себе комплимент, извини.

К своему удивлению, Дайнис на такое признание не обиделся. С ним, пожалуй, впервые были так откровенны. Сперва бабушка, теперь вот Дина. Да, откровения тяжёлые и не очень приятные, ну так никто и не обещал, что правда всегда будет радовать.

– Плевать! – как можно спокойнее сказал он. – Я понял, что ты уедешь, я случайный попутчик и всё такое, но пока мы вместе шатаемся по этому городу твоих призраков, я буду тебя от них защищать.

– От них не надо защищать, они не нападают. Здесь просто очень много мест, где они обитают. Я знаю эти места и стараюсь их избегать. Скажем, на том самом углу ты меня никогда не встретишь – если надо в тот район, обхожу.

– Расскажешь мне потом о других местах призраков?

– Могу. А зачем тебе?

– Хочу кое-что проверить. Мне надо. Не спрашивай, сейчас всё равно не отвечу. Есть у меня одна гипотеза, проверю её, если версия окажется рабочей – расскажу. А сейчас пойдём к бабушке, наверное, заждалась старушка. Тут минут двадцать идти осталось, расскажи мне пока про другие места призраков.

– Ты действительно после всего, что я наговорила, хочешь со мной ещё куда-то идти? – заглянув ему в глаза, спросила девушка.

– Ну не могу же я подвести бабушку – она шарлотку пекла. И про призраков тоже любопытно. А то, что ты и вправду, похоже, немножко с приветом – ну так кто сейчас нормальный?.. – съехидничал Дайнис.

После этой фразы Дина в шутку замахнулась на него и, может, даже наградила бы его чем-то вроде подзатыльника, но была в прямом смысле слова поймана за руку и крепко прижата носом к верхнему нагрудному карману его зимней куртки. Карман был жёсткий – недавно в нём поселился блокнот. Через карман в блокнот оказалось приятно сопеть, потом плакать всё сильнее и горше, а спохватившись, понять, что на тёмно-синей куртке твоя чёрная тушь оставила очень заметный след. Та самая тушь, которую ты так старательно намазывала щёточкой, предварительно изрядно поплевав на жёсткий брусок. Не свидание, конечно, но надо же нормально выглядеть.