Бабушка кемарила в кресле. После тяжёлого давешнего разговора она была уверена, что нескоро он теперь придёт. И вообще зря она, дура старая, забила ребёнку голову всей этой ерундой, ему бы сейчас про аттестат да про девиц думать, а тут такие откровения на его голову.

– Ба, – потрогал её за плечи внук, – ты спи, спи, я позже зайду! – погладил встрепенувшуюся было старушку по сухой руке и, убедившись, что она вновь заснула, отошёл.

«Надо бы на её костистые лапки варежки толковые купить, на рынке видел – из собачьей шерсти бабки продавали. Надо бы!»

И уже покрался было к выходу, но бабушка неожиданно проснулась.

– Уже уходишь, мальчик?.. Ещё бы, кто б меня выдержал, совсем тебя старуха заговорила. Не знаю, что это меня так на исповеди потянуло. – Бабушка растерянно и виновато смотрела из кокона старого пледа

– Да нет, ба, что ты. Просто думал, что ты отдыхаешь, – почти честно ответил внук.

– Ой, ну будет тебе, меня-то не проведёшь. – Серафима потянулась на кресле, распрямляя затёкшие ноги. – Уж и не вспомню, когда об этом разговаривала. Хотя нет – недавно от Общества еврейской культуры тимуровцы приходили. Не тимуровцы, конечно, это я шучу так неловко, не знаю я, как по-нынешнему это называется.

– Добровольцы? – уточнил Дайнис и подоткнул бабушке сползающий плед.

– Вот уж не знаю, добровольцы – в наше время это были те, которые на фронт первые шли, без повестки, и всякие повышенные трудовые обязательства на себя сами брали. А пусть бы и добровольцы – не важно. Гостинцев от общества принесли и ну расспрашивать.

– Рассказала? – Дайнис подтянул к себе стул и присел рядом.

– Да нет, Данчик, попыталась было, да не смогла. Это же не просто история, это путешествие в ад, а туда одной страшно, можно только за руку с кем-то. Может быть, поэтому ни маме твоей, ни тёте никогда так подробно не рассказывала. – Серафима задумалась о чём-то своём, видимо, горьком, глаза заволоклись слезами. – Очень я перед ними виновата – не дала им столько тепла и любви, сколько нужно детям. Я после всего пережитого уже и не человек-то была, а так, функция, станок. А надо было делать вид, что живая, ну раз уж выжила. На работу выходить, в кино иногда, в театр. Знаешь, я говорила с несколькими женщинами, которые, как и я, выжили, нас на сегодняшний день тут немного, двух рук хватит, чтобы пересчитать, кто-то умер уже, кто-то уехал.

– И что они?

– Странно, но с кем из них я ни говорила, почти все после войны жить кинулись на двести процентов, за себя, за своих, за годы страха. А я как будто разучилась жить, забыла, как это. Дед твой – ангел просто, он и это терпел, и дочерям нашим папой-мамой был и всегда приучал их меня жалеть и уважать.

– Хм, никогда бы не подумал, – удивился Дайнис. – Ты, наоборот, всегда мне такой живой казалась, бодрой, вечно спешила, но всегда успевала.

– Это к твоему рождению, мальчик, я оттаяла немного, а тут и пенсия подошла. Вот и получилось, что тебе я больше времени, любви и внимания уделила, чем обеим дочерям вместе взятым. Поэтому для меня разговор тот наш давний как нож острый был. Я уже отчаялась, что когда-нибудь мы к нему вернёмся, и не знаю, стала бы говорить, если бы ты в связи с моей национальностью спросил. А уж когда с упрёком к своей заговорил – не сдержалась. Сейчас модно стало виноватых по национальностям делить. Это раньше было: фашисты – убийцы. Или, наоборот, коммунисты, потому что в Сибирь ссылали, и всё такое. А теперь к этому непременно национальность приплести норовят. А мне важно…

Не дав бабушке закончить, Дайнис перебил:

– Ну ладно, вот же говорят сейчас «оккупанты», и это сразу ясно, что русские.

Серафима встрепенулась, выпрямилась, и даже слёзы, до этого стоявшие в глазах, исчезли, так и не пролившись. Стряхнув с плеч плед, она торжественно положила руки на колени и прямо в глаза внуку очень чётко и строго проговорила:

– Я тебе так скажу, Дайнис. Есть люди, есть нелюди. И если ты берёшься внутри национальности одних искать, будь добр, заметь и других. Потом сам решишь, с кем себя в один ряд ставить – с убийцами или с праведниками, и если уж упоминаешь убийц, не забудь про праведников. Благодаря им, праведникам, твоя мама родилась, а потом и ты, вот такой любопытный, на свет появился. Понял?

Дайнис покорно кивнул. Не то чтобы он точно уж сразу всё понял, но услышал и запомнил наверняка и наверняка будет об этом думать. Не рассчитывавшая на большее бабушка тут же смягчилась и знаком поманила к себе. Дайнис придвинул стул ещё ближе. Почти на ухо, как будто дома был кто-то ещё, кто мог подслушать, она тихо спросила его:

– Ну теперь уж и ты расскажи мне честно, что это у тебя вдруг интерес к истории Латвии и собственной генеалогии проснулся? На баррикадах шальным ветром надуло или в школе проходите?

Дайнис недолго поколебался, очень уж неожиданным оказался переход, но решил, что совсем уж надо быть гадом, чтоб ответить на бабушкину откровенность враньём.

– Ну, можно сказать, и на баррикадах. Хотя и на шальной ветер Дина тоже похожа.

Бабуля же вдруг оживилась, глаза задорно заблестели, аж на кресле нетерпеливо заёрзала.

– Ах вот оно что! Ну-ка ну-ка, скажи мне, друг любезный, как фамилия твоей принцессы? Может, знаю?

Парень хотел было фыркнуть, но, взглянув на бабушку, не смог сдержать улыбки – своей всклокоченной любопытностью она напоминала воронёнка, впервые увидевшего бабочку или какую осу. Ответил мягко:

– Да откуда, ба? Они всё-таки профессоры, библиотека во всю стену.

Не тут-то было. Сдаваться Серафима не собиралась, во всяком случае точно не так легко.

– Профессора! Да и тоже мне невидаль, у нас дома такая была, – бодро парировала она. – Да и во многих еврейских домах. А что знать могу – не удивляйся, после войны нас, коренных латвийских евреев, так мало осталось, что кого ни поскобли – знакомый, а то и дальний родственник. Вон, в Либаве[15] после войны вообще девять человек из всех евреев города осталось. В Риге побольше, конечно, а всё равно мало. Так из какого дома девушка?

Парень напрягся.

– Ну, это я старорежимно спросила, так у нас принято было. В смысле, из какой семьи, как фамилия?

– Фридмане, – отмахнулся Дайнис. – Ба, знаешь, что странно?

– Ну?

– Ты не заметила, мы сегодня впервые в жизни говорим «у нас», «у вас», как будто мы разные. Вроде твоё «у нас» – это про евреев, хотя я всю жизнь думал, что ты латышка. А про меня ты говоришь «у вас» так, как будто я к твоему «мы» вообще никакого отношения не имею.

Сложив руки на груди, бабушка пытливо посмотрела на внука. Сперва её взгляд побродил по его лицу, потом добрался до глаз и, как показалось парню, проник даже глубже.

– А ты имеешь?

Дайнису стало не по себе.

– Так-то нет, я латыш и, оттого что у меня обнаружилась четверть какой-то другой крови, даже если бы и русской, я им быть не перестану. Мало ли что в ком намешано, вон у отца мама полячка, но он решил, что он латыш – значит, латыш.

– Ну вот ты и ответил. Поэтому так и получается, что есть «ваши» и «наши». Только сложно тебе будет с Диной. Но тут я тебе пригожусь.

– Как?

– Увидишь, приводи. Давненько я с еврейскими девочками не общалась, мне это большую радость доставит. И тебе поможет. Ей, наверное, тоже приятно – повыкосила эта война еврейских бабушек, может, и я на что сгожусь. Это случайно не Рувы Фридмана внучка?

– Бабуль, ну откуда я знаю? Мне надо было прямо в гостях родословную выспрашивать?

– Родословная – у собак, у людей генеалогическое древо. Эх, в те времена, когда Латвия поставляла масло в Голландию… – мечтательно начала Серафима.

– …и было это настоящее вкусное жирное масло, жёлтое и ароматное, а не белый обмылок с водой, ага, – закатив глаза, процедил парень. – Бабуль, ну сколько можно? Ты всегда, как вспоминаешь времена Латвийской республики, не можешь не упомянуть масло.

Дайнис всё сильнее хотел ретироваться. Пальцы левой руки сами потянулись похрустеть костяшками правой, старушка, услышав неприятный звук, поёжилась.

– Ты прав. Хотя масло и впрямь загляденье было… Так вот, тогда у нас вовсе не считалось зазорным при знакомстве спросить, какая семья, кто кому родня, понять, свои ли, – примирительно пояснила Серафима.

– Вот удивляюсь я. Нет, правда, не понимаю. Вас и так мало всегда было, а вы и среди этого мала на своих и не своих делились?

– Эх, нам тогда казалось, что нас много, – вздохнула она. – Нам часто кажется, что нас много. Так много, что можем позволить себе делиться на своих и чужих. На тех, кто ходит в синагогу, и тех, кто пейсы сбрил, на буржуев и бедняков, на сионистов и коммунистов. А когда нам кажется, что нас много, мы начинаем разделяться, а потом и получается, что нас становится мало. И наоборот, когда, казалось бы, всё, мы пропали, уничтожены под корень, а хватает сил объединиться – и спасаемся. Не по одному, всем народом. Ты что думаешь, Холокост этот – первый раз, когда нас хотели уничтожить?

– Не знаю.

– Вот приходите ко мне с девочкой под Пурим, расскажу вам историю про Холокост, которого не случилось. Про него даже книга есть – «Мегилат Эстер». Интересно, Дина твоя знает про такую? Если Фридмана внучка, то не факт, тот ещё в двадцатые сотворил… – Серафима осеклась.

– Что? – поднял бровь внук.

– Дикость невиданную. Тогда многие от религии отошли, и отец мой не был особенно набожным, в синагогу только по субботам ходил и в праздники. И многие так. Но Рувин дальше всех пошёл. Выучился на адвоката. Ладно, большое дело, наш папа тоже был адвокатом. Только кипа у Рувина сперва под студенческой фуражкой потерялась, а закончил учёбу, фуражку вовсе снял, так с босой головой и ходил. Родители ему пеняли, да что пенять, детей воспитывать надо, а они упустили, причём всех троих. Мама там фифа такая была, всё по модисткам да по салонам бегала, муж весь в работе – вот и проглядели.

– Спились? – скорее утвердил, чем спросил Дайнис.

– Кто? – подпрыгнула Серафима.

– Дети! Ты же говоришь – проглядели.

– Майн гот, ну не настолько же! Просто связались все дети с разными компаниями, Рува хоть выучился, сёстры нет – одна с сионистами снюхалась, другая – вообще с коммунистами. Отец – лесопромышленник, по-нынешнему – буржуй, тогда со стыда бы сгорел, но гореть уже было нечему и так чуть без сына не остался. Мало тому показалось от всего еврейского отойти, он ещё и креститься решил, мол, все люди братья, а для карьеры и жизни в современном цивилизованном обществе это куда полезнее, чем дремучее еврейское мракобесие. Отец от такой новости чуть в траур по сыну не сел, мать отговорила.

Дайнис слушал бабушкину историю как какую-то сагу. Даже если это история не абстрактной семьи, а вполне конкретной Дининой, со стороны всё равно выглядит как индийское кино, да ещё с кучей непонятных слов и фактов.

– Бабушка, – примирительно сказал он. – Слу, ну в самом деле. Ну при всём уважении, вот как ты всё это можешь знать? Ну, признайся, ведь придумала немножко для красоты истории, как сказки мне в детстве придумывала.

– Отнюдь, – обиженно поджала губы Серафима. – Я дружила с младшей дочкой этой семьи. Той, что с сионистом потом в Палестину убежала.

– А это кто, сионисты?

– Ох, ну и темы мы с тобой сегодня поднимаем, – притворно проворчала Серафима, не скрывая явного удовольствия от их разговора: надо же, какими вещами заинтересовался парень, дожила. – Ну, коротко, это евреи, уверенные, что жить наши люди должны только на Святой земле. Теперь это Израиль, а тогда называлось Палестиной. Вот в эту самую Палестину младшая и сбежала со своим сионистом. Без родительского благословения и хупы[16].

– М?

– Свадьбы еврейской, под балдахином.

Дайнис пожал плечами.

– Не понимаю я этой трагедии. Ну уехала и уехала, с коммунистами так с коммунистами, крестился так крестился – кому какое дело?

– Ну так сразу не объяснишь. Если тебе интересно, в другой раз подробнее расскажу. А продолжая сагу Фридманов, так уж по иронии судьбы вышло, что обе дочери-еврейки спаслись. А вот кого немцы в гетто загнали, а потом в сорок первом расстреляли, – так это Рональда. Так нарядно Рувин после крещения назвался. Не помогло оно ему.

– Странно. Вроде Дина упоминала, что один её дед крестился. Только как она тогда могла родиться, если деда ещё в сорок первом расстреляли?

– Ну тогда, скорее всего, это он. Да, расстреляли его. Но он ещё в середине тридцатых не то чтоб на путь истинный вернулся, но женился, всем на удивление, на еврейке. В сороковом русские пришли, Фридман и к новой власти пристроился. Родителей его обобрали и в Сибирь выслали, в тех же скотных вагонах, что и моих, а он юридическим консультантом при чём-то важном советском стал. Это угробило его, но помогло отправить семью.

В конце июня сорок первого товарищи, спешно убегая, оставили его сторожить это своё что-то важное, вроде какой-то архив. Недостаточно важный, чтоб увезти с собой, но достаточно, чтоб охранника при нём оставить. А может, просто не хотели с собой этого чужака брать. Фридман не отказался, он уже тогда смекнул, что, если товарищи вернутся, он им архивы сбережённые отдаст – и в дамки, продвижение по службе, а может, даже квартиру дадут, ими же отобранную. А если не вернутся, а немцы придут, он эти архивы им, битте, и диплом берлинский в придачу, и всё на прекраснейшем немецком. Ну не откажутся же от такого ценного специалиста! Так что поохранять согласился, но за это жене с сыном выхлопотал бронь на поезд, что шёл на восток. Проводил их и с лёгким сердцем вернулся новую власть дожидаться. Наверное, с лёгким сердцем четыре месяца спустя на расстрел в Румбулу шёл, думал, что хотя бы своих успел спасти.

– Не пригодился немцам архив?

– Да шут их знает. По описи приняли, данке шон отвесили, а месяц спустя в гетто препроводили. Такой был транзит к расстрельным рвам, – грустно усмехнулась Серафима.

– Но своих же спас? – уточнил внук.

– Не совсем. Там тоже трагическая история вышла, не случалось в войну других. Где-то под Двинском разбомбило их поезд, жену убило, шестилетнего сына контузило. Кто-то подобрал, оказался он на неоккупированной территории, где-то в российской глубинке, в детдоме. Точнее не знаю. Слышала только, что уже в пятидесятые разыскала его та сестра отца, что с коммунистами в своё время убежала. Она после войны вернулась в Латвию, начала племянника искать, нашла, в Ригу привезла, и вырастили они с мужем парня. Своих детей у них не было, пока испанским и прочим товарищам светлое будущее строили, было не до того, наверное. Ну вот такая история про Фридманов. Если это те, конечно.

– Подожди, а как мальчика того звали? – встрепенулся Дайнис. В нём проснулся почти охотничий интерес, ведь если это и правда история семьи Дины…

Серафима же наоборот притомилась и отвечала через едва сдерживаемую зевоту:

– Сына Рувина?

– Ну да, бабуль, да.

– Вот чего не знаю, того не знаю. А вообще я много всяких разных историй помню, так что приводи свою девочку – не подведу. И знаешь ещё что? Ты уж не обижайся, внучек, но мне бы поспать сейчас. Помоги до тахты дойти и дверь на шлепер захлопни, хорошо? И вот ещё что – как девочку затеешься привести – заранее непременно сам забеги, предупреди меня, я шарлотку испеку. Как ты в детстве любил.