По лестнице Дайнис чуть ли не скатился – так нестерпимо захотелось на воздух и побыть одному. Из подъезда выскочил как ошпаренный, так же ошпаренно шарахнулась от него бабушкина придомная кошка. Судорожно засунув руку в карман, парень сперва наткнулся на ещё утром заботливо завёрнутый мамой в салфетку бутерброд с колбасой и лишь потом нащупал пачку «Космоса». Наклонился и положил колбасу в пустую консервную банку, служившую кошке миской. Совершенно автоматически, не чувствуя вкуса, сжевал оставшийся хлеб с маслом, потом, так же не чувствуя вкуса, выкурил сигарету. И ещё одну. И ещё. Этак скоро кончатся все, а купить уже негде, закрыто всё к чертям собачьим. В совершенно расстроенных чувствах парень зашагал домой.

Шёл обычным маршрутом, привычными длинными шагами, как обычно, глядя перед собой, необычным было окружающее. Он вдруг понял, что идёт не мимо с детства знакомых домов, а как будто мимо самого себя. В голове было много вопросов к предкам, жалости и упрёков. Вместо кварталов по сторонам мелькали истории из детства, память явно решила поработать против него и как назло подкидывала неприятные эпизоды. Первым кварталом промелькнул случай на хуторе прабабушки Скайдрите. Прадед к тому времени уже помер, они с родителями как-то приехали навестить старушку, и он, пацан лет шести, зная, где у прабабки хранятся баранки к чаю, стырил их и в сенях, пока никто не видит, сжевал всю связку сам. Скайдрите на кухне хлопотала, услышав подозрительное хрумканье, выглянула в сени и при виде этой сцены укоризненно покачала головой, погрозила пальцем и сказала: «Ну как же так, сынок, ну взял бы одну-две, но как же с другими совсем не поделиться?» «Сынок» же, оценив диспозицию – тощенькая подслеповатая бабка с клюкой и не по годам рослый и крепенький он, – сжал плотный кулачок и, процедив сквозь зубы: «Родителям расскажешь – во будет!» – поднёс его к носу и так тишайшей, а тут ещё и опешившей Скайдрите.

Перекрёсток. Светофор. Фух, перевести дух. Перешёл и замелькал справа тот жидёнок с плеером, стоит, жмётся. Дайнис мимо него идёт, не нужен ему его плеер, чушь это всё, ребячество какое-то, а слева бабушка Сима вдруг спрашивает, мол, а что было бы, если б он узнал, что он еврей. Свою фразу он вспомнил дословно. «Я? Если бы я казался жидом? Пошёл бы к Даугаве и утопился!»

Ерунда какая-то. Остановился, посмотрел туда, откуда бабушкин голос слышался, – липа молодая стоит. Ветра нет, а она качается. Бред какой-то. А может, и вправду бред, ведь знобит же. А, нет, не качается дерево, это подслеповатый фонарь качается, вот и кажется. И чего он качается, если ветра нет? Делать, что ли, нечего? Засунул руки в карманы, вжал голову в воротник, пошёл дальше, уже менее бодро. Идти становилось всё труднее, начало покалывать в боку, как у тех задохликов, которые после первого круга на школьном стадионе начинали держаться за живот.

Утонуть в Даугаве казалось ему в тот момент меньшей из бед. «А что, собственно, случилось? – пытался он себя успокоить. – Да ничего особенного, – раздражённо ответил сам себе. – Просто мне всю жизнь врали. Вроде как для меня же и старались, ага. Вон, тайны у них какие. Может, лучше было бы и не знать? Ну раз я вырос как вырос – латышом, патриотом. Кто я теперь? Еврей, что ли? А отец, видно, знал, поэтому и подколки его всякие были, намёки. Зачем тогда говорил мне: „Ты, сынок, настоящий латыш. За тобой будущее этой страны, когда мы вернём её независимость“. Деды почему молчали? Да, с Диной это еврейство типа даже удачно, теперь мы вроде как в одной лодке. Хотя нет, совсем нет, в её лодке я чужой и в старой своей лодке теперь тоже».

Ещё один переход. Сил идти совсем не осталось, и глаза слипаются, уснуть бы прямо здесь, на скамейке. Нет, мать будет волноваться, да и до дома уже недалеко, надо поднапрячься. Дина, ну хоть ты не подведи, а?

Как по заказу вспомнил Дину. Со всеми подробностями – и с теми, которые уже знал, и с теми, которые лишь мечтал узнать. Лицо и уши горели. Вдруг подумал: «А лёд-то на Даугаве сейчас тонкий, как глазурь на булочке, вон, снега почти нет, каша одна. По такому льду пройти несколько метров – и вполне можно провалиться. Вот так и может сбыться та глупость». Из последних сил толкнул дверь подъезда, еле попал в замочную скважину квартирной двери. В квартире тихо и темно, не дождавшись, мама пошла спать. Вот и хорошо, не придётся обмениваться приветствиями, какими-то фразами. Любое слово казалось Дайнису лишним и тягостным. Скинул с плеч куртку, свалилась как гора, ногой об ногу стряхнул ботинки, уже по дороге в свою комнату выпростался из свитера и обессиленный упал на кровать, прямо в джинсах, которые обычно бережно развешивал на спинке стула.

– Колени вытянутся, – сказал сам себе маминым голосом.

– Ну и по… – ответил своим.

Отключился моментально. Спал он обычно крепко, без снов, но если уж сны случались – интересные были ужасно, хоть сценарий пиши. Только запоминал он их нечасто, да и толку запоминать, ведь кому расскажешь – засмеют. Этот сон он запомнил крепко, такое Оле Лукойе ему раньше не приносил.

Вечер, они с Рихардом и ещё несколькими ребятами из класса идут по главной улице, по Ленина. Рихард матерится на сраного этого вождя пролетариата, мол, всю жизнь нашим предкам загубил, чёрт картавый, другой тоже что-то бу-бу-бу, сам он, Дайнис, вдруг про масло начинает. Дескать, вот при первой республике было масло, а теперь говно какое-то, и мы как скот должны это жрать. Надоело, хватит. И тут как раз проходят они мимо углового дома, там, где КГБ, Дайнис язык прикусил, как учили, а парни подначивают: «Ага, зассал?» и локтями обидно толкают. Тогда он, чтобы всем доказать, достает из кармана зажигалку и говорит: «Это я-то зассал? Вот сейчас посмотрим!», подходит к первому же висящему на улице флагу и спрашивает: «Ну, кому не слабо?» и зажигалкой недвусмысленно чиркает. Парни мнутся-жмутся, Рихард говорит: «О, мой дом совсем близко, меня мать ждёт!» – и наутёк, прямо через проезжую часть, чудо, что под машину не попал. Остальные говорят разное, один – что за такое сесть можно, а у него отец алкаш и сестра маленькая, ему о матери заботиться надо, другой – что он по росту не дотянется. В общем, у всех причины. А Дайнис берёт зажигалку, пламя второй рукой от ветра прикрывает и орёт: «Я Прометей, я принёс вам праведный огонь, я вас спасу!», а дальше неразборчиво, потому что откуда-то вдруг миллион народу набежало и все орут: «Ура!», «Герой» и прочее духоподъёмное. Ну, он, Дайнис, стало быть, и запалил.

А потом сразу утро, и сидят они на узкой и дико неудобной скамье в какой-то комнате с очень низким потолком, сыро там до жути, мышами воняет и окошко наверху малюсенькое, еле свет пропускает. Он там с теми пацанами сидит, с которыми вчера куражились, Рихарда с ними нет. Вдруг видят, по коридору идёт он, красавец, в костюме парадном, нарядный, как на школьном выпускном. Рядом с ним не то солдаты, не то менты, в форме какие-то. Один из ребят его спрашивает: «Что за фигня, Ричи? Чего ты не с нами, и где мы вообще?» А тот и отвечает: «Я вам, засранцам, не Ричи, а Рихард Карлович, внук заслуженного пенсионера союзного значения, славного латышского стрелка. А вы, крысята, где вам и положено – в здании КГБ, отсюда лучший вид в городе – до Сибири видно!», хохочет и проходит мимо, они с товарищами в форме заходят в кабинет и начинают туда ребят по одному вызывать. До него, Дайниса, очередь доходит, он в кабинет входит, а там портрет Ленина на всю стену. И начинают его распекать, мол, а ну-ка, теперь в глаза Ильичу посмотри и повтори эту гадость про чёрта картавого. Дайнис в изумлении, это ж Рихард сказал, не я, а они все хором ржут. Потом самый старший и говорит, мол, вариант у тебя, парень, один. Если, конечно, на зону машкой поехать не хочешь. Какой вариант? Да очень простой. Повестку небось получал? Получал. А на призывной чего не явился, медкомиссию пройти? Думал, власть переменилась? А вот тебе – выкуси, и лапкой своей короткопалой, жирненькой, показывает Дайнису выразительный кукиш, аж плюнул на него предварительно, для убедительности. Вэлкам в штрафбат, кровью искупать будешь, падла националистическая. Дайнис думает: «Ну попал! Хоть к Даугаве беги топи…» – и тут его осеняет.

– Хрена вам, – говорит, – дорогие товарищи. Я, между прочим, еврей, так что служить я буду только в армии Израиля. Не верите – спросите мою бабушку. Всем гудбай!

Дверь ногой открывает и выходит, мимо опешивших товарищей по коридору идёт, голова поднята, никто к нему обратиться не смеет. Идёт и сам думает: «А чего это я им гудбай сказал. Надо было по-израильски сказать. Надо Динку спросить, как по-израильски гудбай». И тут вспомнил, Дина же там, под пулями, спасения ждёт. Помчался к Бастионной горке, утро вдруг в вечер переметнулось, там пули, все дела. Он её сразу увидел, она к нему кинулась, он её через плечо перекинул, как сноп сена, и как рванёт оттуда. Бежать совсем не тяжело, девушка лёгкая, хоть она и ноет: брось меня, сам убегай. А он ей, как от бабушки в детстве слышал: «Своя ноша не тянет», – и несётся что есть духу. До границы города добежал, табличка «Рига» перечёркнута, а он не останавливается и дальше бежит, уже второе дыхание открылось, третье, десятое. День мелькает, ночь, день, ночь, она его спрашивает: «Любимый, когда мы остановимся? Куда бежим?» Вот дурочка, какая разница, куда и сколько бежать, если ты любимый. Справа-слева города мелькают, страны, поля, луга, потом горы начались. Подбегает он к горе и загадывает: «Вот смогу на эту гору забраться – Дина со мной останется, здесь и будем жить, нет – только на себя пенять и буду, но не пропаду – на хутор прадедов вернусь, буду на земле жить, земля не подводит». Побежал в гору, сперва ничего, потом всё тяжелее и тяжелее. В какой-то момент Дина потребовала:

– А ну-ка, спусти меня на землю!

Он ей:

– Да мне не тяжело.

А она ни в какую.

– Как ты не понимаешь, что я сама хочу свой путь проделать, ты за меня не можешь и не должен.

И ещё что-то не то возвышенное, не то патриотическое, Дайнис не запомнил, потому что плечо, где Дина лежала, начало трястись, наверное, она там брыкаться стала. Оказалось, что уже полдень и мама трясёт его за плечо. Последнее, что он успел ухватить перед тем, как окончательно проснуться, это то, как опустил Дину на землю, ну как на землю – на камни, горы же, перед каждым шагом надо смотреть куда ногу ставишь, только поставил – а она как припустила в гору, обогнала, уже выше него бежит, оборачивается к нему и кричит. «Встретимся в Израиле!» – кричит и рукой так машет, мол, догоняй, волоки уже скорее свою малолетнюю задницу. А ему как назло на лицо что-то упало, дорогу не видно. Захотел стряхнуть – оказалось, что это мокрое полотенце. Вполне себе настоящее, реальней некуда, вон на бирке цифры, вышитые мамой, чтоб в районной химчистке не скоммуниздили.

Выяснилось, что всю ночь он вскрикивал и дёргался, то в жару метался, то холодной испариной покрывался и дрожал. Слышать это от мамы было странно, потому что чувствовал себя парень прекрасно, настроение хорошее, сил – хоть вагоны иди разгружать или девушек в горы таскать. Убедившись, что сын в порядке, мама убежала на работу, оставив ему на кухонном столе яичницу и его любимые гренки с сахаром. Однако, едва приступив к завтраку, Дайнис вдруг разом вспомнил вчерашний вечер и разговор с бабушкой. Бодрость от странного, но в общем приятного сна улетучилась, как не было, сменившись озабоченностью. Как жить с этой новой информацией и надо ли вообще с ней что-то делать? Потому что если да – похоже, придётся полностью перепахать всю свою прошлую жизнь. Но можно же жить как будто ничего не случилось и не узналось. А можно ли? Некстати вспомнился вопрос-обещание зайти к бабушке завтра, то есть уже совсем сегодня. Доел с удовольствием, вышел без особого энтузиазма. Неудобно, сам предложил. Вышел из подъезда, вспомнил, что забыл ключ от бабушкиной норы. Вернулся, взял ключ, состроил зеркалу рожу. Получилось очень прикольно, аж повеселело.